Под черным крестом. Книга Вторая. Земля непокорённых

— Возможно.

— Тогда зачем оставлять?

— Потому что река не закончится после нашей войны.

Среди отпущенных лодочников оказался крещёный прусс. Он попросил вернуть небольшой свёрток железных инструментов, купленных для семьи.

— Всё было на лодке врага, — возразил один из людей Вайсбута.

— Лодка не враг.

Сам услышал, насколько это похоже на отцовские слова.

К осени 1247 года на север прибыли новые западные крестоносцы. Для них Пруссия была походом, а не домом. Они спрашивали, где враг, и меньше думали, где взять овёс. Диетрих заставлял сначала считать еду и лошадей.

С усилением Орден смог действовать активнее в Помезании и овладеть важным укреплённым пунктом Кирс, связанным с будущим Христбургом. Но захватить место означало немедленно задать следующий вопрос: сколько людей оставить и как их кормить.

Снова река.

Вайсбут услышал о Кирсе у костра. Один из мешков муки рядом был когда-то снят с лодки. Другой груз дошёл, и, возможно, из него ели люди, которые теперь удерживали новое укрепление.

Каждый мешок имел продолжение.

Перед зимой ушёл последний большой груз. У берега уже появлялся тонкий лёд. Купец спросил, что делать, если река встанет раньше.

— Возвращайся.

— Если не смогу?

— Останавливайся.

— Где?

Диетрих пожал плечами.

— Очень точный приказ.

Груз дошёл.

Христиан стоял у зимней Вислы и смотрел, как лёд схватывает край. Стена отделяла. Река заставляла договариваться даже тех, кто хотел друг друга убить.

Именно поэтому за неё спорили сильнее, чем за многие стены.

К зиме Диетрих собрал несколько расчётов стоимости речных перевозок. Писарь удивился: великие люди обычно интересовались правом пошлины, а не тем, сколько овса съедает охрана лодок.

— Право, которое делает торговлю невозможной, скоро перестаёт приносить доход, — сказал Диетрих.

Купец, споривший с ним всё лето, подтвердил иначе: если сопровождение съедает стоимость груза, он повезёт товар туда, где меньше прав и больше прибыли.

Тулве услышал и сказал:

— Наконец магистр учится торговле.

— Скажу ему.

— Не надо. Поднимет пошлину за обучение.

На противоположном берегу Вайсбут тоже считал цену. После захваченных лодок Орден стал посылать больше охраны. Значит, нападение удалось даже там, где груз позже прошёл. Но больше охраны означало больше людей, которых Орден должен кормить, и больше вооружённых на реке. Каждая сторона увеличивала цену другой и одновременно цену самой себе.

Висла не выбирала победителя. Она только заставляла обоих считать.

ГЛАВА 15

МИР СО СВЯТОПОЛКОМ

Мир начался с двух списков.

У людей Святополка — разорённые места, задержанные суда, спорные пошлины, вмешательство Ордена в дела княжеской семьи. У Ордена — убитые братья, обозы, помощь восставшим, нападения на Висле.

Если положить списки рядом, выходило, что каждый только отвечал.

Папский легат Яков Льежский слушал обе стороны и раздражал обе одинаково. Когда представитель Ордена в третий раз начал исправлять чужой рассказ, легат сказал:

— Если будем исправлять каждое слово, закончим после Страшного суда. Попробуем до зимы.

К 1248 году конфликт стал слишком дорогим. Орден получил подкрепления с запада и не исчез. Святополк всё ещё мог наносить большой ущерб, но не мог одним ударом убрать крепости с Вислы. Орден не мог убрать с реки самого Святополка — христианского князя, соседа, человека с династией и собственными правами.

Слово «сосед» постепенно становилось важнее слова «враг».

Отдельным узлом был Мстивой, сын Святополка, много лет находившийся у Ордена как заложник. Князь не начинал разговор с него. Именно поэтому все понимали, насколько вопрос важен.

— Сына вернут? — спросил он Якова.

— Если будет мир.

— Я уже слышал это.

— Тогда мира не было.

Святополк отвернулся к окну.

— Они думают, я ослаб.

— А ты ослаб?

— Я спросил, что думают они.

— Тогда спроси их.

— Ты неприятный посредник.

— Хороший посредник неприятен обеим сторонам.

Папское давление тоже имело значение. Долгое участие Святополка на стороне восставших против Ордена становилось для христианского князя всё труднее оправдывать перед курией. Но сводить мир только к давлению было бы неверно: торговля страдала, Висла дорожала, люди уставали, семейный конфликт с Самбором не исчезал.

Яков задавал каждой стороне один вопрос:

— Что вам действительно нужно для мира, без чего его не будет?

Не всё, чего хочется. Только необходимое.

Списки начали сокращаться.

Ордену — свободнее движение, прекращение княжеской поддержки вооружённых действий, гарантии дорог и соглашений.

Святополку — безопасность владений, решение вопросов заложников, отказ от части требований, восстановление нормального прохода торговли.

Когда оба списка поместились на одном листе, мир впервые стал физически возможен.

Тулве узнал о переговорах по цене соли.

— Упала, — сказал он Христиану.

— И?

— Купцы думают, что Висла станет безопаснее.

— Рынок знает раньше нас?

— Иногда.

Вайсбут услышал иначе: Святополк бросает пруссов ради сына.

— Значит, продал нас.

Гиртас спросил:

— Он обещал умереть за тебя?

Вайсбут не ответил.

Тулве позже сказал сыну почти то же:

— Двое могут идти одной дорогой до развилки и не иметь один дом.

— Он помогал.

— Да.

— Значит, наша война.

— Нет. Его война пересекалась с твоей.

Это было обиднее, чем слово «предательство», потому что труднее опровергалось.

В ноябре 1248 года соглашение состоялось. Мстивой вернулся к отцу. Когда они встретились, Святополк сказал:

— Худой.

Сын посмотрел.

— Ты тоже.

Позднее Мстивой спросил:

— Стоило?

Святополк долго молчал.

— В начале я думал: если уступлю один раз, придётся уступать всегда. Теперь знаю: если воевать всегда, можно потерять то, что хотел защитить.

В Торне мир не праздновали как победу.

Христиан спросил Диетриха:

— Колокол? Праздник?

— Восстание закончилось?

— Нет.

— Тогда какой праздник?

Мир со Святополком был миром со Святополком. Не с Пруссией.

Но Висла действительно изменилась. Не стала безопасной — стала легче. Купцы вернулись. На одной переправе люди Святополка и торнские торговцы два часа спорили о плате и никто не погиб.

Тулве сказал:

— Значит, мир.

— Потому что спорят?

— Потому что торговались, а не стреляли.

Для Вайсбута новость означала другое: Орден сможет меньше смотреть на запад и больше на прусские земли.

— Теперь будет хуже, — сказал Гиртас.

Вайсбут впервые увидел в нём настоящую тревогу.

Зимой Матвей встретил на дороге людей Святополка. Раньше рука легла бы на меч. Теперь они просто прошли мимо.

Маленькая перемена.

Из таких вещей и складывался мир.

На столе у Диетриха уже лежали другие бумаги: права крещёных пруссов, наследование, суд, церковь, служба.

Христиан спросил:

— Опять мир?

— Пока слова.

— Всё начинается со слов.

— Война тоже.

За окном шёл снег. Следующим соглашением нельзя было написать: «Пруссия покорилась».

Нужно было попытаться объяснить, как будут жить люди, которые ещё вчера убивали друг друга.

После возвращения Мстивоя в доме Святополка долго не говорили о его плене подробно. Слишком многое нельзя было вернуть простым разговором. Сын знал людей Ордена не как далёких врагов, а как тех, рядом с кем прожил годы; отец видел в них противника, удерживавшего его ребёнка. Эта разница останется между ними.

Однажды Мстивой спросил:

— Ты снова начнёшь, если они нарушат?

Святополк ответил:

— Если надо.

— Тогда чем этот мир отличается от передышки?

Князь подумал.

— Тем, что теперь нарушение надо будет назвать нарушением, а не просто продолжением войны.

Это казалось слабой разницей. На деле она была огромной. Пока идёт война, каждый удар ожидаем. После мира удар требует нового объяснения и новой ответственности.

Яков Льежский именно этого и добивался: не обещания, что никто никогда больше не ударит, а прекращения состояния, в котором любой удар заранее считается законным продолжением общего конфликта.

Вайсбут этой тонкости ещё не принимал. Но даже он заметил: после мира Святополка на Висле стало меньше вооружённых людей, которые могли назвать свой удар частью княжеской войны. Теперь каждый отряд должен был отвечать за себя чаще, чем раньше.

ГЛАВА 16

ХРИСТБУРГ

Матвей не поверил, когда услышал, что в новом соглашении есть дочери.

Не женщины вообще. Именно дочери как наследницы.

— Моя?

— Если у тебя есть дочь — да.

Он смотрел на лежавшую у Христиана копию.

— Теперь?

— Если условия будут действовать.

— А раньше?

Христиан ответил честно:

— Раньше у тебя не было этой строки.

— И сейчас строка у тебя, не у меня.

Матвей говорил не о копии. Право существовало только там, где завтра найдётся человек, готовый признать его.

В феврале 1249 года в Христбурге пытались превратить прекращение части войны в правила. Место само было символом двусмысленности: новое орденское укрепление в Помезании, где ещё недавно шла война.

Яков Льежский уже не верил слову «пруссы» без уточнения. Какие земли? Какие представители? Крещёные или нет? Кто участвовал в восстании, кто только жил рядом?

Особенно важным было положение неофитов — крещёных пруссов. Папская сторона не могла принять мысль, что крещение автоматически превращает человека в зависимого от Ордена. Если новая вера означает потерю земли и свободы, миссия сама разрушает собственный смысл.

Первым большим спором стало имущество.

Кто наследует после смерти? Сын? Дочь? Брат? Сестра? Можно ли продавать, покупать, завещать? Вопросы казались мелкими только человеку без земли.

Один прусский представитель упорно возвращался к дочерям. Орденский брат заметил, что у пруссов такое наследование не было универсальным древним обычаем.

Яков ответил:

— Тогда не будем писать, будто было всегда. Запишем право, которое признаётся теперь.

Дальше — суд. Возможность не только жаловаться, но и отвечать по делу. Обсуждалось использование понятных местным христианам правовых форм, в том числе польского права.

Диетрих спросил:

— Почему именно оно?

Люди отвечали просто: знают, видели, понимают, чего ожидать.

— Если человек должен прийти в суд, полезно, чтобы понимал, что там происходит, — сказал Диетрих.

Матвей приехал позже, не как представитель всей земли, а как человек, которому Христиан хотел дать услышать условия.

Когда дошли до наследования, Матвей спросил:

— Если отец умер до договора?

Потом хуже:

— А Сурва? Он некрещёный.

Право соглашения относилось прежде всего к крещёным и верным христианам. Отец один, поле одно, братьев двое — положение разное.

Матвей долго смотрел на Христиана.

— Значит, бумага делит иначе, чем отец.

— Да.

Религиозные требования были не менее конкретны: христианский брак, христианское погребение, отказ от практик, которые Церковь считала несовместимыми с крещением. Яков признавал, что перемена трудна, но не считал веру предметом торга после того, как человек назвал себя христианином.

Отдельно договор предусматривал строительство церквей — особенно в Помезании, также в Вармии и Натангии. Христиан любил эту конкретность. Вера должна где-то происходить: нужен алтарь, крыша, священник, кладбище, дорога к храму.

Документ содержал не только требования к пруссам. В нём звучали и их жалобы на Орден: обещанная свобода и пастырская забота не всегда соответствовали действительности.

Один брат возмутился:

— Получается, виноваты мы.

Диетрих ответил:

— Иногда.

— Это будут читать.

— Тогда осторожнее делай то, о чём не хочешь читать.

Военная обязанность была другой стороной признанных прав. Крещёные пруссы должны были служить новому порядку, выходить в поход при призыве, не помогать врагам Ордена.

Матвей усмехнулся.

— Если Сурва крестится, вы дадите ему право на землю, а потом сможете послать против людей, с которыми он сейчас воюет?

— Да, — после паузы ответил Христиан.

— Хороший договор.

— Хотел права без обязанностей?

— Хотел понять цену.

Тулве, услышав условия, сказал:

— Если Сурва крестится ради поля, когда поле отнимут, что останется от его креста?

Матвей передал эту мысль брату, когда они встретились у старого хозяйства.

— Я не буду креститься ради суда, — сказал Сурва.

— И не надо. Если когда-нибудь крестишься, делай потому, что веришь.

— Священник научил?

— Торговец.

Сурва смеялся долго.

После подтверждения соглашения Тулве сказал Христиану:

— Хороший договор.

— Правда?

— Если исполнят. Пока хороший пергамент.

Первые последствия выглядели скучно. Писари делали копии. Люди спрашивали о наследстве. Женщина, чей муж погиб, потребовала записать, что поле сохраняется за её малолетним сыном, хотя родственник временно его обрабатывает. Родственник не считал себя вором — он действительно кормил семью. Решение закрепило права ребёнка и долю урожая за работу.

Матвей спросил:

— Это договор работает?

— Сегодня — да.

Он сам вскоре спорил о военной службе. Его попросили на два дня охраны дороги.

— Мир?

— Говорят.

— Тогда почему с оружием?

Жене он не смог ответить хорошо.

Вайсбут слушал пересказ условий у костра. Один человек из Помезании сказал, что вернётся домой — у него две дочери, и теперь он хочет проверить, действительно ли право будет признано.

— Значит, прекращаешь из-за дочери?

— Именно из-за неё.

— А Орден останется.

— Да.

— Тогда за что воевали?

— Чтобы он не мог делать с нами всё, что хочет.

— И теперь не сможет?

— Не всё. Если нарушит, я смогу сказать: вы нарушили то, что сами признали.

— Испугаются бумаги?

— Не знаю. А твой меч заставил их уйти?

Вайсбут не ответил.

Позднее Гиртас спросил:

— Если будут исполнять, ты прекратишь?

Вайсбут молчал. Это был первый раз, когда он допустил такое «если» всерьёз.

Весной Матвей стоял на отцовском поле. Договор не изменил землю. Но теперь к старому ответу «потому что отец пахал» добавился новый: «потому что вы сами признали моё право».

На другом краю появился Сурва.

— Твоё поле?

Матвей посмотрел.

— Наше.

— В договоре так?

— Нет. Отец был раньше.

Оба засмеялись.

Этот закон они пока понимали одинаково.

После заключения соглашения в Христбурге у Христиана появилось новое раздражение: люди начали ссылаться на договор, не зная текста. Один утверждал, что теперь вся служба отменена. Другой — что Орден обязан вернуть любую землю, которой когда-либо пользовался его дед. Третий говорил, что некрещёного автоматически можно лишить имущества. Ни одно утверждение не было таким простым.

Христиан попросил священников и переводчиков объяснять условия не длинным чтением, а примерами. Если умер отец — кто наследует? Если дочь единственная? Если человек продаёт участок? Если обязан выйти на службу? Люди слушали гораздо внимательнее.

Яков Льежский, услышав о первых искажённых пересказах, раздражённо сказал:

— Мы столько дней выбирали слова.

Ему ответили:

— Большинство этих людей никогда не прочитает пергамент.

Это была неприятная правда эпохи. Письменное право управляло жизнью тех, кто узнавал его через чужой голос. Поэтому качество переводчика иногда становилось частью закона.

Матвей заметил это быстрее писарей. Он несколько раз поправлял перевод, когда немецкое слово передавали слишком широко.

— Ты теперь юрист? — спросил Христиан.

— Нет. Я человек, который потом будет спорить с тем, кто услышал не то.

Христиан засмеялся. Именно так договор начинал жить.

ГЛАВА 17

КРЮКЕН

К осени Христбургский договор перестал пахнуть свежим пергаментом. Его разворачивали, переписывали, на него ссылались в спорах. Это был хороший признак: мир становился не церемонией, а неудобным правилом, которым пользовались обе стороны.

Матвей вернулся с семьёй к хозяйству. Дом пережил лето, крыша протекала, часть ограды разобрали, но поле удалось засеять. Урожай был плохим. Матвей радовался тому, что он вообще есть.

Сурва пришёл после первого снега. Поел, подарил племяннице деревянную птицу и сказал, что люди снова собираются на востоке, в Натангии.

— Христбург? — спросил Матвей.

— Для некоторых.

Орденские отряды продолжали действовать там, где соглашение не считали общим миром. Сурва собирался к натангам.

— Ты не натанг.

— Если ждать, пока война придёт только к твоему дому, поздно искать соседей.

Перед уходом Матвей сказал:

— Если можно не идти — не иди.

Сурва усмехнулся:

— Это Тулве?

— Наверное.

В это время орденский маршал Генрих Ботель готовил поход в Натангии. Он участвовал в февральском урегулировании и теперь вёл вооружённых людей туда, где война не закончилась.

Диетрих спросил:

— Цель?

Не просто «куда». Именно зачем.

Показать возможность пройти, разрушить места сбора вооружённых, лишить их запасов и вернуться.

Христиан тихо сказал:

— Последнее особенно важно.

Ботель улыбнулся:

— Мне тоже.

Поход шёл по позднеосенней земле. Ночью она промерзала, днём отпускала. Первые поселения пустели заранее: скот уводили, зерно прятали. В одном месте часть запасов уничтожили, несколько строений загорелось. Для людей, видевших дым издалека, было неважно, что маршал приказал жечь только склады.

Вайсбут, Сурва и Гиртас увидели такой дым.

— Христбург, — сказал Вайсбут с горечью.

— Не со всеми, — ответил Сурва.

— Значит, можно одной рукой подписывать, другой жечь?

Гиртас посмотрел на дорогу.

— Они пойдут обратно. Вот что сейчас важнее.

Натанги собирались. Не единая армия, не один приказ, но всё больше людей занимали пути отхода. Ботель понял: главная дорога занята, другие тоже перекрываются. Отряд оказался у Крюкена — не великой крепости, а деревни, имя которой война сделает памятным.

Прусские силы окружили место. Штурм стоил бы дорого. Орденские запасы уменьшались, раненых становилось больше. Ботель пошёл на переговоры.

Условия сводились к сдаче оружия и безопасному выходу основной части отряда. Сам маршал и несколько братьев оставались заложниками как гарантия исполнения.

Вайсбут услышал:

— Ещё один договор.

Сурва ответил:

— Да.

— После сожжённых домов?

— Поэтому и договор.

Не каждый человек вокруг Крюкена участвовал в переговорах. Не каждый услышал условия одинаково. У одного сгорел дом, у другого погиб сын, третий пришёл позже и слышал только, что враг сдаётся.

Гиртас смотрел на толпу.

— Плохо.

Орденские люди начали складывать оружие. Ботель заставил подчиниться даже тех, кто не верил обещанию.

Первые вышли. Пруссы расступились. Несколько мгновений слово действительно работало.

Потом кто-то ударил.

Позднее никто не смог бы достоверно сказать, кто первым и почему. Возможно, узнал человека, которого считал виновным в смерти родственника. Возможно, показалось, что разоружённый тянется к оружию. Возможно, причина была только в годах войны.

После первого удара порядок рассыпался.

— Договор! — кричал Сурва.

Гиртас бил древком по рукам своих, пытаясь оттащить.

Один человек ответил:

— Где был договор, когда жгли мой дом?

Вайсбут увидел молодого орденского брата на земле. Прусс поднял копьё. Вайсбут схватил древко.

— Нет. Дали слово.

— Не я давал.

— Наши.

— Кто наши?

Это был тот самый вопрос, который Вайсбут так часто задавал другим. Теперь ненавидел его.

Молодой брат успел подняться, но другой человек ударил раньше, чем Вайсбут дошёл.

К вечеру погибли пятьдесят четыре брата Ордена и множество других людей из отряда. Ботеля и часть заложников сохранили живыми.

Маршал сидел связанным и смотрел туда, где лежали люди, которым он обещал выход.

Охранник сказал через переводчика:

— Тебе повезло.

Ботель ответил:

— Нет. Я согласился на условия.

Выжить с этим было не удачей.

Гиртас сказал Вайсбуту:

— Следующий раз они не сдадутся.

Вот настоящая цена нарушения. Не только сегодняшние мёртвые. Будущие, потому что человек, не верящий обещанию безопасного выхода, будет драться до конца.

В Торне первая весть показалась преувеличением. Потом пришли другие. Цифры сошлись.

На столе у Христиана случайно лежала копия Христбургского договора: вчера разбирали наследственное дело.

Комтур увидел.

— Убери.

— Почему?

— Сейчас не могу смотреть.

— Это другой договор. Другие люди.

— Знаю!

Он ударил ладонью по столу и после паузы тихо повторил:

— Знаю.

Диетрих получил известие и услышал от брата:

— После этого никаких договоров с ними.

— С кем?

— С пруссами.

Диетрих посмотрел жёстко.

— Кто подписал Христбург? Кто был у Крюкена? Все те же люди?

Нет.

— Тогда не делай то, что сделали они. Не заставляй одного платить за другого только потому, что тебе удобно назвать их одним словом.

— Но будем воевать?

— Будем.

Это не было прощением. Просто отказом превратить различие в слабость.

После мессы по погибшим молодой брат сказал Христиану:

— Теперь я поеду воевать по-настоящему.

— Не убивай человека только потому, что он говорит на языке убийцы твоего родственника.

— Легко тебе.

— Нет.

Матвей, услышав о погибших, перекрестился.

— За врагов? — спросил торговец.

— За мёртвых. Они уже не враги.

Сурва пришёл домой сам. Матвей спросил, участвовал ли он в убийстве разоружённых.

— Нет.

— Почему произошло?

— Люди были злы.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Братья долго говорили ночью. Матвей сказал:

— Я хочу, чтобы слово что-нибудь значило. Иначе зачем ты злишься на их договоры?

Сурва не нашёл ответа.

Тулве нашёл Вайсбута позже.

— Ты убивал разоружённых?

— Нет.

Отец кивнул.

— Верю.

Вайсбут спросил, почему ему жалко врагов, которые до этого сами жгли.

Тулве ответил:

— Потому что жалко не Орден. Человека, который положил меч, потому что ему обещали.

— Он бы вернулся и снова воевал.

— Возможно. Если не хочешь отпускать — не обещай.

Зимой Крюкен стал памятью обеих сторон. В Ордене — доказательством, что пруссам нельзя доверять. Среди натангов — доказательством, что Орден сам нарушает мир, разоряя землю. Война получила новое топливо.

И всё же Христбургский договор не исчез. Женщина продолжала ссылаться на него в споре о наследстве. Строили церкви. Матвей спорил о службе. Писари делали копии.

Однажды комтур начал:

— После Крюкена эти права...

Христиан оборвал:

— Матвей кого убил у Крюкена? Женщина с наследством? Мельник?

— Они убили пятьдесят четыре брата.

— Кто «они»? Если право действует только пока никто не делает плохого, это не право. Это награда за удобство.

В конце года Христиан открыл сундук и достал копию Христбургского договора. Рядом писарь составлял список погибших.

— Убрать? Мешает.

Христиан посмотрел на два документа: один говорил, как люди должны жить; другой — кто уже не будет.

— Нет. Пусть лежит.

Оба были правдой.

Люди могли договориться. Могли нарушить. Потом снова договариваться. Право не отменяло человека, но человеческое преступление не отменяло необходимости права.

За стенами в этот момент чинили оружие. У другого костра — тоже. Обе стороны считали мёртвых и рассказывали молодым, что сделал враг.

А между ними Матвей готовился весной пахать, мельник молол зерно, Тулве ругался из-за цены соли, священники выбирали места для новых церквей.

Жизнь не спрашивала, закончилась ли война официально.

Она продолжалась рядом.

И, возможно, это было главным поражением войны: она так и не получала всю землю.

В последние дни года Христиан несколько раз перечитывал список погибших. Не из желания запомнить цифру. Имена. Пятьдесят четыре брата — число, которое удобно повторять. Но за ним были люди из разных домов, с разным сроком службы, кто-то молодой, кто-то уже седой. Вместе с ними погибли вооружённые слуги и другие люди, которых поздние записи будут помнить хуже.

Писарь спросил, нужно ли в общей книге рядом с Крюкеном написать «вероломство».