Под черным крестом. Книга Вторая. Земля непокорённых

— Сегодня ни с кем.

Молодой брат фыркнул. Христиан ответил:

— Хорошо бы больше людей сегодня были ни с кем.

На обратном пути отряд остановили вооружённые жители поселения. Они не восстали и не служили Ордену. Просто не хотели пускать через свою землю ни одну сторону.

— Тогда почему нас не пропускаете? — спросил Матвей.

— С вами вооружённый немец.

После долгого спора разрешили пройти другой тропой и попросили не возвращаться большим отрядом.

Немец спросил Вартиса:

— Они за кого?

— За себя.

— Можно так?

— Пока.

В Торне Матвей вскоре попросил позволить ему найти семью убитого. Он не хотел, чтобы тело осталось на дороге. Христиан дал Вартиса.

Сестра погибшего встретила их с оружием. Матвей положил меч на землю и сам сказал:

— Я убил.

Она спросила почему. Он рассказал. Потом — знает ли Сурва. Матвей ответил, что скажет сам.

Сурва пришёл через четыре дня.

— Ты убил Варкуса.

Теперь у мёртвого было имя.

Матвей подтвердил.

Сурва слушал рассказ и спросил, мог ли брат уйти вместо боя. Матвей честно ответил, что не знает.

— Варкус был дурак, когда злился, — сказал Сурва. — Но хороший.

Они сидели рядом. Один крещёный, другой нет. Один жил под стеной, другой с вооружёнными. Один убил товарища другого. И всё равно оставались братьями.

В другом месте в ту же неделю прусские воины служили Ордену — часть крещёных, часть нет. Их род имел старую вражду с соседями, ушедшими к восставшим. Общего политического выбора не было: они соглашались охранять дорогу и бить конкретных врагов, но не хотели обещать войну со всеми, кого Орден назовёт противником.

— Тогда это не служба, — сказал командир.

Старший пожал плечами.

— Тогда не служба.

Людей у командира не хватало. Он согласился.

Так выглядели многие союзы: общая опасность на эту неделю.

Христиан однажды поехал освобождать троих пруссов, задержанных возле места нападения. Доказательств не было: оружие и близость к дороге.

— У половины людей оружие, — сказал он.

Командир ответил:

— Если отпущу и завтра они убьют кого-то, ты спросишь, почему отпустил.

Правда.

И всё же троих отпустили. Через несколько дней одного убили восставшие, потому что сочли шпионом: раз Орден освободил, значит договорился.

Нейтральное пространство исчезало не потому, что люди перестали хотеть его. Обе стороны переставали в него верить.

Тулве продолжал ездить.

Христиан спросил:

— Ты понимаешь, что тебя однажды убьют на дороге?

— Все когда-нибудь.

— Почему не сидишь дома?

Тулве посмотрел.

— Пока торговец едет по дороге, она ещё дорога. Если останутся только вооружённые, она станет войной целиком.

— Поэтому ездишь?

— Нет. Деньги.

Христиан засмеялся.

Матвей начал помогать переводчиком у ворот. К нему приходили не «пруссы», а жена, ищущая мужа, хозяин вытоптанного поля, человек, который хотел вернуть раненого брата, семья с жалобой на скот. Каждый случай был отдельным.

Молодой брат спросил:

— Почему ты остался с нами?

Матвей ответил:

— Я не с вами.

— Ты живёшь в Торне, работаешь здесь, носишь крест, воюешь с восставшими.

Матвей долго объяснял. Переводчик передал:

— Если он скажет «с вами», вы решите, что он согласен со всем, что делаете. Если скажет «с ними», они решат то же. Он не согласен со всем ни там, ни там.

— Так нельзя.

Матвей улыбнулся.

— Поэтому война.

В Торн приехали западные крестоносцы. Один спросил Христиана:

— Где язычники?

Христиан показал на Матвея.

— Вон прусс.

— Он христианин.

— Да.

— Значит, не он. Где остальные?

— Некоторые некрещёные тоже не воюют.

Рыцарь нахмурился. Пруссия плохо помещалась в удобную картину крестового похода.

Через день он вернулся с дороги менее уверенным: некрещёные предупредили о засаде, крещёный отказался помогать, а среди нападавших оказался человек с крестом.

— Тогда зачем крещение? — спросил он.

Христиан резко ответил:

— Крещение не делает человека неспособным к греху. И не делает его подданным Ордена.

Позднее Матвей встретил Сурву на рынке Торна. Тот пришёл продавать шкуры.

— Торгуешь в городе врага?

— Цена хорошая.

— Работаю иногда у ворот.

— За деньги?

— Иногда.

Оба засмеялись. Тулве действительно заразил всю землю своей мерой вещей.

Перед уходом Сурва спросил:

— Если приду раненый, пустят?

Матвей ответил сразу:

— Да.

— Ты решаешь?

Матвей замолчал.

— Тогда почему уверен?

— Буду спорить.

Сурва кивнул.

Это, пожалуй, было единственным обещанием, которое брат мог дать честно.

Через несколько недель нейтральность снова оказалась дорогой. Мельник-прусс, крещёный и работавший для всех, получил приказ от орденских людей не молоть зерно тем, кто помогает восставшим. Он спросил, как узнавать таких людей. Ему ответили: «Ты знаешь». Он засмеялся.

Через неделю пришли восставшие и потребовали не молоть для Торна. Мельник ответил, что платят все. Ему разбили жернов — не полностью, но достаточно, чтобы остановить работу.

Христиан приехал после.

— Кто?

Мельник пожал плечами.

— Наши.

— Какие?

— Те, кто решил, что я не наш.

Орден мог дать новый камень, но тогда восставшие назовут мельника человеком Ордена. Христиан предложил продать камень в рассрочку и взять часть платы мукой.

— Тогда это сделка, — сказал мельник.

— Именно.

Мельница снова заработала. Пришли германцы, пруссы, потом один из тех, кто раньше угрожал. Мельник молол всем.

Когда Вайсбут услышал историю, сначала назвал его человеком Ордена. Сурва, вернувшийся в лагерь, спросил:

— А если он перестанет молоть, его дети будут есть твою свободу?

Вайсбут выругался. Гиртас рассмеялся.

— Людей слишком много для простой войны.

Эта фраза стала почти общей мерой первой части восстания. Не было отдельной армии тех, кто не восстал. Были семьи, мельники, лодочники, крестьяне, крещёные и некрещёные, которые каждый день выбирали не сторону на всю жизнь, а действие на сегодня.

ГЛАВА 12

МАГИСТР ИЗ АКРЫ

Генрих фон Гогенлоэ понял, что приехал в Пруссию, когда перестал доверять дороге.

До этого дороги бывали плохими: размокшими в Германии, каменистыми в Италии, пыльными на Востоке. Здесь дорога могла быть хорошей утром и исчезнуть к полудню. Снег прикрывал колеи, под ним лежала вода. Телега провалилась так глубоко, что четыре человека тянули за колесо, а проводник кричал не тянуть — только хуже.

Генрих спешился и взялся за телегу вместе со всеми.

Слуга попытался остановить.

— Ты хочешь поднять один?

Толкнули. Колесо вышло. Белый плащ великого магистра стал серым от грязи.

Он усмехнулся:

— Теперь узнают, кто приехал.

Никто не засмеялся. Люди устали.

Генрих был великим магистром с 1244 года. До этого его жизнь проходила рядом с Германом фон Зальца, императором, папской курией, германскими домами Ордена. В июле 1245 года он прибыл в Лион как посланник Фридриха Второго слишком поздно: разрыв императора с папой уже стал фактом. Теперь письма из Пруссии требовали другого внимания.

Крепости держатся.

Дороги ненадёжны.

Святополк воюет.

Прусское восстание не подавлено.

Торн стоит.

Кульм стоит.

Эльбинг стоит.

Балга стоит.

Между этими фразами было слишком много пустого места.

Первую ночь Генрих провёл в небольшом укреплении. Командир доложил число людей и запасов. Магистр спросил про овёс. В складе оказалось меньше, чем в записи: количество внесли при поступлении, расход не пересчитывали.

— Если написано двадцать мешков, а осталось двенадцать, у тебя не двадцать.

— Все знают, что расходовали.

— Лошадь не знает, что у тебя в книге.

Овёс был ещё и влажным. Генрих велел сушить.

— Негде.

Он оглянулся.

— Здесь есть что-нибудь, кроме причин?

Командир вспыхнул.

— Стена.

Генрих кивнул.

— Справедливо.

Ночью он вышел к караулу. Лес стоял слишком близко. Караульный сказал, что враги подходят иногда, стреляют иногда, нападают иногда. Генрих рассмеялся: в Пруссии это слово заменяло половину отчётов.

Утром встретили пять семей, уходивших к укреплению. Пруссы. Часть крещёных, часть нет. Они не знали, кто именно вынудил их уйти: сначала приходили вооружённые и требовали еду, потом люди Ордена спрашивали, кто помогал восставшим.

— Они наши союзники? — спросил Генрих.

Брат пожал плечами.

— Не знаю.

Генрих раздражённо спросил, почему здесь никто ничего не знает, и тут же понял: вот она, Пруссия, которую он приехал увидеть.

— Пустить всех.

Торн сначала не впечатлил его. После Акры — мал. После германских городов — груб. Дерево, земля, пристань, рынок. Потом Генрих понял, что сравнивает неправильно. Вопрос был не в красоте, а в том, что пятнадцать лет назад здесь не существовало такого города, а теперь люди спорили о земле, платили, судились, растили детей и ожидали, что стена будет стоять завтра.

Христиан встретил во дворе.

— Наконец, — сказал Генрих. — Я прочитал столько твоих жалоб, что хотел увидеть человека, которому всегда чего-то не хватает.

— Вы приехали вовремя. Увидите почему.

Вместо стены Христиан показал зерно. Потом кузницу, конюшню, навесы беженцев, судебную книгу, сломанные колёса и участок стены с плохим деревом.

— Заменить.

— Чем?

— Лес вокруг.

— В лес надо выйти.

Генрих посмотрел.

— Начинаю понимать.

За ужином сидел Матвей. Генрих спросил про семью, дом и поле.

— Кто сейчас обрабатывает?

— Никто.

Великий магистр отложил хлеб. В письмах земля числилась владением. На месте право, по которому хозяин не может выйти к полю, ничего не выращивало.

— Брат есть? — подсказал Христиан.

— Есть.

— Где?

— С восставшими.

Стол замолчал.

Генрих спросил:

— И?

Матвей ответил:

— Это мой брат.

Молодой рыцарь не выдержал: если брат враг, как можно говорить так спокойно?

Генрих ответил:

— Если встретишь его с оружием, решай тогда. Крещение Матвея не делает весь его род людьми Ордена.

После ужина разложили карты. На одной земля была поделена на владения и епархии. На другой стояли отметки нападений. Генрих спрашивал:

— Здесь наше?

— По праву — да.

— А если отправить туда пять человек?

— Не всегда вернутся.

— Тогда отмечайте иначе. Карта не должна быть красивее дороги.

На следующий день Генрих выехал за стену. Увидел пустые поля, дворы, которые хозяева боялись оставить и боялись сохранять, мельницу, где мололи всем и поэтому получали угрозы от обеих сторон. У сгоревшего дома поднял обломок деревянной ложки и положил обратно.

Один документ мог написать «утрачено поселение». На земле это означало печь, миску, дерево возле дома, привычное место ребёнка.

В хозяйстве Матвея магистр спросил:

— Если дать охрану, вернёшься?

— На сколько дадите?

Генрих не нашёл ответа.

В Эльбинге он увидел другое. Молодой город уже требовал будущего: городского права, суда, земли, рыболовства, наследования, торговли. Если купец не уверен, что завтра его право признают, он пойдёт в другой порт. Без купцов меньше железа, зерна, денег и людей.

10 апреля 1246 года Генрих подтвердил Эльбингу его первое городское привилегированное устройство. После церемонии один горожанин спросил:

— Теперь никто не сможет изменить?

— Смогут попытаться.

— Но печать?

— Храни. Делай копии. И учи сыновей, что в ней написано. Печать сама спорить не умеет.

Генрих возвращался через поселения, где приходилось решать, что жечь, что не жечь, кого считать врагом и когда недостаток доказательств важнее желания ответить на нападение. Он не стал мягким. В одном месте приказал разрушить укреплённую точку, служившую базой нападений, но дал мирным людям время уйти и велел тушить огонь, когда он перешёл на соседние дома.

— Они тоже помогали, — сказал брат.

— Не все. Я приказал разрушить укрепление, не деревню.

Перед отъездом из Торна Генрих собрал братьев.

— Пишите не только о победах. Пишите, сколько зерна, лошадей, где дорога закрыта, где люди вернулись. Если не знаете, кто наш, не делайте врагом только потому, что так проще в письме.

Молодой брат спросил:

— А если ошибёмся?

— Ошибётесь. Вопрос в том, сколько людей заплатит за ошибку.

У ворот Христиан спросил:

— Чья теперь Пруссия?

— На пергаменте?

— Нет.

— На карте?

— Нет.

Генрих посмотрел за стену.

— Тогда не знаю.

Христиан кивнул.

— Хорошо.

— Почему все здесь радуются, когда великий магистр говорит, что не понимает?

— Опаснее, если за месяц думает, что понял.

Генрих уехал. Через несколько дней снова не пришёл обоз, на мельнице сломалась ось, Матвей получил весть о Сурве, Тулве привёз мёд. Ордену приходилось жить сразу в двух временах: строить то, что должно простоять поколение, и каждый вечер считать людей, вернувшихся за стену.

Перед отъездом Генрих ещё раз служил мессу в Торне. После службы священник спросил, будет ли великий магистр исповедоваться. Генрих ответил, что слишком много думает. Священник усмехнулся: именно тогда особенно полезно.

В исповеди не было Пруссии как земли. Были конкретные решения. Человек, которому он разрешил сжечь укрепление. Человек, которого велел отпустить. Слова, сказанные из раздражения. Страх принять слабость за милосердие и жестокость за решительность.

Потом он сидел в маленькой часовне дольше, чем собирался. Должность великого магистра давала право приказывать людям ехать туда, где они могут умереть. Никакой титул не давал права считать это лёгким.

На запад Генрих увозил не новую теорию Пруссии, а список потребностей: люди, деньги, зерно, железо, опытные командиры.

И ещё знание, которое невозможно было вписать в официальный отчёт: понятие «владение» здесь означало не цвет на карте, а ежедневную способность удержать дорогу, накормить гарнизон и убедить мирного человека не уйти к врагу после первой несправедливости.

ГЛАВА 13

ДИЕТРИХ

Диетрих фон Грюнинген узнал Пруссию по запаху мокрой кожи.

У ворот стояла телега с тремя сёдлами, рваными ремнями, железными скобами и мокрыми попонами. Диетрих остановил коня.

— Чьё?

Молодой брат не знал.

— Узнай.

Перед ним был человек, которого ожидали с докладами и картами. Диетрих спросил о сёдлах.

Христиан увидел и вспомнил его молодым — рядом с Балком, которого тот отправлял в Ливонию и учил сначала слушать. Теперь Ливония убрала из Диетриха многое лишнее. Он был ещё молод по сравнению с первым поколением завоевания, но уже не ученик.

— Постарел, — сказал Христиан.

— Неправда.

— Тогда стал хуже выглядеть.

Они рассмеялись.

На совете Диетрих сначала спрашивал не о противнике, а о пригодных лошадях, зерне, овсе, тетивах, железе, раненых. Когда комтур назвал общее число коней, он уточнил:

— Сколько годных?

Число стало меньше.

— Значит, у тебя столько.

Потом только перешёл к нападениям.

На карте кто-то обозначил крупный участок как «враждебный».

— Кто там?

— Пруссы.

Диетрих посмотрел.

Комтур исправился, назвав конкретную землю и добавив «возможно».

— Уже лучше.

Христиан улыбнулся: старые привычки Балка в Диетрихе жили, но иначе. Балк спрашивал, что здесь. Диетрих — что связано с этим. За годы между крепостями выросли зависимости. Не пришёл овёс — меньше лошадей. Меньше лошадей — хуже дорога. Хуже дорога — соседний гарнизон не получает железо.

Просьбы из разных мест превышали наличных людей. Одному укреплению требовалось восемь, другому двенадцать.

— Этим дать шесть.

— Просят восемь.

— Знаю.

— Почему шесть?

— Потому что больше нет.

Матвей пришёл на разговор недовольный: его оторвали от работы.

Диетрих спросил, будет ли он весной сеять.

— Если смогу.

— Что мешает?

— Дорога. Семья боится. Не хватает рук. Сурва раньше помогал.

— Если дать охрану на день?

Матвей усмехнулся:

— Зерно растёт один день?

Диетрих засмеялся и предложил другое: Орден даст инструменты и охрану, если жители сами выйдут чинить путь, которым пользуются.

Матвей ответил:

— Если сами решат — дорога их. Если прикажете — ваша.

— Дерево от этого меняется?

— Нет. Человек меняется.

На работу вышли немцы и пруссы. Диетрих взял топор. Христиан напомнил, как когда-то молодой Диетрих спросил Балка, зачем в Ливонию столько топоров, если там есть лес.

— Чтобы рубить, — сказал Диетрих сам и рассмеялся.

Люди соседнего поселения пришли с копьями: не хотели, чтобы дорогу расширяли, потому что по ней быстрее пойдут рыцари.

— По ней ваши телеги тоже пойдут лучше, — сказал Диетрих.

Старший ответил:

— Лучше грязь, чем рыцари.

Диетрих не заставил их работать. Но предупредил, что Орден доделает свой участок. На следующий день трое местных вернулись с лопатами. Никто не комментировал.

Не все решения были такими мирными. После убийства орденского посланника нашли доказательства, что укреплённое поселение служит базой вооружённых. Диетрих потребовал выдать убийц. Отказали. Тогда дал мирным до утра уйти и разрушил укрепление. Огонь перешёл на дома.

— Тушить, — приказал он.

— Они помогали врагам.

— Не все. Я приказал разрушить стену, не всю деревню.

Христиан сказал:

— Балк бы...

Диетрих оборвал:

— Не надо. Я не знаю, что сделал бы Балк. Он умер. Если ошибся — это моя ошибка.

Вот тогда Христиан понял: перед ним не продолжение Балка, а другой руководитель.

С 1246 года деятельность Диетриха всё больше смещалась в Пруссию. Его обязанности перекрывались с ливонскими и германскими делами, должности менялись не так аккуратно, как любят поздние списки. В 1248 году имя Диетриха уже появлялось в документах как магистра Пруссии.

Писарь однажды остановился перед титулом.

— Как писать?

— Пиши как положено.

Диетрих поставил печать и почти ничего не почувствовал. Во дворе в этот момент треснула ось телеги с зерном.

— Есть запасная?

Нет.

— Дерево?

Есть.

— Мастер?

Есть.

— Тогда чинить.

Работали при факелах.

Христиан пришёл ночью и посмотрел на грамоту у писаря.

— Там написано, кто ты.

Диетрих показал на телегу.

— Если утром зерно не поедет, бумага не поможет.

Он всё чаще собирал сведения о дорогах: не просто «напали», а когда, на кого, после какого рынка, какой груз. Выяснилось, что часть нападений имеет закономерность. Где-то помогал местный род, который не хотел войны у себя. С ним договорились о предупреждении в обмен на отказ ставить постоянный пост без разговора.

В другом месте Диетрих пост поставил против воли жителей: слишком важная дорога и слишком много нападений.

Через месяц рядом появился рынок. Сначала рыба, потом яйца, кузнец под навесом.

Христиан сказал:

— Вайсбут бы сказал: вот. Дорога, стража, стена, потом всё остальное.

Диетрих посмотрел на людей.

— Здесь он прав.

— И всё равно построил.

— Иногда человек может быть прав и всё равно не получить того, чего хочет.

Тулве познакомился с Диетрихом на рынке. Магистр спросил о Вайсбуте.

— Жив?

— Да.

— Нападает на наши обозы?

— Иногда.

Диетрих рассмеялся.

— Это болезнь земли?

Тулве ответил:

— Вы просто хотите всегда. Всегда друг. Всегда враг. Всегда платит. Всегда служит. Так удобнее.

— А тебе?

— Сегодня продал. Завтра посмотрел.

После разговора Диетрих сказал Христиану:

— Опасный старик.

— Почему?

— Не хочет быть мудрецом. Таких слушают дольше.

К ночи телегу починили. Утром она ушла с зерном. Диетрих стоял у ворот, пока не скрылась.

Христиан спросил:

— Вернутся?

— Не знаю.

— Хорошо.

— Перестань.

Внутри лежала грамота, где Диетрих фон Грюнинген назывался магистром Пруссии. За стеной ехало зерно. Должность стала настоящей задолго до титула — в каждом решении, которое никто другой не успевал принять.

Диетрих не любил, когда его сравнивали с Балком, но сравнение возникало неизбежно. Однажды Христиан всё же спросил:

— Почему тебя это так раздражает?

Диетрих ответил не сразу.

— Потому что тогда легко ошибку назвать наследством. Сделал глупость — «Балк бы так же». Сделал правильно — тоже «Балк». А отвечать должен я.

Христиан понял. Память о сильном человеке могла помогать, пока не превращалась в прикрытие для живых.

В те же месяцы Диетрих стал требовать от комтуров не только донесений о нападениях, но и сообщений о возвращении людей на поля. Писари сначала не понимали, зачем старшему военному руководителю знать, сколько хозяйств снова засеяно.

— Потому что пустое поле не платит, не кормит и не держит дорогу, — объяснил он. — Если после нашей победы вокруг крепости никто не живёт, мы удержали стену, а не землю.

Эта мысль не делала его мягче. Она делала войну хозяйственнее. В одном месте он разрешал компромисс, в другом ставил пост несмотря на протесты. Главное различие состояло не в доброте, а в вопросе: что конкретное решение даст через год, а не только вечером после него.

ГЛАВА 14

РЕКА

Весной Висла сначала заговорила. Ночами лёд трещал так, что люди просыпались. Днём по поверхности шли тёмные полосы воды.

Христиан запретил переправу. Через час пришли трое: одному надо перевезти зерно, другому двух коров, третьему покойника к родне на другом берегу.

— Подождать нельзя?

Человек посмотрел так, будто вопрос неприличен.

— Пока река решит, — сказал Христиан.

— Теперь и она ваша?

— Именно потому что не наша, я не могу приказать ей держать лёд.

Когда лёд пошёл, одна лодка не успела уйти. Её прижало к сваям и разломило. Хозяин стоял на берегу и сказал:

— Была моя.

Когда вода освободилась, война вернулась вместе с лодками.

Первый большой груз должен был идти вниз: зерно, мука, соль, железо. Купец и Диетрих спорили, отправлять ли всё одной группой или разделить. Большой караван проще охранять и легче заметить.

Пришло сообщение: ниже по Висле люди Святополка снова требуют плату.

— Его приказ? — спросил Диетрих.

— Не знаем.

— Сколько?

Сумма была не огромной. Именно поэтому спор становился правовым, а не просто разговором о грабеже.

Купец хотел заплатить: дешевле, чем потерять груз.

Диетрих возражал: заплатишь сегодня — завтра платёж назовут признанным правом.

— Смыслом лодку не починишь, — сказал купец.

— Зато из смысла через десять лет получается право.

В итоге плату оформили как вознаграждение за сопровождение через опасный участок, а не как признанную пошлину. Купец засмеялся: деньги те же. Диетрих ответил: смысл другой.

Первая группа всё равно задержалась. Потом её пропустили. Ниже груз остановил уже вооружённый прусский отряд и потребовал часть соли и еды. Купец отдал. Власть, которой нет на месте, плохо помогает человеку, перед которым тридцать копий.

Эльбинг получил груз поздно и не полностью. Часть муки отсырела, два мешка соли пропали, один человек ранен. Все лодки дошли.

В отчёте это выглядело почти как удача.

— Успех? — спросил Христиан.

— Да.

— Изменился.

— Раньше не знал, насколько хуже бывает.

Святополк смотрел на тот же спор иначе. Когда выяснилось, что его человек увеличил плату без разрешения, князь приказал исправить.

— Я не хочу закрыть Вислу. Если река мёртвая, кому от этого прибыль?

Ему нужна была река, которая помнит его власть, но продолжает кормить его земли.

Летом вода упала. Лодки садились на мель, груз выгружали на берег, мешки накрывали плащами от дождя. Один молодой брат увидел, что чёрный крест лег на зерно, и спросил, допустимо ли так использовать орденский плащ.

Диетрих сам натянул ткань лучше.

— Если хлеб сгниёт, крест его не высушит.

Вайсбут наблюдал за лодками с другого берега. Он начал понимать, почему крепости держатся. Не только стена. По воде идут зерно, железо, люди.

— Надо остановить.

Гиртас посмотрел на широкую реку.

— Река длиннее твоего отряда.

— Тогда сделать дороже.

Гиртас кивнул.

Через несколько дней они ударили по двум отставшим лодкам. Один охранник погиб, двое ранены. Груз забрали, лодки Вайсбут приказал не сжигать.

— Вернутся к Ордену.