Под черным крестом. Книга Вторая. Земля непокорённых

Сантирм, услышав позднее об этом правиле, сказал:

— Тогда переводчиков будут бить чаще.

Христиан признал: возможно.

На рынке язык однажды едва не закончился кровью.

Два молодых человека услышали похожее слово. В одном говоре оно было обычным, в другом звучало как оскорбление. Первый решил, что над ним смеются, ударил второго. Тот ответил ножом — к счастью, рукоятью. Собралась толпа.

Разбирали долго. Выяснилось, что грубость всё-таки прозвучала, но совсем другая и раньше. Первый ударил не за то слово, которое услышал, а за смысл, который придумал.

Тулве, находившийся рядом, сказал:

— Перед тем как бить, проси повторить медленно.

Фраза стала рыночной шуткой.

Через месяц двое мужчин кричали друг на друга, и третий крикнул: «Медленно! Он ещё не понял, за что драться!» Даже спорщики засмеялись.

Но не все смешивались легко.

Один старый прусс отказался продавать зерно человеку, который обращался к нему только по-немецки, хотя переводчик стоял рядом. Сказал: если живёшь здесь третий год, выучи хотя бы приветствие. Германец ответил, что за зерно платит серебром, а не словами. Сделка сорвалась.

Через неделю тот же человек пришёл снова.

— Доброе утро, — сказал по-прусски так плохо, что старик сначала не понял.

Потом понял и продал.

Не дешевле.

Язык редко отменял цену.

Осенью умерла мать Гертруды.

Не от болезни, которую пережила раньше. Просто однажды не встала. Накануне жаловалась на холод, плохо приготовленную кашу и то, что Конрад говорит «как местный». Утром Гертруда нашла её спокойно лежащей.

На похоронах собрались германцы и пруссы. Священник служил. Матвей стоял с семьёй. Женщина, которая когда-то лечила старуху, пришла первой. Сурва тоже появился, но остался у двери.

После службы Генрих поставил еду и пиво. К вечеру разговоры смешались. Люди помогали друг другу словами, жестами, третьими людьми. Тулве заметил, что после достаточного количества пива переводчик становится почти не нужен.

— Твой способ мира? — спросил Матвей.

— Дорогой. И до утра.

За другим столом Конрад рассказывал что-то сыну Матвея. Подошёл мальчик из дальней деревни и спросил, почему тот разговаривает с германцем странно.

Сын Матвея задумался.

— Чтобы он понял.

Матвей услышал.

Не потому, что хочет стать германцем. Не потому, что забыл отца. Чтобы другой понял.

Этого объяснения ему хватило больше, чем всех предыдущих разговоров.

Смешение речи вызывало страх не только у старших. Однажды Конрад Фогель сам пришёл к Матвею. Спросил через дочь:

— Я говорю плохо?

— На каком языке?

Мальчик замялся.

— На обоих.

Оказалось, другие германские дети смеялись над его произношением: он набрал местных слов и говорил иначе, чем приехавший недавно мальчик из Силезии.

Матвей не знал, как утешать чужого ребёнка по поводу немецкой речи. Сказал:

— Я говорю по-немецки хуже.

Конрад посмотрел.

— Но ты прусс.

— А ты живёшь здесь.

Мальчик подумал и ушёл не совсем довольный, но спокойнее.

Вечером Генрих поблагодарил. Матвей спросил:

— За что?

— Не знаю. Он пришёл домой и сказал, что говорит «по-здешнему».

Оба рассмеялись.

Так появлялась речь места — не чистая ни для одной стороны и потому особенно раздражавшая тех, кто приезжал позже.

К концу второго года Фогелей перестали называть новыми. Они стали семьёй у ручья. Генрих по-прежнему говорил иначе. Гертруда знала уже достаточно прусских слов, чтобы ругать детей соседей без помощи переводчика. Лиза могла объяснить цену на рынке. Конрад путал окончания и не стеснялся.

Однажды дети строили из палок сложное сооружение. Половина — дом, половина — крепость, между ними деревянный проход. Христиан услышал незнакомое слово.

— Что это?

Дети показали на проход.

— По-немецки?

Нет.

— По-прусски?

Нет.

— Тогда как?

— Наше.

Они сами придумали название.

Вечером Матвей спросил сына:

— На каком это языке?

Мальчик пожал плечами.

— На нашем.

— Чьём «нашем»?

Ребёнок не понял вопроса.

Матвей не стал объяснять.

Возможно, иногда взрослому лучше вовремя замолчать.

К подростковому возрасту дочь Матвея стала нужна не только семье. Её начали просить читать простые записи соседям. Сначала бесплатно. Потом приносили яйца, ткань, хлеб. Матвей заметил и спросил:

— Ты теперь писарь?

— Нет.

— Тогда почему тебе платят?

— Потому что умею то, что им нужно.

Тулве, услышав, одобрил:

— Наконец в семье человек с правильной профессией.

Матвей посмотрел недобро.

Но появилась и проблема. Одна женщина принесла запись о долге и попросила дочь Матвея объяснить. Девочка прочитала, но не поняла юридического смысла. Женщина решила, что срок уже прошёл и платить не надо. Через неделю возник скандал.

Писарь вызвал девочку и сказал:

— Читать слова и понимать документ — не одно.

Она покраснела.

— Я не хотела обманывать.

— Знаю. Поэтому учись говорить «не знаю» там, где не знаешь.

Матвей услышал и потом сказал:

— Я этому учился сорок лет.

Дочь улыбнулась.

— Ты ещё не научился.

Он рассмеялся.

Так грамотность входила в общину не только как власть, но и как новая ответственность. Ошибка ребёнка, умеющего читать, могла повлиять на взрослого человека сильнее ошибки неграмотного старика.

ГЛАВА 23

КРЕЩЕНИЕ КОРОЛЯ

Миндаугас ещё не был королём. Зимой 1251 года ему прежде всего требовалось остаться правителем.

Гонцы приходили один за другим. Таутвила жив. Эдивида поддерживают. Викинт держит связи с жемайтами и ятвягами. Из Галича и Волыни ждут новую помощь. Рига принимает Таутвилу, и хуже всего — он крестился. Теперь противник Миндаугаса был не просто родственником, оспаривающим власть. В глазах латинского мира он мог выглядеть христианином, которого допустимо поддержать против языческого правителя.

Морта услышала новости вечером. В комнате было холодно: огонь горел, но стены держали зиму лучше тепла. Миндаугас ходил от стола к двери и обратно.

— Сядь, — сказала она.

— Не хочу.

— Тогда хотя бы ходи медленнее. Я устаю смотреть.

Он остановился.

— Таутвила крестился.

— Знаю.

— Теперь у него Рига.

— У тебя что?

— Люди.

— Люди уходят.

Он резко повернулся. Морта не отступила.

— А тебя кто назовёт своим? — спросила она.

Это был вопрос не о вере. Пока.

Андреас фон Штирланд приехал не как проповедник. С ним были братья, священники, переводчики и вооружённые люди. Первая беседа началась с войны. Таутвила. Рига. Границы. Земли. Возможность мира. Ливонскому ордену не было выгодно бесконечно поддерживать претендента, который ещё должен победить, если можно договориться с человеком, уже властвующим.

Миндаугас спросил прямо:

— С другим нельзя?

— Можно, — ответил Андреас.

— Тогда почему я?

Магистр не стал украшать.

— Потому что ты уже держишь власть. Другому сперва придётся взять её, потом доказать, что способен удержать и выполнить обещанное.

— Значит, вы продаёте поддержку тому, кто удобнее?

— Ты тоже выбираешь союзника не за красивое лицо.

Миндаугас усмехнулся. Разговор стал честнее.

О крещении заговорили позже. Священник объяснял учение Церкви, единого Бога, грех, спасение, крещение, исповедь, брак, обязанности христианского государя. Миндаугас слушал без видимой насмешки. Потом спросил:

— Если я крестюсь, Таутвила перестанет быть христианином?

— Нет.

— Значит, у вас будут два христианина, которые хотят убить друг друга.

Андреас ответил:

— Это не редкость.

Несколько людей в комнате сделали вид, что не услышали.

Миндаугас кивнул. Именно это ему и требовалось знать: крещение не отменит войны. Но изменит её язык. У Таутвилы исчезнет преимущество человека, которого можно выставить христианским претендентом против язычника. Миндаугас сможет искать покровительство папы. Орден получит союзника. Каждый сохранит собственный расчёт.

Слишком легко было бы на этом решить, что вера — только инструмент.

Миндаугас не решал.

До окончательного решения о крещении Миндаугас ещё раз встретился с Андреасом без большого совета. Не в торжественной комнате, а у конюшен, где было легче говорить без десятка ушей. Магистр пришёл посмотреть на коней и сам удивился, когда правитель предложил пройтись.

— Таутвила в Риге чувствует себя уверенно, — сказал Миндаугас.

— Не настолько, как тебе кажется.

— Почему?

— Потому что человеку, который хочет чужой трон, всегда обещают больше, пока трон не его.

— А мне обещают меньше?

— Тебе можно требовать исполнения сразу.

Миндаугас кивнул. Это был тот язык, который он понимал.

— Если я крещусь, вы прекращаете помогать ему?

— Мы заключаем мир с тобой.

— Не ответ.

Андреас вздохнул.

— Да. Орден не будет поддерживать его против христианского правителя, с которым заключён союз, если ты выполняешь условия.

— «Если».

— Ты тоже оставляешь «если» в каждом обещании.

Они дошли до ряда коней. Миндаугас остановился возле серого жеребца.

— А если Рига хочет другого?

Магистр посмотрел. Вопрос касался напряжения между орденской и епископской властью.

— Рига не одна.

— Именно поэтому спрашиваю.

Андреас улыбнулся без веселья.

— Ты быстро учишься христианской политике.

— Политика была до крещения.

Ночью он говорил с Мортой.

— Они хотят земли.

— Конечно.

— И крещения.

— Тоже.

— И чтобы я зависел.

— От них?

— От того, что они помогли.

Морта поправила покрывало на плечах.

— А ты хочешь корону.

Миндаугас посмотрел.

— Ещё нет короны.

— Но уже хочешь.

Он сел напротив.

— Кто не хочет?

— Тогда зачем делаешь вид, что всё дело в Боге?

Миндаугас раздражённо:

— Я не хочу смеяться над Богом, которого приму ради войны.

Морта помолчала.

— Тогда не смейся.

— Очень просто.

— Нет. Просто сказать. Жить будет труднее.

Она не была богословом. Возможно, уже знала о христианстве больше мужа, возможно, слышала проповеди раньше. Но её мысль была понятна: человек может прийти к вере через страх, надежду, брак, политический расчёт. Вопрос в том, останется ли после того, как причина изменится.

Миндаугас несколько раз говорил со священником без Андреаса.

Спрашивал о браке. О посте. Об исповеди. О том, что будет с людьми, которые не захотят креститься вместе с правителем. Можно ли управлять ими? Должен ли заставлять? Что делать с обычаями, которые священник не понимает? Что считается идолопоклонством, а что просто привычкой рода?

Священник иногда говорил «не знаю».

Это понравилось Миндаугасу больше всего.

— Остальные отвечают быстрее.

— Остальные умнее меня.

— Или боятся паузы.

Однажды он спросил:

— Если я после крещения убью врага в войне?