Под черным крестом. Книга Вторая. Земля непокорённых

Свидетель-старик подтвердил главное, но путался в деталях. Когда его спросили про лес, засмеялся: дерево продать можно, лес — нет, потому что им пользуются другие.

Сурва немедленно потребовал записать.

Христиан заметил странность: человек не доверял книге и одновременно боялся отсутствовать в ней. Новый порядок втягивал именно так — не только силой, но страхом быть забытым на странице.

Комтур вынес промежуточное решение. Старая запись на Матвея не исключает прав других членов отцовского хозяйства. Дом и поле не переходят автоматически одному брату. Луг сохраняет совместное пользование. Лес требует отдельного разбора с участием прочих родственников.

Сурва спросил:

— Значит, половина моя?

— Я не сказал половина.

— Тогда сколько?

— То, что подтверждается прежним пользованием. Измерим.

— Ваши люди?

— Вместе с вашими свидетелями.

Сурва усмехнулся.

— Всё равно чужой суд.

Комтур кивнул.

— Для тебя — чужой. Но если два человека спорят о земле возле Торна и наша старая запись сделала спор хуже, мы не можем просто сказать: разбирайтесь сами.

Измерять поехали через два дня. Нашли камни, старые межевые признаки и три берёзы там, где свидетель помнил одну. Писарь выругался.

— Почему у вас всё по деревьям?

Сурва спросил:

— А у вас?

— По мерам.

— Где ваша мера стояла до вас?

Писарь замолчал.

У леса отдельную границу так и не установили. Христиан велел записать именно это и перечислить известных пользователей.

Сурва спросил:

— Теперь лес ваш, потому что записали?

— Нет.

— Тогда зачем?

Христиан подумал.

— Чтобы помнить, что он не только наш.

Сурва указал на книгу.

— Бумага хуже человека.

— Почему?

— Человек знает, когда не помнит. Она — нет.

Эту фразу Христиан запомнил.

На обратной дороге Сурва неожиданно спросил:

— Если креститься, суд станет моим?

Матвей повернулся.

Христиан не хотел превращать крещение в плату за понятное право.

— Нет. Даже крещёный может считать суд чужим. Крещение не делает комтура твоим родственником.

Сурва засмеялся.

— Хорошо. Тогда хотя бы не врёшь.

Через неделю он ушёл из дома. Не из-за суда — Матвей был уверен. Война началась раньше. Сурва давно говорил с вооружёнными людьми, давно не верил, что Орден остановится.

В книге осталась новая запись — длинная, неудобная, с двумя вариантами имени Сурвы, с отцом, сестрой, лугом, лесом без точной границы.

Суд мог разделить имущество.

Не кровь.

И не память об отце.

После суда Матвей задержался во дворе. Сурва уже получил нож у ворот и ждал. Между братьями не было примирения, но исчезло ощущение, что один пытается забрать всё у другого. Это было больше, чем Христиан ожидал от одного дня.

— Ты доволен? — спросил он Матвея.

Переводчик передал.

Матвей пожал плечами.

— Лучше, чем было.

— А Сурва?

— Он всё равно считает суд чужим.

— И ты?

Матвей подумал.

— Иногда тоже.

Христиан усмехнулся.

На следующий день писарь принёс черновую запись и спросил, как назвать Сурву: одним вариантом имени или двумя. Христиан велел оставить оба, если сам человек не выбрал.

— Так некрасиво.

— Зато узнаваемо.

Вечером комтур вернулся к вопросу веры.

— Если некрещёные будут требовать тех же прав, что крещёные, где граница?

Христиан ответил:

— Не знаю. Но если мирный некрещёный человек живёт рядом и не воюет, странно делать его врагом заранее.

— Ты хочешь одного права для всех?

— Нет. Я хочу не создавать врага строкой, которая нам сегодня кажется удобной.

Комтур задумался. Это было продолжением старого разговора, который когда-то вёл Балк. Тогда вопрос казался теоретическим. Теперь Сурва сидел в суде, спорил о поле и уходил с ножом за поясом. Теория получила лицо.

Через несколько дней Матвей пришёл один и сообщил, что брат ушёл. Не украл ничего чужого. Забрал свою долю движимого имущества и старый предмет отца. Землю унести не мог.

Христиан спросил, ссорились ли.

— Да.

— О чём?

Ответ был длинный: кто служит чужим, кто забыл семью, кто рискует детьми, кто называет страх разумом, а ярость свободой.

— Обычный разговор братьев, — сказал переводчик устало.

— Только с войной.

Именно война делала каждую семейную обиду опаснее, потому что снаружи уже существовали люди, готовые дать ей оружие.

ГЛАВА 8

ЗА СТЕНОЙ

Стена защищала не землю. Она защищала место, куда человек успел вернуться.

Христиан понял это окончательно после исчезновения обоза.

К вечеру из леса вышли две лошади и человек. Рудольф, один из наёмных охранников, шёл пешком, шатаясь. Стрела прошла через плечо. Когда ворота закрыли, он упал.

Обоз вёз овёс. Двенадцать человек. Напали там, где дорога шла между лесом и заболоченной низиной. Сначала били по лошадям, потом стрелами остановили телеги. Рудольф не мог сказать, сколько нападавших: двадцать или пятьдесят.

— Ты бы считал? — спросил он Христиана.

Тот замолчал.

Овёс не дошёл. Это означало меньше корма, значит меньше пригодных лошадей, значит хуже сопровождение следующего обоза. Комтур и Христиан долго спорили, отправлять ли новый груз той же дорогой, более длинной, двумя группами или одной большой.

Любое решение было плохим по-своему.

Из Эльбинга пришло письмо: зерно, соль, железо, стрелы, люди. Ниже приписка — дорога на юг ненадёжна.

— Красивое слово, — сказал Христиан. — Я бы написал: «могут убить».

На Висле было легче: вода позволяла перевозить груз там, где суша становилась опасной. Но и лодку можно перехватить, берег занять, купца испугать.

Вокруг Балги происходило то же. Крепость держалась, но пространство вокруг сжималось. Большой отряд мог выйти и вернуться. Человек за сеном — не всегда.

Весной и летом поля продолжали расти. Рожь не знала, что началось восстание. Скот требовал пастбища, мельница — зерна, кузница — угля. Чем опаснее становилась земля за стеной, тем сильнее город от неё зависел.

Однажды крестьяне отказались косить дальний луг. Комтур дал восемь вооружённых. Полдня прошло спокойно. Потом у леса показались трое всадников. Они просто стояли и смотрели. Косцы вернулись раньше и привезли вдвое меньше сена.

— Они ничего не сделали, — сказал Христиан.

Брат, отвечавший за конюшни, показал на две телеги вместо четырёх.

— Именно.

Матвей попросил разрешения съездить домой.

— Один не поедешь.

— Почему?

— Дорога.

— Я знаю.

— Тогда с завтрашним отрядом.

Матвей раздражённо ответил: значит, он может ехать домой только туда и тогда, когда движутся люди Ордена. Христиан сказал, что не держит его как отец.

Матвей показал на ворота.

— Но ворота ваши.

Во время войны створки становились властью сильнее суда.

На следующий день Христиан поехал с отрядом. Дорога сначала выглядела обычной, потом дворы стали пустеть. В одном месте старик с женщиной и детьми отказался уходить в Торн.

— Там безопаснее.

Старик показал на поле.

— Торн защитит его?

Нет.

Вот причина остаться: человек боялся потерять всё сильнее, чем нападения.

Дом Матвея был цел. Жена и дети живы. Недоставало коровы. Сурва приходил три дня назад с несколькими вооружёнными, забрал старые вещи отца и еду. Племяннику подарил деревянную лодку.

Христиан держал игрушку и думал о том, насколько войне мешают подобные подробности. Без них враг удобнее.

На обратном пути увидели дым. Командир послал пятерых проверить. Остальные продолжили с телегами: невозможно было спасать всё. Пожар оказался настоящим. Нападавшие ушли. Два человека убиты. Жители отказались покидать поселение.

К осени Торн стал теснее из-за беженцев. Навесы у стены, скот, грязь, болезни. Внутри было безопаснее и хуже жить.

Зимой мороз сделал дороги твёрже, но открыл другие пути через болота и замёрзшие низины. Однажды утром у стены нашли прусскую стрелу. Просто лежала на снегу.

— Вызов? — спросил молодой брат.

— Может быть.

— Предупреждение?

— Может.

— Тогда что делать?

— Ничего. Если это предупреждение — мы уже предупреждены.

Весной 1244 года люди снова вышли пахать. Не потому, что война закончилась. Если не посеять, зимой война закончится голодом.

Молодой брат стоял с Христианом на стене и смотрел на пашню, где рядом с плугом были вооружённые.

— Теперь понял? — спросил Христиан.

— Стена защищает тех, кто успел вернуться.

— Лучше.

— Но если все вернутся, кто будет пахать?

Христиан кивнул.

Вот теперь совсем правильно.

Весной караульные начали отмечать время, за которое пахари успевают добежать до ворот. Сначала это показалось Христиану нелепостью. Потом один из братьев объяснил: если поле дальше определённого места, сигнал с башни почти бесполезен. Пока человек запрягает лошадь или бросает плуг, вооружённый всадник уже между ним и стеной.

— Значит, те поля не сеять?

— Тогда они пропадут.

— Значит, сеять?

— Тогда риск.

Христиан посмотрел на молодого брата.

— Теперь ты понимаешь, почему я не люблю советы людей, которые далеко.

Пробовали другое: работать большими группами, выставлять наблюдателей, держать лошадей ближе. Это уменьшало опасность и увеличивало расходы. Один день десять мужчин пахали там, где раньше справлялись трое, потому что остальные смотрели на лес.

У стены появились новые мелкие рынки. Беженцы продавали то, что могли принести. Люди обменивали инструменты, кожу, пищу. Город постепенно учился кормить население, которого не планировал принимать.

Тулве, увидев цены, сказал:

— Стена умеет делать дорогим всё, что внутри.

— Снаружи дешевле? — спросил Христиан.

— Снаружи иногда бесплатно. Если отнимут.

Они стояли у ворот и смотрели на людей, выходивших к полям. Христиан понял, что слово «контроль» было бы слишком красивым для того, что происходило. Орден не контролировал землю так, как человек контролирует комнату. Он удерживал точки, дороги в хорошие дни, отдельные соглашения, привычки и страх людей. Всё это вместе было властью. Но властью неполной.

Именно неполнота заставляла строить следующую стену.

В тот вечер ворота открывали ещё дважды. Сначала вернулась группа пахарей: все живы, но одну лошадь пришлось вести, она рассекла ногу о корень. Потом пришла семья из дальнего двора и попросилась переночевать внутри, потому что возле леса видели вооружённых. Никто не мог проверить, кто это был. Их пустили. На рассвете семья снова вышла к своему дому. Так граница города двигалась каждый день — не на карте, а в решении конкретного человека: остаться за стеной или рискнуть выйти. Христиан понял, что именно из этих тысяч малых решений и складывается настоящая мера власти над землёй.

ГЛАВА 9

ВАЙСБУТ

Первую ночь Вайсбут почти не спал. Не потому, что боялся — по крайней мере так говорил себе. Людей в лесном лагере было семнадцать или восемнадцать: один ушёл искать лошадь, другой стоял у дороги, третий спал отдельно. Число менялось даже без боя.

У отца всё было проще. Пять сосудов мёда остаются пятью, пока два не проданы. Люди приходили, уходили, возвращались с родственником или чужой лошадью.

Гиртас, широкоплечий мужчина старше Вайсбута, спросил на второй день:

— Ты сын торговца?

— Какого?

— Значит, того.

Вайсбута раздражало, что даже здесь он оставался сыном Тулве.

Утром чуть не подрались из-за мешка муки. Хозяин считал её своей, остальные — общей, потому что ночью охраняли его вместе со всеми. Гиртас отсыпал часть группе, остальное вернул владельцу.

— Не нравится — уходи.

Человек остался.

Вайсбут понял: война, о которой дома говорили большими словами, здесь начиналась с того, кто ест утром.

Они двигались небольшими группами. Большой отряд легче заметить и труднее кормить, маленький не возьмёт крепость. Одни хотели нападать на замки, другие — на обозы, третьи ждали помощи Святополка.

— Он обещал? — спросил Вайсбут.

Никто не видел обещания.

Гиртас сказал:

— Слух кормит лучше муки. Мука заканчивается, слух можно делить сколько угодно.

По дороге встретили людей другого рода. Те позволили пройти после долгого разговора о старых обидах, к Ордену почти не относящихся.

— Они с нами? — спросил Вайсбут.

— Сегодня.

— А завтра?

— Завтра будет завтра.

Гиртас объяснил: против одного врага и за тебя — не одно и то же. У одного рода сосед убил родственника, и если сосед окажется против Ордена, старый счёт не исчезнет.

— Тогда ничего не получится.

— Возможно. Не всё трудное становится ненужным.

Первый обоз они пропустили. Вайсбут считал, что людей у охраны мало. Гиртас отказался нападать. Через час выяснилось, что дальше шёл второй вооружённый отряд. Если бы ударили, оказались бы зажаты.

Гиртас ничего не сказал. Это раздражало сильнее победы в споре.

Потом нашли мёртвого юношу, знакомого Вайсбуту. Лошади и оружия не было. Кто убил — неизвестно: люди Ордена, поляки, разбойники или свои ради добычи. Гиртас велел запомнить место могилы, чтобы сказать семье.

Сурву Вайсбут встретил у реки. Тот точил нож.

— Сын Тулве.

— Я Вайсбут.

— Знаю. Поэтому и сказал.

Они говорили о Матвее. Вайсбут называл его человеком Ордена: крещён, пользуется судом, живёт возле Торна. Сурва резко остановил.

— Он мой брат. Не делай из него врага только потому, что тебе так проще.

Разговор закончился дракой, когда Сурва напомнил о давнем плене Вайсбута и выкупе отца. Их разняли.

Вечером Сурва протянул хлеб.

— Я не трус, — сказал Вайсбут.

— Не говорил.

— Говорил.

— Я сказал, что ты очень хочешь не быть трусом. Это другое.

Позже они захватили небольшой обоз. Две телеги, соль, мука, железо. Один охранник погиб, двое убежали, возниц отпустили. Добычу чуть не поделили ножами: люди, присоединившиеся утром, требовали целую телегу. У Гиртаса не было княжеской власти. Его слушали, пока вокруг него было достаточно людей.

Один возница, Ганс, узнал Вайсбута: видел его в Торне с отцом.

— Твой отец дорого продаёт мёд, — перевели ему.

Все засмеялись, включая Вайсбута. Возницу отпустили.

Позднее пришли в поселение просить еду. Старший отказал: до них уже приходили другие вооружённые, потом люди Ордена, потом снова вооружённые. Поселение устало кормить чужую войну.

— Мы свои, — сказал Вайсбут.

Старик ответил:

— Моя свинья тоже была своя.

Гиртас предложил купить еду. Заплатили дорого.

По дороге Вайсбут назвал старика трусом и сказал, что таких надо заставлять: ведь они воюют за его землю.

Гиртас посмотрел.

— Осталось объяснить ему, что земля его, а свинья наша.

Ночью Вайсбут долго не спал.

Он думал о том, как легко война меняет смысл слов. «Наш» может означать человека, у которого берёшь еду. «Предатель» — того, кто сделал не то, что хочешь ты. «Свобода» — право самому решать, кому отдавать муку, пока рядом не стоят люди с копьями.

Однажды они лежали возле дороги, наблюдая сильный орденский отряд. Среди проводников шёл прусс. Вайсбут прошептал:

— Предатель.

Сурва ответил:

— Осторожнее. В долгой войне это слово начинает означать любого, кто выбрал не тебя.

Той осенью людей в отряде становилось то больше, то меньше. Малые укрепления горели, другие держались. Новости всегда раздувались по дороге.

Вайсбут радовался, пока Гиртас не спросил:

— Торн взяли?

Нет.

— Кульм?

Нет.

— Эльбинг? Балгу?

Нет.

— Тогда победа над маленьким укреплением — победа над маленьким укреплением. Не увеличивай.

Самым неожиданным посланником оказался Ганс. Тот самый возница вернулся один и принёс Вайсбуту свёрток от Тулве: сушёное мясо и слова матери — она злится. Ещё отец передал, что второй выкуп платить не собирается.

Вайсбут засмеялся, отвернувшись, чтобы никто не увидел глаза.

Вечером он спросил Гиртаса:

— Ты считаешь, Орден должен уйти?

— Я не хочу, чтобы человек из крепости решал, где будет жить мой сын, кому платить и какой лес считать чужим.

— Значит, уйти.

— А кто придёт после?

— Никто. Мы сами.

— Кто «мы»? Твой род? Мой? Натангия? Помезания? Святополк? Литовцы? Епископ?

Вайсбут замолчал.

— Тогда зачем победа, если после всё равно будет спор?

Гиртас ответил:

— Чтобы спор был наш.

Это был первый ответ, который Вайсбут не смог сразу отбросить.

Утром они снова вышли к дороге. На ней показались четыре всадника. Местные. Свои или нет — пока неясно.

Вайсбут опустил копьё так, чтобы было готово.

Теперь каждая встреча начиналась не с вопроса «кто ты?», а с другого: опасен ли ты?

Через несколько дней Сурва ушёл к Матвею. Он сказал об этом вечером, будто речь шла о короткой поездке.

— Вернёшься? — спросил Вайсбут.

— Если смогу.

— А если останешься?

— Тогда останусь.

Вайсбут почувствовал раздражение: ему всё ещё хотелось, чтобы война давала людям постоянные названия. Сурва ответил спокойно:

— Матвей мой брат раньше, чем ты мой товарищ.

После его ухода лагерь казался меньше. Вайсбут поймал себя на том, что ждёт возвращения человека, с которым чаще спорил, чем соглашался.

Вскоре пришёл другой знакомый — Ганс, отпущенный возница. Он принёс сушёное мясо от Тулве и объяснил, что старик нашёл его в Торне после рассказа об ограбленном обозе. Мать злится. Отец платить второй выкуп не собирается.

Ночью Вайсбут не съел мясо. Убрал в сумку. Гиртас увидел, но ничего не спросил.

На следующий день они снова спорили, нападать ли на большой отряд. Теперь Вайсбут первым сказал:

— Слишком сильные.

Один молодой человек усмехнулся:

— Боишься?

Вайсбут уже открыл рот, чтобы ответить привычно. Потом вспомнил Сурву и отца.

— Да. Сделать глупость.

Насмешка не состоялась. В лесу страх, названный вслух, иногда становился полезнее храбрости, которую надо постоянно доказывать.

ГЛАВА 10

ОТЕЦ

Тулве нашёл сына через цену на соль.

На рынке человек из Помезании, с которым он торговался из-за влажного зерна, случайно сказал, что видел Вайсбута неделю назад. Живого. Вооружённого. С другими людьми.

Тулве перестал спорить о цене.

Дома жена сразу поняла.

— Поедешь.

— Да.

— Возьми человека.

— Тогда сын подумает, что приехал возвращать силой.

Она попросила передать только одно: чтобы ел. Потом добавила, что пусть не возвращается на день, если собирается сразу снова уйти. Потом велела ничего не говорить. Дом тоже жил войной — без оружия.

Тулве поехал один с небольшим товаром. Пустая дорога казалась ему подозрительной. Два мешка соли, мёд, ножи позволяли честно отвечать: торговец.

Сначала его остановили люди Ордена.

— Куда?

— Торговать.

— Товара мало.

— Значит, дорого.

Потом — вооружённые пруссы.

— Куда?

— Торговать.

— Товара мало.

Тулве вздохнул:

— Сегодня все очень умные.

Один узнал его и показал дорогу к Вайсбуту.

Сын увидел отца у костра и не поверил. Гиртас рядом чинил ремень.

— Зачем приехал? — спросил Вайсбут.

— Ты ел?

— Отец.

— Мать велела спросить.

Гиртас засмеялся. Тулве посмотрел на него.

— Ты главный?

— Иногда.

— Плохая работа.

— Уже понял.

Вайсбут увёл отца к реке.

— Ты хочешь забрать меня?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Посмотреть.

Тулве не пытался доказать, что война бессмысленна. Он спрашивал, где её конец.

— Когда они уйдут, — сказал Вайсбут.

— Куда?

— С нашей земли.

— Какой именно?

— Прусской.

— Всей? Торн? Кульм? Там уже родились дети.

— Пусть уходят туда, откуда пришли их отцы.

— А твои предки когда-то откуда пришли?

Вайсбут вспыхнул:

— Ты на их стороне.

Тулве встал.

— Не говори мне это второй раз. Один мой сын уже погиб на земле, которую люди называли своей. Не делай из меня человека Ордена только потому, что мне не нравится твой ответ.

В лагере Тулве смотрел, кто кормит людей, кто ворует муку, кто боится и кто умеет прятать страх. Он быстро заметил человека, который таскал еду из общих мешков.

— Откуда знаешь? — спросил Вайсбут после.

— Торговля. Люди одинаково смотрят на чужое.

На следующий день разведчики сообщили об орденском отряде. Вайсбут хотел нападать и чувствовал, что особенно хочет сделать это потому, что отец смотрит. Гиртас решил только наблюдать. Орденские люди изменили путь и не вошли в приготовленную низину.

— Можно догнать, — настаивал Вайсбут.

Гиртас отказал.

Тулве спросил сына:

— Ты хотел ударить потому, что это было правильно или потому, что я смотрел?

— Ты ничего не понимаешь.

— Ты иногда воюешь не с Орденом.

— А с кем?

— Со своим пленом.

Вайсбут побледнел. Отец напомнил о давнем выкупе и о том, как человек после такого может всю жизнь доказывать, что не испугался.

— Неправда.

Тулве не спорил. Это было хуже.

Перед отъездом он спросил ещё раз:

— Когда закончится твоя война?

Вайсбут долго молчал.

— Не знаю.

Тулве кивнул.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Раньше думал, что знаешь.

Он посоветовал сыну, когда тот поймёт конец войны, спросить Матвея, согласен ли тот с таким концом. Потом Сурву. Гиртаса. Самого Тулве.

— Тогда никогда не будет одного ответа.

— Вот теперь начинаешь понимать землю, за которую воюешь.

Через две недели Вайсбут услышал от молодого бойца: если не ударим, зачем вообще собрались? Раньше произнёс бы то же.

— Чтобы выбрать, когда ударить.

— Боишься?

Старая вспышка поднялась, но он вспомнил отца.

— Да.

Все посмотрели.

— Чего?

— Сделать глупость.

Позднее Тулве приехал снова, уже торговать. Привёз соль. Продал дорого. Вайсбут сказал, что думал о конце войны.

— Я не знаю, должны ли уйти все. Но крепости не должны решать за нас всё: землю, суд, кому платить, куда идти.

Тулве кивнул.

— Теперь говоришь о жизни после войны. Это лучше.

— А если Орден согласится на часть?

Отец улыбнулся.

— Тогда начнутся настоящие проблемы. Воевать с человеком, который говорит «нет», проще, чем торговаться с человеком, который спрашивает «сколько».

Перед отъездом Тулве сказал:

— Если можешь не умереть — не умирай.

— Очень полезный совет.

— Другого нет.

После отъезда Тулве Гиртас долго молчал. Потом спросил:

— Он всегда такой?

— Какой?

— Смотрит, будто цену считает.

Вайсбут усмехнулся.

— Всегда.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Такие люди редко тратят жизнь на красивую глупость.

Вайсбут хотел обидеться за отца, но передумал. На следующий день сам заметил, что стал спрашивать не только «можем ли ударить», но и «что будет потом». Это раздражало его. Война прежде казалась способом убрать лишние вопросы. Теперь вопросов становилось больше.

Когда Тулве приехал второй раз с солью, люди окружили телегу. Гиртас торговался жестче всех. Вайсбут наблюдал, как отец спокойно продаёт товар человеку, который ещё вчера участвовал в нападении на орденский обоз, и понял важную вещь: Тулве не считал рынок миром. Просто не позволял войне забрать у него всё остальное.

— Ты думаешь, так можно всегда? — спросил Вайсбут.

— Нет.

— Тогда почему делаешь?

— Потому что сегодня можно.

Это слово — сегодня — раньше казалось сыну слабостью. Теперь он начинал видеть в нём способ не обещать себе лишнего.

ГЛАВА 11

ТЕ, КТО НЕ ВОССТАЛИ

Матвей впервые убил человека не в большом бою. Он ехал домой с тремя соседями за зерном.

Стрела ударила в дерево. Вторая — в шею лошади немецкого поселенца. Из кустов вышли вооружённые. Матвей узнал одного — видел раньше возле людей Сурвы. Не имя, лицо.

Он крикнул остановиться. Тот поднял копьё.

Меч Матвея вошёл под руку. Человек сел на землю, будто устал, и перед смертью произнёс одно слово: «Сурва».

В Торне Христиан выслушал.

— Ты защищался.

Матвей кивнул, но слова не помогли. Он знал, почему ударил. Не знал, что делать с тем, что убитый был пруссом, как он сам.

Утром Матвей всё равно поехал за семьёй. К отряду присоединился Вартис, крещёный прусс, служивший иногда Ордену, и ещё один местный без креста.

Христиан спросил последнего:

— На чьей стороне?

После перевода мужчина пожал плечами: