Под черным крестом. Книга Вторая. Земля непокорённых

— И кому платишь? — спросил Христиан.

— Тому, у кого больше людей.

— Хорошее право.

— На воде работает.

Эта простота была опаснее любой юридической формулы. Там, где власть не могла обеспечить проход, право быстро измерялось числом копий.

Вайсбут, снова увидев новую пристань, заметил, что возле неё уже поставили навес и место для весов.

— Вчера этого не было.

— Торговля растёт, — сказал Тулве.

— Вот именно.

Старик не спорил. Он сам привёз товар и пользовался весами. Новое устройство раздражало сына и кормило отца. Оба знали это, и ни один не мог сделать вид, будто противоречия нет.

ГЛАВА 4

СВЯТОПОЛК

Святополк Второй Померельский не любил доклады, в которых не было цифр.

Когда человек сказал, что купцы жалуются на новую плату, князь спросил, сколько лодок, какой груз, откуда шли, кто именно взял деньги и на каком основании. После третьего вопроса выяснилось, что говоривший знает только слово «жалоба».

— Тогда узнай остальное.

Он не хотел начинать войну из-за чужой привычки преувеличивать.

Висла была слишком важна.

Не только для Ордена. Для него самого. Для Гданьска, переправ, торговли, людей, которые жили с реки. Если каждый вооружённый человек станет назначать собственную пошлину, князь потеряет право раньше, чем Орден получит его.

Поэтому, когда выяснилось, что один из его сборщиков задержал торнскую лодку без достаточного основания, Святополк приказал отпустить.

— Я не запрещаю брать то, что принадлежит мне по праву. Я запрещаю сначала брать, потом вспоминать, почему.

Советник спросил, не слишком ли мягко.

— Мягко — отдать Вислу. Это порядок.

В его памяти всё ещё был Герман Балк.

Когда-то Святополк приехал в Торн как союзник. Осмотрел укрепления, город и сказал Балку:

— Уже слишком много, чтобы унести.

Тогда это было почти похвалой.

Позже в походе он видел, как Балк ведёт войну не только мечом. Где поставить телегу. Как пройти низину. Почему нельзя гнаться ночью туда, где противник хочет, чтобы ты гнался. Как удержать людей от бессмысленного пожара. Они понимали друг друга лучше, чем обязаны были два столь разных человека.

Теперь Балк умер.

Орден остался.

И именно это беспокоило Святополка сильнее.

С князем можно договориться через его сына, брата, наследство и страх смерти. У Ордена не было сыновей. Один магистр умирал, другой принимал печать. Крепость не старела вместе с человеком.

К этому добавлялся Самбор.

Семейный конфликт в Померелии был старше части нынешних споров. Самбор искал поддержку там, где мог её получить, и связь с Орденом не могла не тревожить Святополка. Он не считал брата пешкой тевтонцев. Это было бы слишком удобно. Самбор имел собственные претензии, собственную гордость и собственных людей. Но интересы иногда совпадают без тайного замысла.

Святополк вызвал его на разговор.

Ожидаемо получил уклончивый ответ.

— Пусть будет письменно, — сказал князь.

— Зачем?

— Чтобы завтра никто не сказал, что мы молчанием согласились.

Похожее письмо ушло Ордену. В нём Святополк спрашивал о торнских купцах, переправах и контактах с его родственниками. Ответ пришёл вежливый и такой осторожный, что после чтения князь знал почти столько же, сколько до него.

— Они учатся у папской курии, — сказал советник.

— Нет. Курия отвечает длиннее.

Летом Святополк выехал к Висле сам. Стоял возле воды, смотрел на суда. Купец пожаловался, что платить приходится слишком многим.

— Мне платишь?

— Плачу.

— Тогда жалуйся на остальных.

Купец не оценил.

Осенью пришли сообщения о вооружённых группах среди пруссов. Кто-то предложил воспользоваться.

— Заключить союз.

Святополк спросил:

— С кем?

— С пруссами.

— Какими?

Советник замолчал.

Вот проблема. Не было одного человека, который говорил бы от имени всей Пруссии. Помезане, вармийцы, натанги, барты — земли, роды, семьи, старые обиды. Одни крестились. Другие нет. Одни торговали с Орденом. Другие уже брались за оружие.

— Пока готовиться, — решил Святополк. — Но не давать обещаний тому, кто не может обещать за остальных.

Зимой к нему через торговые связи попал Тулве. Старый прусс был полезен именно тем, что не изображал из себя представителя народа.

— Что думают пруссы? — спросил один княжеский человек.

Тулве оглянулся.

— Соберите всех, тогда спросите.

Святополк рассмеялся.

Он спросил о сыне.

Вайсбут считает, что Орден не остановится: крепость требует дороги, дорога охраны, охрана земли.

— А ты?

— Я торгую.

— Пока можно?

Тулве посмотрел внимательнее.

— Пока можно.

Весной 1242 года Святополк отдал приказ людям на Висле: первыми не начинать без его воли. Если нападут — защищаться.

Это не было миром.

Но ещё не было открытой войной.

Между прежними союзниками лежала река, и каждый берег всё хуже видел в другом человека, с которым когда-то ехал одним походом.

Весной Святополк снова выехал к одному из речных постов. Люди узнали князя заранее и успели привести всё в порядок настолько, что это само по себе вызывало подозрение. Он проверил книги сборов, спросил, сколько лодок прошло за неделю, сколько задержали и почему.

Одна запись показалась странной: торнский купец заплатил больше обычного.

— Почему?

Сборщик ответил: груз тяжёлый.

— Право берётся с тяжести?

Тот замялся.

— Тогда верни разницу.

Советник после сказал, что князь делает подарок противнику.

— Нет. Я не даю своему человеку превратить моё право в его добычу.

В другой день Святополк разговаривал со священником, который предупреждал: война с Орденом опасна не только военными последствиями. Князь — христианин. Орден умеет писать в Рим. Папская курия видит войну иначе, чем лодочник на Висле.

— Я не воюю с Церковью, — сказал Святополк.

— Орден скажет, что ты помогаешь язычникам против христианского дела.

— А если Орден помогает моему брату против меня?

— Тогда пиши это первым.

Святополк усмехнулся. В этом и состояла новая война: сначала копьё, потом письмо, потом спор о том, что означало копьё.

Тулве в тот период оказался полезнее придворных советников именно потому, что не обещал общей картины. На вопрос, готовы ли пруссы воевать вместе, он ответил:

— Некоторые готовы воевать. Вместе ли — узнаете, когда соберутся.

— А твой сын?

— Готов раньше, чем нужно.

Святополк посмотрел на старика внимательнее.

— Ты против?

— Я отец.

Этого ответа князю оказалось достаточно.

ГЛАВА 5

ПЕРВЫЙ ОГОНЬ

Альбрехт не вернулся к ужину.

Это сначала не показалось войной.

Возчик часто задерживался. Был толст, плохо сидел на лошади и умел находить причину остановиться там, где продавали пиво. Жена поругалась, накрыла еду и легла спать.

Утром не было ни Альбрехта, ни трёх телег.

К полудню Христиан отправил искать. С молодым братом Арнольдом поехал Матвей: он лучше знал местные тропы и язык.

К вечеру вернулась одна лошадь.

Без человека.

Арнольдова.

Тогда слово «задержался» исчезло.

Искали уже большим отрядом. Телеги нашли в низине возле леса. Одну опрокинули, две разграбили. Альбрехт лежал возле колеса. Ещё двое были мертвы. Двух людей не нашли.

Матвея обнаружили позже, в кустарнике. Ранен в бок, но жив. Арнольд лежал дальше, без оружия и почти без сознания. Его сочли мёртвым и потому не добили или просто не заметили.

Христиан сидел возле Матвея, пока тот мог говорить.

— Кто?

Ответ оказался хуже имени.

Разные.

Матвей узнал одного человека — знакомого его брата Сурвы. Самого Сурвы не видел.

— Почему напали?

Матвей раздражённо посмотрел. Почему люди вообще нападают во время войны, которая ещё не названа войной?

Он перечислял то, что слышал: из-за дороги; из-за земли; из-за железа в телегах; из-за старых наказаний; потому что кто-то потерял участок; потому что не хочет крещения; потому что крещён и всё равно недоволен; потому что князь на западе тоже воюет; потому что теперь можно.

Последнее Христиан переспросил.

— Что значит «можно»?

Матвей пожал плечами.

Раньше человек боялся, что сосед не поддержит. Теперь видел дым в другом месте и понимал: он не один.

— Святополк?

Матвей покачал головой.

Не видел.

Не знает.

Христиан прекратил.

Вдова Альбрехта выслушала рассказ молча. Потом спросила:

— Пруссы?

— Среди них были пруссы.

— Значит, пруссы.

— Не все.

Она посмотрела на Христиана с ненавистью.

— Моему мужу легче от этого?

Нет.

Конечно нет.

Но для следующего решения разница была огромной. Если объявить врагами всех, половину врагов можно создать собственным приказом.

Альбрехта похоронили.

Через два дня сгорел маленький склад с сеном и овсом возле дороги. Кто поджёг — неизвестно. Потом перестали приходить несколько торговцев. Не потому, что их убили. Они услышали про дорогу.

Христиан сказал комтуру:

— Вот теперь началось.

— Когда?

— Не знаю. Наверное, раньше, чем мы заметили.

Тулве увидел Вайсбута ночью.

Сын пришёл один, спрятав лошадь дальше от дома. На рукаве кровь.

Тулве сразу посмотрел.

— Твоя?

— Нет.

— Чья?

Вайсбут не ответил.

Они вошли в амбар, чтобы не будить остальных. Там пахло зерном и старым деревом.

— Ты был на дороге?

— На другой.

— С кем?

— Люди.

— Какие?

— Разные.

Тулве закрыл глаза.

— Ты напал на обоз?

— Нет.

— Уверен?

Вайсбут вспыхнул.

— Я сказал.

— Хорошо.

Отец поверил. Это не облегчало.

Сын рассказывал: люди собираются по родам и поселениям, кто-то приезжает издалека, слухи идут быстрее всадников. Одни говорят, что Святополк даст оружие. Другие, что уже дал. Никто не видел своими глазами. Это не важно: слух тоже собирает людей.

— Орден слабее, чем думает, — сказал Вайсбут. — Сейчас можно.

— Что можно?

— Выгнать.

— Куда?

— Отсюда.

— Куда именно?

Вайсбут раздражённо отвернулся.

— Ты опять.

— Потому что ты опять говоришь слово, у которого нет края.

— Ты всё равно выберешь их.

Тулве замер.

— Никогда больше не говори мне это.

— Ты торгуешь с ними.

— Торговля не присяга.

— Во время войны придётся выбрать.

Тулве смотрел на сына.

— Она уже началась, если сын говорит отцу такую вещь.

Вайсбут ушёл до рассвета.

Сообщения приходили всё чаще. В одном месте вооружённые люди остановили дорогу. В другом напали на людей Ордена. Где-то сожгли пост. Где-то поселение просто отказалось пускать чужих.

В донесениях появлялись названия земель — Помезания, Вармия, Натангия, Бартия. Иногда писари ставили рядом вопросительный знак, потому что человек, принёсший весть, сам не знал, откуда именно были нападавшие.

Христиан велел отмечать только подтверждённое.

— Так карта будет пустее, — сказал писарь.

— Зато честнее.

Большие укрепления держались. Торн. Кульм. Эльбинг. Балга. Но между ними дорога переставала быть нейтральной землёй.

Святополк получил известия почти одновременно. Советник предложил использовать момент.

— Пруссы уже поднялись.

— Какие?

Святополк всё ещё задавал тот же вопрос.

Но теперь приказал людям на Висле готовиться ко всему. Это уже было больше прежней осторожности.

В Торне осенью усилили караулы. Запасы перенесли ближе к стенам. Лошадей держали так, чтобы можно было быстро увести. Поодиночке ездить запретили.

На совете впервые вслух произнесли:

— Всех не защитим.

Христиан посмотрел на говорившего. Само признание было страшным, но полезным. Нельзя обещать людям стену там, где стены нет.

Решили предупреждать только те поселения, которым угрожает подтверждённая опасность. Если собрать всех в городе, зимой нечем будет кормить ни людей, ни скот.

Вечером к воротам пришли семьи. С детьми, мешками, двумя козами. Они не знали, горит ли их дом. Просто услышали, что на дороге вооружённые.

Христиан велел пустить на ночь.

— А завтра?

— Завтра решим.

Тулве приехал через неделю с товаром.

— Ты сумасшедший? — спросил Христиан.

— Вы едите?

— Да.

— Значит, торговать надо.

Он привёз соль и мёд. Цена выросла.

— Пользуешься войной.

— Война пользуется мной тоже.

Христиан спросил о Вайсбуте.

Тулве не сказал, где он. Возможно, сам не знал.

Ночью подняли тревогу. На дороге появились огни. Караул приготовился к нападению. Людей подняли со сна.

Оказались беженцы.

Женщины. Дети. Два раненых мужчины.

За ними далеко горело ещё одно поселение.

Христиан стоял на стене. Чёрный крест над воротами в темноте почти не был виден. Стена — была.

Молодой брат спросил:

— Что делать?

Христиан смотрел на людей, идущих к воротам.

— До утра — ничего глупого.

Потом открыть.

Утро после ночной тревоги началось с подсчёта. Беженцев оказалось больше, чем казалось в темноте. Три семьи из одного поселения, две из другого, один старик без родных и мальчик, который не мог сказать, где мать. Христиан распределял места не как воин, а как хозяин слишком тесного дома.

— Этим в склад нельзя, там зерно. Семьи с детьми — под навес, пока освободят помещение. Скот отдельно.

Комтур спросил:

— На сколько дней?

— Не знаю.

— Зима впереди.

— Знаю.

Проблема беженцев быстро показала другое лицо войны. Если дать людям остаться, город должен их кормить. Если отправить обратно слишком рано — возможно, отправишь на смерть. Если переселить в другое место — чья там земля? Кто будет отвечать за имущество, оставленное дома?

Одна женщина требовала вернуться уже на второй день.

— Там свиньи.

— Дорога опасна.

— Свиньи тоже хотят есть.

Христиан не нашёл аргумента, который звучал бы убедительно перед хозяйством, оставленным без человека. В итоге к её поселению отправили небольшой отряд, и трое хозяев поехали вместе. Вернулись к вечеру с частью скота и двумя стариками, которые до этого отказались уходить.

На совете комтур сказал:

— Мы превращаем караул в сопровождение крестьян.

Христиан ответил:

— Если крестьяне не вернут скот, зимой караул будет есть воздух.

Так война постепенно отнимала у военных право считать свои дела отдельными от повседневных.

Через неделю вдова Альбрехта пришла на рынок с яйцами. Христиан купил больше, чем нужно.

— Из жалости? — спросила она.

— Нет. Дорого продаёшь.

Она впервые после похорон усмехнулась.

Это было мало. Но город продолжал жить именно такими малыми вещами.

ГЛАВА 6

ЧЕТЫРЕ ЕПАРХИИ

Когда пергамент развернули на столе, Пруссия поместилась между двумя подсвечниками.

Вильгельм Моденский отодвинул один, чтобы воск не капнул на край листа. Был июль, в Ананьи стояла жара, но помещение папской канцелярии оставалось прохладным и сумрачным. На пергаменте не было болот, запаха Вислы, разорённых дворов и людей, боявшихся ехать по дороге. Были реки, названия и линии.

Задача звучала просто: разделить Пруссию и Кульмскую землю на четыре епархии.

Кульмскую.

Помезанскую.

Вармийскую.

Самбийскую.

Вильгельм слишком хорошо знал северные земли, чтобы считать линии пустыми. Он бывал там как папский легат, слышал языки, которых не понимали в Италии, видел, как один день пути меняет и господина, и право, и представление о том, кому принадлежит лес. Именно поэтому считал церковное устройство необходимым сейчас, а не после окончательной победы. Если ждать, пока каждая дорога станет безопасной, епископства можно не создавать никогда.

— Самбийская? — переспросил писарь.

— Да.

— Там далеко до устойчивой церковной власти.

Вильгельм посмотрел.

— Именно поэтому она нужна.

Границы удобнее было проводить по рекам. Вода хотя бы существовала независимо от человеческой памяти. Хотя и она меняла русло, затапливала острова и плохо уважала юридическую точность.

В Торне в тот же день спорили о корове.

Рыжая, худая, с вырезом на ухе. Немецкая женщина утверждала, что животное пропало три дня назад. Прусс говорил, что купил корову весной у человека из другой деревни. Свидетели имелись у обоих. Продавец исчез после начала беспорядков.

Христиан выслушал и велел оставить корову до следующего дня.

— Кто кормить будет? — спросила женщина.

Прусс задал тот же вопрос.

— Оба. По половине сена.

Оба возмутились настолько одинаково, что Христиан впервые за день почувствовал облегчение. Пока люди готовы были с таким усердием спорить о корове, мир ещё не исчез окончательно.

Известие о четырёх епархиях пришло позднее. Решение от 28 июля двигалось на север медленно: грамота, копия, посланник, дорога, река, снова дорога. Пока пергамент ехал, успели сгореть хозяйства, исчезнуть люди, пройти вооружённые отряды.

Комтур прочитал:

— Кульмская. Помезанская. Вармийская. Самбийская.

Христиан остановился на последнем слове.

— Самбийская?

— Да.

— Там есть епископ?

— Будет.

— Церкви?

— Будут.

Комтур посмотрел на него.

— Церковь не может ждать, пока вся земля станет спокойной.

— Знаю.

— Тогда что?

Христиан посмотрел на лист.

— Странно. Земля ещё не знает, что её поделили.

— Земля вообще ничего не знает.

— Люди знают.

Писарь тихо добавил:

— Если им скажут.

В этом и состояла проблема. Решение было искренне церковным: нужны епископы, священники, храмы, крещение детей, христианские погребения, суд по церковным делам. Но для человека в поселении новое устройство сначала означало совсем другие вопросы: кому платить десятину, кто будет судить брак, куда везти ребёнка крестить и кто имеет право на церковную землю.

Христиан нашёл Матвея у стены. Рана после нападения ещё беспокоила его.

— Будет четыре епархии.

Переводчик долго объяснял слово.

Матвей спросил:

— Четыре епископа?

— Да.

— Как князья?

— Нет.

— Как комтуры?

— Нет.

— Тогда как?

Христиан неожиданно понял, насколько трудно объяснить то, внутри чего сам вырос. Он рассказал о священниках, церквях, таинствах и церковном суде.

Матвей выслушал.

— Земля у епископа будет?

— Будет церковная земля.

— Значит, немного как князь.

Христиан усмехнулся.

Потом Матвей спросил о Сурве.

— Мой брат теперь в какой епархии?

Христиан не смог ответить без карты.

Матвей засмеялся:

— Он не знает, что у него есть епископ. Ты не знаешь какой. А епархия уже есть.

Насмешка была точной, но не отменяла смысла решения. Где-то в Помезании священник в это время служил мессу в бывшем складе, потому что деревянная церковь сгорела. Алтарём стал тяжёлый стол. Один мальчик ходил по поселению и звал людей голосом вместо колокола. Пришли немецкие семьи, две прусские, старик, недавно крестившийся, женщина, потерявшая мужа. У неё умер ребёнок. Его надо было хоронить. Другому человеку нужно исповедоваться. Младенца — крестить.

Вот ради таких людей епархия была не линией на карте.

Но линия всё равно приходила раньше, чем возможность исполнить обещанное.

Тулве услышал о новых епархиях на рынке.

— Вы землю опять поделили?

— Церковно.

— Если я не крещён, какой у меня епископ?

— Если так ставишь вопрос — пока никакой.

— Хорошо. Меньше людей, которым должен платить.

Христиан рассмеялся.

Тулве спросил названия. На Самбии поднял брови.

— Вы уже там?

— Не везде.

— А епископ?

— Ещё не обязательно на месте.

— Значит, сначала рисуете, потом идёте туда.

Христиан почувствовал неприятное узнавание. Именно так Вайсбут говорил о дорогах.

— Епархия не крепость.

— Ему скажи.

— Где он?

Тулве отвернулся.

— Не знаю.

Через несколько дней пришла просьба из Помезании: прислать книги вместо сгоревших вместе с церковью.

Комтур спросил:

— Где?

Христиан назвал место.

— Помезанская епархия.

Впервые новое название привязалось к реальной беде. Сгоревшая церковь, священник без книг, люди, которым всё равно надо жить христианской жизнью.

К зиме писари уже пользовались четырьмя названиями почти привычно. Христиан однажды разложил рядом две карты: церковную и военную. На первой — границы епархий. На второй — нападения, дороги и места, куда нельзя ехать малым отрядом. Линии не совпадали.

Война вообще плохо уважала епархии.

Он свернул карты и пошёл к вечерней мессе. В церкви стояли германцы, братья Ордена, крещёные пруссы. Матвей тоже. Никто не говорил о решении Вильгельма Моденского. Здесь церковное устройство становилось настоящим иначе: человек становился на колени, крестил ребёнка, хоронил отца, исповедовался перед смертью.

Пергамент был нужен, чтобы всё это продолжалось после смерти одного священника и прихода другого.

Четыре епархии уже существовали.

Теперь им предстояло появиться на земле.

Тень старого миссионерского спора всё же появилась. В письмах вспоминали епископа Христиана Прусского — не брата Ордена Христиана, а человека, который задолго до нынешнего деления считал всю миссионерскую Пруссию своей епископской областью. После плена и возвращения он не мог спокойно принять решение, превращавшее единое прежнее притязание в четыре новых кафедры.

В Торне это создало почти комическую путаницу только один раз. Посланник сказал:

— Христиан протестует.

Молодой брат посмотрел на стоявшего рядом Христиана.

— Ты?

— Пока нет.

Смех быстро закончился, когда письмо прочитали подробнее. Старый епископский спор напоминал: церковные линии тоже не возникали на пустой земле. До Вильгельма Моденского были миссии, права, обещания, плен, люди, которые считали себя ответственными за обращение целой страны.

Христиан сказал комтуру:

— Значит, даже епархии имеют прошлое до того, как их создали.

— У всего есть прошлое.

— Писарям не говори. Они и так несчастны.

В практической жизни новое деление сразу породило вопрос о том, где строить следующую церковь. Два поселения спорили: одно больше, другое стоит у дороги. Священник хотел ближе к дороге, чтобы легче добираться. Люди из второго места возражали: дорога — первое, что становится опасным.

Решение отложили до весны. Не потому, что церковь не нужна, а потому, что любое место на карте уже было чьей-то повседневной жизнью.

Именно это Христиан начал понимать всё отчётливее: пергамент необходим, но его точность проверяется не в канцелярии. Настоящая граница появляется только тогда, когда по ней должен пройти конкретный человек.

ГЛАВА 7

ЧУЖОЙ СУД

Матвей пришёл к воротам вместе с Сурвой. Христиан сначала обрадовался: братьев давно не видел рядом. Потом заметил, что они идут молча.

Отец умер зимой. Не от войны — от болезни. После него остались дом, поле, луг, часть лесного пользования, скот и то, что невозможно записать одной строкой: привычка семьи считать всё хозяйство общим, пока жив отец.

Проблему создала старая орденская книга. Много лет назад, когда поле Матвея по ошибке внесли в участок силезского поселенца, Балк вернул его, и в записи осталось имя Матвея. Тогда это защищало семью. Теперь выглядело так, будто отец умер без земли, а Сурва вообще не имеет к ней отношения.

— Бумага этого не говорит, — сказал Христиан.

Сурва ответил через переводчика:

— Для тебя.

В комнате комтура книга лежала на столе. Нашли прежнюю запись. Там действительно было два имени Матвея — прусское и христианское, исправление ошибки и участок.

— Где отец? — спросил комтур.

Нигде.

— Сурва?

Нигде.

Христиан вспомнил, почему всё произошло: Матвей пришёл жаловаться, Балк сказал «поле Матвея», писарь так и записал. Никто тогда не думал, что через годы эта короткая формула станет почти наследственным актом.

Комтур предложил вызвать свидетелей и выяснить прежнее пользование.

Сурва долго не хотел входить в суд.

— Это ваш суд.

— Да, — ответил комтур.

Прямой ответ остановил его сильнее оправданий.

Сурва всё-таки вошёл. Нож оставил у ворот, недовольно, будто отдавал не оружие, а доказательство чужой власти.

Разбор занял весь день. Оказалось, что никакой красивой схемы нет. Поле работали оба брата и отец. Лугом пользовались семья и родственники. Лес вообще невозможно было разделить линией: брали древесину, мёд, охотились несколько семей. Дом строил отец. Скот принадлежал хозяйству.