Читать книгу Куда они нас везут? (Аксель Панцер) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Куда они нас везут?
Куда они нас везут?
Оценить:

5

Полная версия:

Куда они нас везут?

И всё же иногда его раздражало, что здесь классификация была слишком удобной. Он гнал эту мысль. Работа требовала точности, не философии.

* * *

Никто в комнате не произносил слово «смерть». Оно было не нужно. В формах не спрашивали: «Следует ли этому человеку жить?» Не спрашивали: «Что почувствует мать?» Не спрашивали: «Можно ли ещё лечить?» Графы были другими. Диагноз. Срок пребывания. Способность к труду. Поведение. Уход. Посещения родственников. Всё выглядело медицински и административно. Один из врачей справа остановился.

— Посмотрите.

Райнхардт поднял голову. Коллега протянул анкету.

— Девятнадцать лет. Тяжёлый диагноз, но работает в швейной мастерской. Родители посещают.

— И?

— Ничего. Интересно ваше мнение.

Райнхардт прочитал.

— Для чего тогда три эксперта, если мы будем спрашивать друг друга?

— Любопытство не запрещено.

— Пока нет.

Коллега усмехнулся. Райнхардт поставил свой знак и вернул лист, не показывая заранее. Второй врач посмотрел отметку только после того, как сделал собственную. Они совпали.

— Видите.

— Что?

— Система работает.

Райнхардт ничего не ответил.

* * *

Кофе принесли в половине одиннадцатого. К этому времени воздух в комнате был тяжёлый от табачного дыма. Один врач открыл окно. С улицы вошли сырость, шум машин и далёкий трамвайный звон. Райнхардт размял пальцы. На столе лежала очередная анкета. Шестнадцать лет. Он машинально взял, отпил кофе и только потом прочитал возраст ещё раз. Шестнадцать. Фамилия: Эрих Ланге. Тугоухость. В старом диагнозе — предполагаемое интеллектуальное снижение. Самостоятельно обслуживает себя. Частично работоспособен. Райнхардт читал быстрее, чем думал. Внизу была приписка другим почерком: «При соответствующем способе общения хорошо обучаем». Он задержался. Врач напротив заметил.

— Что?

— Ничего.

— Тогда почему не ставите?

— Молодой.

— Возраст?

— Шестнадцать.

— Мы сегодня уже видели моложе.

Это было сказано буднично. Райнхардт снова посмотрел на лист.

— Врач добавил примечание.

— Какое?

Он прочитал. Коллега протянул руку.

— Дайте.

Просмотрел.

— Кто заполнял?

— Фогель.

— Знаете?

— Нет.

— Молодой, наверное. Они любят дописывать.

— Почему?

— Чтобы потом никто не сказал, что они чего-то не заметили.

Анкета вернулась. Райнхардт представил мальчика, который плохо слышит. Не лицо — просто подростковую фигуру. В школе у него был одноклассник с повреждённым слухом после болезни. Мальчик всегда садился впереди и поворачивал голову одним ухом к учителю. Воспоминание было лишним. Райнхардт поставил знак. Лист ушёл дальше.

* * *

Следующая знакомая фамилия была Эльза Бергер. Четырнадцать лет. Райнхардт нахмурился. Он проверил год рождения. Ошибки не было. Спастический парез. Передвигается с тростью. Интеллект сохранён. Школьные знания хорошие. Самостоятельна. Пригодна для лёгкого труда. Способна к дальнейшему обучению. Последняя строка была явно добавлена врачом отдельно. Райнхардт постучал карандашом по столу.

— Опять этот Фогель.

Коллега справа засмеялся.

— У вас уже личные отношения.

— Он пишет больше, чем просят.

— Может, любит пациентов.

Фраза прозвучала как лёгкая ирония. Райнхардт не улыбнулся.

— Врач и должен знать пациента.

— Знать — да. Писать всё — нет.

Райнхардт посмотрел на возраст. Четырнадцать. Он представил собственную дочь, которой было тринадцать. У неё тоже была привычка спорить со взрослыми, когда считала вопрос глупым. Она могла полчаса доказывать учителю, что задача в учебнике сформулирована неправильно. Райнхардт вдруг раздражённо отодвинул чашку.

— Что? — спросил коллега.

— Кофе холодный.

Он поставил знак. Анкета ушла дальше.

* * *

В Гёрдене в это время Эльза действительно спорила. Не с врачом — с Паулем. Он утверждал, что можно определить возраст каштана по размеру.

— Большой старше.

— Нет.

— Почему?

— Потому что размер зависит не от возраста.

— От чего?

Эльза задумалась.

— От дерева. От того, как рос.

— Значит, большой всё равно рос дольше.

— Нет.

— Докажи.

Карл, сидевший у окна с разобранным будильником, сказал:

— Он тебя поймал.

— Никто меня не поймал.

— Ты не знаешь, от чего зависит размер каштана.

— Но знаю, что не от возраста.

Пауль победно поднял самый крупный.

— Старик.

Эрих, писавший в тетради, посмотрел на губы Пауля и спросил:

— Кто?

— Каштан.

Эрих кивнул так серьёзно, будто всё стало ясно. Они смеялись. Их разговор оборвался, когда в коридоре звякнули ключи. Эрих вновь взялся за тетрадь, а Карл задержался у окна.

* * *

Перед самым обедом Райнхардту попалась анкета, к которой по ошибке была подшита копия письма родственников. Обычно такие бумаги до экспертов не доходили. Здесь, видимо, секретарь учреждения вложила весь комплект. Пациент — мужчина двадцати семи лет, несколько лет в лечебнице, приступы, периоды тяжёлого возбуждения, работать способен нерегулярно. Письмо написала мать. Райнхардт сначала собирался отложить его не читая. Потом взгляд зацепился за фразу: «Дома его всё ещё ждёт место в мастерской отца». Он прочёл дальше. Женщина просила сообщить, можно ли забрать сына хотя бы на рождественские дни, писала, что младшая сестра выходит замуж, что дома он всегда был спокойнее, что отец готов следить за лекарствами. Ничего медицински нового. И всё же, когда Райнхардт вернулся к формуляру, слово «работоспособность» вдруг выглядело иначе. Не как абстрактная способность производить труд, а как реальная мастерская, отец, рабочий стол, куда кто-то собирается вернуться. Он раздражённо снял очки.

— Что там? — спросил коллега.

— Письмо попало.

— Родственников?

— Да.

— Не читайте. Только мешает.

— Почему мешает?

Коллега пожал плечами.

— Потому что мы оцениваем медицинские данные, а не семейные чувства. Родственники всегда считают своего больного лучше, чем он есть.

— Не всегда.

— Достаточно часто. Для этого и существует экспертная дистанция.

Райнхардт снова надел очки. «Экспертная дистанция». Хорошая формулировка. Она превращала отсутствие знакомства с человеком в профессиональное преимущество. Он вынул письмо из комплекта и передал секретарю.

— Это не сюда.

Она забрала. Теперь перед ним снова был только формуляр. Работать стало легче. И именно это на секунду испугало. Через несколько листов тревога прошла. Как проходит почти всё, чему не дают времени стать мыслью.

* * *

За кофе разговор впервые коснулся не отдельных анкет, а самой работы.

— В провинции снова заполняют как романы, — сказал врач у окна. — Полстраницы про характер, привычки, мать, любимое занятие. Потом ищи среди этого нужное.

— Молодые врачи, — отозвался второй. — Им кажется, что подробность всегда равна точности.

Райнхардт размешивал сахар.

— А разве нет?

Коллега рассмеялся.

— Вы сегодня философ.

— Просто спрашиваю.

— Точность — это нужная подробность. Всё остальное шум.

Секретарь у шкафа перевязывала просмотренные формы. Она работала здесь достаточно давно, чтобы различать экспертов по следу карандаша: утром знаки были чёткими, после сотого листа становились тяжелее и короче. Райнхардт заметил её взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Все сегодня пользуются этим словом.

— Удобное.

Она выровняла стопку ребром о стол. Райнхардт вернулся к формулярам. Через десять минут он снова перестал видеть имена первыми. Глаза сами находили нужные строки. Срок. Диагноз. Труд. Уход. Письмо, случайно попавшее ему до обеда, мешало именно потому, что возвращало фамилии лица, которых для этой процедуры не требовалось представлять. Он поймал себя на том, что намеренно ускорился. Профессиональная дистанция, сказал он себе. Не равнодушие. Просто дистанция. Однако к концу пачки разница между этими словами стала казаться менее очевидной. Перед тем как снова сесть за стол, Райнхардт вышел в коридор. Там на подоконнике стояла пепельница, рядом лежала сегодняшняя газета. Он закурил и попытался прочесть передовицу, но взгляд не удерживался на строках. Из комнаты доносился шелест бумаги. Секретарь уже складывала листы в новые стопки. Райнхардт посмотрел на свои пальцы. На среднем осталась серая полоска от карандаша. Он потёр её большим пальцем, но графит только размазался.

— Доктор? — позвала секретарь. — Мы продолжаем.

— Да.

Он выбросил недокуренную сигарету. У двери задержался на секунду. Не из-за сомнения в процедуре — так он потом будет объяснять себе этот момент. Просто устал. Когда сел, следующая фамилия была уже другой, и работа снова стала простой. После перерыва обработанные листы начали возвращаться. На некоторых стояли одинаковые отметки всех трёх врачей. Такие секретарь откладывала в одну стопку. На других решения расходились. В другую. Иногда требовалось дополнительное заключение.

— Этот куда? — спросила секретарь.

Райнхардт посмотрел.

— Расхождение.

— Два против одного.

— Всё равно отдельно.

Она положила. Один лист соскользнул на пол. Райнхардт наклонился и поднял. На нём стояли три коротких знака. Три движения карандашом. Он посмотрел на фамилию — незнакомая. Мужчина сорока восьми лет. Вернул секретарю.

— Спасибо.

Она положила лист в стопку. Именно в такие моменты Райнхардт особенно ясно чувствовал противоречие, которое старался не формулировать: решение должно быть серьёзным, раз требует трёх экспертов, но каждый эксперт тратит на него иногда меньше минуты. Он успокаивал себя тем, что исходные данные собраны врачами на местах. Он не решает судьбу человека. Он оценивает медицинскую документацию. Формулировка была удобной. Она позволяла закончить рабочий день.

* * *

К четырём часам столы опустели. Сто двадцать восемь формуляров перешли в другие папки. Райнхардт подписал ведомость. Коллега уже надевал пальто.

— В четверг снова?

— Да.

— Говорят, будет вдвое больше.

— Тогда принесите нормальный кофе.

— Это не моя компетенция.

Они улыбнулись. У двери один врач предложил вечером зайти в ресторан. Райнхардт отказался: обещал быть дома. Он спустился по лестнице, надел перчатки и вышел под дождь. Через двадцать минут сидел в трамвае среди людей, которые возвращались с работы. Женщина напротив держала корзину с продуктами. Рядом школьник читал книгу. На следующей остановке вошёл мужчина с букетом. Райнхардт подумал о дочери. Надо купить ей бумагу для рисования. Про Эльзу Бергер он уже почти не помнил.

* * *

Секретарь осталась одна. Ей предстояло проверить количество листов, подписи, учреждения и разложить по дальнейшему движению. Она работала тщательно. Ошибка означала возврат папки и лишнюю переписку. Бергер, Эльза. Три отметки. В соответствующую стопку. Ланге, Эрих. Отметки. Туда же. Крюгер, Пауль. Она прочитала фамилию, проверила дату рождения, переложила. В её голове не возник ни один из них. Это не было равнодушием. Она просто никогда их не видела. Для неё они и существовали только в той форме, которую им придала бумага.

* * *

Несколько дней спустя часть этих листов оказалась в другом кабинете. Там уже не обсуждали диагнозы подробно. Смотрели на экспертные отметки, учреждение, количество пациентов, очередность. Один служащий диктовал фамилии. Другой печатал.

— Бергер, Эльза.

Клавиши ударили по бумаге.

— Ланге, Эрих.

Стук.

— Крюгер, Пауль.

Стук.

— Следующий.

На одном листе отметки расходились.

— Этот отдельно.

Формуляр ушёл в другую стопку. Никто не повышал голос. Никто не спорил о жизни и смерти. В комнате пахло бумагой, лентой пишущей машинки и сигаретами. За окном проехал трамвай.

* * *

В тот же день Карл чинил большие настенные часы из коридора. Мюллер снял их со стены и поставил на стол.

— Справишься?

Карл провёл пальцем по деревянному корпусу.

— Посмотрю.

— Вот и ты начал.

— Что?

— «Посмотрю».

Карл усмехнулся.

— От вас заразился.

Механизм оказался простой, но капризный. Одна шестерёнка цепляла соседнюю. Карл долго искал причину, потом обнаружил, что тонкая пластина немного согнута. Он выправил. Запустил маятник. Тик. Пауза. Тик. Мюллер прислушался.

— Идут.

— Я говорил.

— Пригодный.

На этот раз Карл снова услышал в слове похвалу. Он смотрел на маятник и думал, что, наверное, врачи работают примерно так же. Находят то, что сбилось. Определяют неисправность. Исправляют. Если деталь поставлена неправильно — возвращают на место. Если ослабла — укрепляют.

Он хотел в это верить. Ему было пятнадцать, и мир ещё должен был иметь устройство, которое можно понять, если достаточно внимательно разобрать механизм. Карл снова прислушался к маятнику. Тот шёл ровно. Он ещё мог верить, что у всякой неисправности есть причина, которую достаточно внимательно искать.

Глава 6. Марта

Марту привезли утром, когда Карл был в мастерской. Поэтому впервые он увидел не её саму, а последствия её появления. Пауль стоял у двери палаты, приложив палец к губам с такой важностью, будто внутри происходила операция.

— Что? — спросил Карл.

— Тише.

— Почему?

— Там девочка.

Карл заглянул через его плечо. На свободной кровати у дальней стены сидела маленькая светловолосая девочка. Ноги не доставали до пола. На ней была кофта, явно с чужого плеча: рукава почти закрывали ладони. На коленях лежала тряпичная кукла с вышитыми глазами и криво пришитой косой. Эльза сидела рядом. Она что-то говорила тихо и не тем насмешливым тоном, которым обычно разговаривала с Карлом. Девочка подняла голову. Лицо было настороженное. Не испуганное — именно настороженное, как у ребёнка, который уже несколько часов слышит от взрослых: «Сейчас», «Потом», «Всё хорошо», но заметил, что никто не объясняет главного.

— Вот Карл, — сказала Эльза.

Карл вошёл.

— Привет.

Девочка прижала куклу к животу.

— Привет.

— Марта, — сказала Эльза. — Марта Нойман.

— А это Пауль, — Карл кивнул на мальчика у двери. — Он уже, наверное, представился десять раз.

— Один, — возмутился Пауль.

— Значит, исправляешься.

Эрих повернулся от окна. Он смотрел на губы девочки.

— Как куклу зовут?

Марта посмотрела на него, потом на куклу.

— Лизель.

— Почему?

Она нахмурилась.

— Потому что её так зовут.

Эрих кивнул.

— Хороший ответ.

На полу возле кровати стоял маленький коричневый чемодан. На ручке — картонная бирка с именем и годом рождения. Карл прочёл. Десять лет.

— Ты сегодня приехала?

Марта кивнула.

— С мамой?

Снова кивок.

— Она где?

— Ушла.

Марта сказала это спокойно, но пальцы сильнее сжали платье куклы.

— Скоро вернётся.

Эльза посмотрела на Карла так, чтобы он не задавал следующий вопрос. Он понял.

— Конечно, — сказал вместо этого.

Марта посмотрела на него пристально.

— Откуда знаете?

Карл растерялся.

— Ну... если сказала.

— Она сказала «скоро».

Девочка произнесла слово так, будто это было время на часах. Пауль оживился:

— «Скоро» может быть завтра.

Эльза бросила на него взгляд.

— А может через час, — поспешно добавил он.

Марта вздохнула.

— Она обещала.

* * *

За обедом стало ясно, что Марта не любит, когда ей помогают. Она держала ложку правой рукой. Пальцы работали не совсем уверенно, и иногда ложка наклонялась раньше, чем доходила до рта. Суп капнул на стол. Сестра подошла с тряпкой.

— Медленнее.

Марта ничего не сказала. Следующая ложка дошла благополучно. Эльза сидела напротив.

— Дать хлеб?

— Сама.

— Я только подвинуть.

— Сама.

Эльза откинулась на спинку.

— Хорошо.

Карл видел, что левая рука у Марты почти не участвует. Локоть был прижат к боку, кисть слегка согнута. При ходьбе левая нога тоже двигалась иначе: носок цеплялся за пол, и Марта чуть поднимала бедро, чтобы не споткнуться. Но больше всего Карла поразило не это, а то, как быстро девочка замечала взгляды. Когда санитар у соседнего стола задержался на ней слишком долго, Марта подняла глаза:

— Что?

Мужчина отвёл взгляд. Так же, как Эльза в первый день. Карл почувствовал неловкость. Пауль спас разговор.

— У тебя есть кошка?

Марта сразу оживилась.

— Есть.

— Как зовут?

— Мицци.

— Чёрная?

— Серая. Белое здесь.

Она показала на грудь.

— Мышей ловит?

— Нет. Боится.

— Тогда плохая кошка.

Марта нахмурилась.

— Хорошая.

— Но мышей не ловит.

— А ты ловишь?

Пауль открыл рот. Карл прыснул. Эльза закашлялась, скрывая смех. Пауль несколько секунд обдумывал.

— Я не кошка.

— Вот и она не обязана.

Марта впервые улыбнулась. Карл поймал себя на странном облегчении. Пока девочка спорит о кошке, всё кажется почти нормальным.

— А кто её кормит? — спросил Пауль.

— Мама.

Марта сказала это уверенно. Дом существовал. Потому что там была Мицци и мама её кормила.

* * *

После обеда пришли за Мартой. Пожилая врач и сестра.

— Нойман.

Марта прижала Лизель.

— Мама?

— Нет. Обследование.

— Я уже была у врача.

— Здесь другой.

— Лизель можно?

Врач хотела ответить, но Фогель, появившийся в дверях, сказал:

— Пусть берёт.

Марта сразу встала. Эльза помогла только подвинуть трость, не касаясь самой девочки. У двери Марта обернулась.

— Я вернусь?

Пауль удивлённо сказал:

— А куда ты денешься?

Взрослые промолчали. Эльза сказала:

— Иди. Мы здесь.

Марта вышла. Карл посмотрел на Эльзу.

— Почему она спросила?

— Потому что новая.

— Я не спрашивал.

— Ты спрашивал, когда домой.

Он вспомнил. И замолчал.

* * *

Обследование длилось почти два часа. Марту сначала взвесили и измерили. Потом попросили пройти по комнате без трости.

— Я упаду.

— Мы рядом.

— Я всё равно упаду.

Фогель сказал:

— Иди как можешь. Если не можешь — скажи.

Марта сделала четыре шага. На пятом качнулась. Врач подхватил под локоть.

— Вот.

Она сказала это не жалобно, а сердито: я предупреждала. Проверяли руки. Просили сжимать пальцы, поднимать их по очереди, касаться носа. Потом картинки. Дом. Лошадь. Ложка. Колесо.

— Что это?

— Колесо.

— Для чего?

— Для велосипеда.

— Только?

Марта задумалась.

— Для машины. Телеги. Поезда — другие.

Женщина-врач посмотрела на Фогеля и что-то отметила.

— Считать умеешь?

— Да.

— Три плюс четыре?

— Семь.

— Девять минус три?

— Шесть.

— Два раза по пять?

Марта на секунду задумалась.

— Десять.

— Читать?

— Да.

Ей дали короткую фразу. Она прочитала медленно, но правильно.

— Напиши имя.

Карандаш в правой руке лежал неудобно. Марта несколько раз поправила пальцы и вывела крупно: «Марта Нойман». Буквы плясали по строке.

— Хорошо.

— Я красивее могу.

— Не надо.

— А вы думаете, я всегда так пишу.

Фогель едва заметно улыбнулся.

— Мы не думаем. Мы записываем.

Марта посмотрела на него.

— Это хуже.

Женщина-врач подняла голову.

— Что?

— Ничего.

Дальше начались вопросы, которые девочке казались всё более бессмысленными. Как зовут бабушку. Чем болел дедушка. Были ли у кого-нибудь судороги. Кто поздно начал ходить. Кто плохо учился. Кто лежал в больнице.

— Я не знаю.

— Подумай.

— Мама знает.

— Мы спрашиваем тебя.

— Тогда вы будете знать меньше.

Фогель отвернулся, чтобы женщина не увидела улыбку. Потом спросили об отце. Марта стала серьёзной.

— Папа солдат.

Фогель посмотрел в карту. Там уже было: погиб.

— Он болел?

— Нет.

— Судороги?

— Нет.

— Часто пил?

Марта не поняла.

— Воду?

Фогель вмешался:

— Достаточно.

Женщина посмотрела на него.

— Это стандартный вопрос.

— Она не знает ответа.

Марта сказала:

— Папа был хороший.

Никто не стал записывать эту фразу.

* * *

Когда её вернули, Марта была злая и уставшая. Села на кровать, стянула ботинок и бросила под стул.

— Глупые вопросы.

— Какие? — спросил Пауль.

— Про дедушку.

— У меня тоже спрашивали.

— Они его знают?

— Моего?

— Моего.

— Нет.

— Тогда зачем?

Пауль пожал плечами.

— Врачи.

Это объяснение его вполне удовлетворяло. Марту — нет. Она поставила Лизель на подушку.

— Я хочу маму.

Никто не нашёл шутки. Эльза спросила:

— Тебе оставили рисунок?

— Какой?

— Ты что-нибудь рисовала?

— Дом.

— И?

— Забрали.

— Может, положат в карту.

Марта нахмурилась.

— Зачем дому карта?

Карл подумал, что вопрос действительно хороший.

* * *

Вечером Марте дали таблетку. Сестра поставила чашечку на тумбочку.

— Что это?

— Лекарство.

— От чего?

— Чтобы лучше спать.

Марта посмотрела с подозрением.

— Я хорошо сплю.

— Врач назначил.

— Он знает, как я сплю?

— Марта.

— Что?

— Выпей.

Она взяла таблетку, понюхала.

— Горькая?

— Не жуй.

— А Лизель?

— Что Лизель?

— Ей не надо?

Пауль засмеялся. Сестра тоже не удержалась.

— Лизель не надо.

— Почему?

— Потому что она тряпичная.

— Значит, ей повезло.

Эльза резко подняла глаза. Но Марта сказала это совершенно без подтекста. Она проглотила таблетку. Через полчаса уже клевала носом.

— Эльза.

— Что?

— Если мама придёт, а я сплю, разбудишь?

Эльза помедлила.

— Разбужу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Марта легла. Лизель устроила рядом, лицом вверх.

— Она не любит вниз.

— Кто?

— Лизель.

— Понятно.

— Ты смеёшься?

— Нет.

— Хорошо.

Через несколько минут Марта спала. Карл тихо сказал:

— Зачем обещала?

Эльза продолжала смотреть на книгу.

— Что?

— Ты же не знаешь, приедет ли её мать.

— Если приедет, разбужу.

— А если нет?

— Тогда обещание не понадобится.

Карл покачал головой.

— Очень удобно.

Эльза закрыла книгу.

— Иногда ребёнку нужна не правда обо всём мире, а одна ночь без страха.

— Она не маленькая.

— Ей десять.

— Я в десять уже...

— Ты в пятнадцать всё ещё спрашиваешь, когда домой.

Карл обиделся, потому что она попала точно.

* * *

Ночью Марта долго не спала. Карл понял это по тому, как она каждые несколько минут поправляла Лизель. Пауль уже сопел, Эрих лежал к двери лицом, Эльза держала книгу, но почти не читала.

— Марта, — тихо позвал Карл.

— Что?

— Боишься?

— Нет.

Слишком быстро.

— Я тоже в первый день не боялся.

— А потом?

— Иногда.

Она подумала.

— Я не больницы боюсь. Я боюсь, что мама придёт, а меня не найдёт.

— Почему не найдёт?

— Здесь домов много.

Карл хотел сказать, что в администрации всё записано. Но после собственных анкет это утешение показалось странным.

— Найдёт.

— А если меня переведут?

Эльза перестала переворачивать страницу.

— Кто сказал про перевод?

— Женщина маме. Я слышала.

— Это может быть просто другой корпус, — сказал Карл.

— Тогда мама должна знать какой.

— Конечно.

Марта вытащила из-под подушки платок. В уголке синей ниткой была вышита буква «М».

— Мама вышила. Если потеряюсь, по нему узнают.

— У тебя имя есть.

— Имя можно забыть.

— Своё?

— Не я. Они.

Карл не рассмеялся. Взрослые уже забывали передать её вопросы и слова о кошке. Для Марты мысль была практической, а не страшной.

— Платок не теряй.

Она спрятала его под подушку и уснула, всё ещё зажимая уголок пальцами. На следующий день мать Марты действительно приехала. Карл увидел её случайно. Они с Мюллером несли из мастерской ящик с починенными ручками. В административном коридоре на скамье сидела невысокая женщина в тёмном пальто. Платок был завязан под подбородком, на коленях — та самая старомодная сумка, какую носят матери, когда едут куда-то надолго и берут всё «на всякий случай». На сумке лежал свёрток. Карл догадался раньше, чем увидел фамилию на конверте.

— Это мама Марты.

Мюллер не остановился.

— Откуда знаешь?

— Похожа.

— Все матери похожи?

— Когда ждут — да.

Карл поставил ящик.

— Я скажу ей, что Марта...

Мюллер взял его за локоть.

bannerbanner