Читать книгу Куда они нас везут? (Аксель Панцер) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Куда они нас везут?
Куда они нас везут?
Оценить:

5

Полная версия:

Куда они нас везут?

Мюллер не нашёл, что ответить. В течение всей смены Карл работал особенно аккуратно. На чужие разговоры он больше не оглядывался, но пустой табурет оставался в поле зрения. Впервые его собственная старательность показалась ему чем-то большим, чем желание заслужить похвалу.

Перед уходом Мюллер отправил Карла отнести исправленные ручки в хозяйственную кладовую. Туда вёл коридор, которым мальчик ещё не ходил. В стенах были вырублены узкие окна; свет падал полосами, и между ними лежали тёмные участки пола. Навстречу прошла женщина с корзиной белья, посторонилась, но не подняла головы. Карл заметил на её рукаве маленький аккуратно зашитый разрыв. Мать всегда говорила, что по починке вещей можно узнать, насколько долго человек собирается ими пользоваться.

У дверей кладовой ему пришлось ждать. Дежурный переписывал номера с металлических бирок, не обращая внимания на стоящего рядом подростка. На столе лежала ещё одна связка бирок и стопка узких карточек. Карл решил не читать чужие фамилии; после последних разговоров любое случайно подсмотренное слово могло испортить весь вечер. Он стоял и смотрел, как дежурный аккуратно разделяет карандашом цифры. Наконец тот отложил журнал, пересчитал ручки и спросил, сколько их было. Карл ответил без запинки. На этот раз его число полностью совпало с документом, и дежурный безразлично кивнул.

Обратно Карл шёл быстрее. Ему впервые захотелось рассказать отцу не только об удачных замках, но и о том, как здесь всё устроено: два соседних помещения, один и тот же вид работы, но в первом тебя замечают, а во втором принимают вместе с предметами по ведомости. За дверью мастерской Мюллер уже убирал инструменты. Он лишь проверил, вернулся ли Карл вовремя, и кивнул ему на умывальник. В разговоре, которого не случилось, осталось больше, чем Карл смог бы написать в обычном письме.

* * *

На третий день работы запах масла внезапно изменился. Поверх привычной древесной пыли возник сухой металлический дух, будто железную проволоку положили на раскалённую плиту. Карл замер над маленьким замком. Этот запах не исходил от верстака: он возникал у него внутри и иногда предшествовал провалу сознания. Он осторожно положил отвёртку, чтобы по дрожащим пальцам никто ничего не заметил. В памяти всплыла услышанная вчера фраза: работоспособные остаются дольше.

Мюллер окликнул его от соседнего стола, заметив белое лицо. Карл сказал, что душно. В мастерской было холодно, и объяснение прозвучало нелепо. Мужчина подошёл, внимательно посмотрел на руки и спросил, не было ли ауры. Карл слишком быстро ответил отрицательно. Он сидел неподвижно, ожидая, когда запах исчезнет или мир начнёт проваливаться; Мюллер не прикасался к нему, но и не отходил. Через минуту снова пахло только маслом и деревом.

— Ты мне соврал, — сказал Мюллер.

Карл возразил, что не был уверен. Мюллер объяснил, чем опасен приступ над разобранным механизмом: он не собирался собирать мальчика с пола вместе с пружинами. От неуклюжей шутки Карл впервые за эту минуту смог улыбнуться. Но санитар говорил серьёзно. Одна аура не означала немедленного отстранения; скрытая аура означала потерю доверия. Если подобное повторится, Карл должен сразу сказать. Мюллер пообещал не забирать у него работу за одно слово, но предупредил, что ложь в мастерской терпеть не станет. Карл тоже пообещал говорить правду. В тот день приступ не последовал. И всё же за стол он вернулся уже с другим ощущением: место, где он чувствовал себя свободным, можно было потерять.

* * *

Вечером Эльза долго массировала левую икру. Пальцы ноги снова сводило, и ей приходилось осторожно разгибать их рукой. Карл сел рядом, рассказал о мастерской и дважды повторённом слове «пригодный». После похвалы Мюллера он чувствовал радость, после оценки незнакомого врача — тревогу, хотя прозвучало одно и то же. Эльза выслушала его, прежде чем ответить.

По её словам, в лечебнице всё время кого-то разделяют: умеющих ходить и лежачих, самостоятельных и нуждающихся в помощи, способных трудиться и нет. Врачам действительно нужны сведения, но Эльза хотела бы понимать, для чего используется каждая новая граница. Карл упрекнул её в желании повсюду искать скрытый смысл. Девочка натянула носок на больную ногу и заметила, что он, наоборот, очень хотел бы такого смысла не видеть.

На полу между кроватями Пауль строил башню из коробков. Услышав повышенные голоса, он спросил, не ссорятся ли они. Оба ответили «нет» одновременно. Мальчик удовлетворённо вернулся к своему сооружению. Эльза улыбнулась, но Карл уже не смог так легко рассмеяться: Пауль принял слово за доказательство, а он сам весь день делал почти то же самое.

* * *

Перед сном Карлу впервые принесли белую таблетку в металлической чашечке. Он спросил название и возможные побочные действия. Сестра удивилась такой осведомлённости пятнадцатилетнего пациента, но объяснила, что лекарство может вызвать сонливость. Карл проглотил таблетку и запил водой. Через полчаса страницы книги начали расплываться перед глазами.

Он лежал, не поднимая рук с одеяла, и вспоминал пустой табурет Шнайдера, короткую похвалу Мюллера и сухое замечание врача. Пригодный. Полезный. Работоспособный. Одно слово имело две интонации — человеческую и служебную; Карл не умел различать их заранее. Завтра ему хотелось работать лучше, чтобы снова чувствовать в руках вес отвёртки. Но где-то глубже уже сидела другая причина, которую он не собирался признавать даже перед собой: на всякий случай.

Глава 4. Анкета

После обеда доктор Фогель увидел на столе старшего врача стопку новых формуляров. Серую бумагу стягивала бечёвка; на верхнем листе оставалось столько пустого места, что он сперва принял его за сопроводительный бланк. Но под служебным штампом шли графы: диагноз, длительность пребывания, трудоспособность, потребность в уходе. О привычных подробностях истории болезни — когда человеку стало хуже, что помогает ему переносить приступ, как он реагирует на лечение — не спрашивали. Фогель перевернул лист. Оборот был почти пуст.

Старший врач продолжал подписывать карты. Он сообщил, что новые анкеты нужны для централизованного учёта, в том числе для возможных переводов пациентов. Решения, по его словам, принимали не здесь; спрашивать о назначении транспорта не имело смысла. Слова произносились между двумя росчерками пера. Фогель заметил на краю стола стакан с остывшим чаем и круглое пятно, оставленное прежней чашкой. Комната выглядела так, будто здесь решали вопрос о выдаче полотенец, а не о судьбах людей.

Перед возвращением в свой кабинет Фогель задержался у окна. На дорожке перед корпусом санитар помогал пожилому пациенту донести узел с бельём. Старик всё время оглядывался, словно потерял кого-то из сопровождающих. Фогель видел этого человека утром на обходе: тот помнил названия городов, где когда-то работал, но не мог назвать сегодняшний день. На анкете для подобной памяти не предусматривалось отдельной строки. Доктор попытался вспомнить, сколько минут разговаривал с ним во время осмотра, и понял, что меньше пяти. Он укорял себя в том, что не знает собственных пациентов достаточно хорошо, но новая бумага требовала ещё меньше знания, а не больше.

— Для тех, кто будет читать анкеты, истории болезни не понадобятся? — спросил он.

Старший врач отложил перо и подвинул к нему пять карт. Среди фамилий были Крюгер, Ланге и Бергер. Вебера не оказалось. Фогель на мгновение испытал облегчение, а затем ему стало стыдно: он не знал, что означало присутствие или отсутствие имени в этой стопке. Ему велели закончить к завтрашнему утру, пользуясь прежними записями и не затевая новых обследований. Некоторые заключения устарели, но времени на уточнения не давали.

— Заполняйте так, чтобы в центральной службе не пришлось читать подробности, — сказал старший врач.

Фогель унёс папки к себе. От бечёвки на верхней карте остался продавленный след. Он расправил угол и только потом открыл дело Пауля.

* * *

В тот же день Карла вызвали в административную комнату. У окна сидела незнакомая женщина в сером платье и белом халате. На её столе не было лекарств и медицинских приборов: только картотеки, чернильница, линейка и листы, уложенные в две аккуратные стопки. Карл сел напротив и сразу увидел на обложке раскрытой папки собственную фамилию. Женщина тем не менее попросила назвать имя, дату и место рождения.

Она говорила быстро, почти не глядя на него. Карл рассказал об отце-механике, о матери, о школе и восьми оконченных классах. Женщина спросила, умеет ли он читать, писать и считать. Он ответил сначала серьёзно, потом с раздражением. Из-за стола тянуло холодом: окно было плохо закрыто, и при каждом порыве ветра лежавший у чернильницы лист чуть поднимался. Женщина придерживала его ладонью и продолжала заполнять клетки. Карлу захотелось спросить, понимает ли она, что всё уже есть в его истории болезни, но он видел, что вопрос ничего не изменит.

Потом начался опрос о повседневных действиях. Сам ли он одевается, умывается, ест, пользуется уборной; требуется ли постоянный присмотр. Карл чувствовал себя всё меньше, как будто пятнадцать лет, проведённые вне лечебницы, исчезли после нескольких отметок. Он попытался объяснить, что во время приступа бывает без сознания, но вне приступов обходится без помощи. Женщина велела отвечать коротко и отметила что-то в графе о надзоре. Карл не увидел, какие именно слова она выбрала.

В комнате слышалось, как в соседнем кабинете передвигают стул и кашляет ожидающий пациент. Карл вспомнил школьный журнал: учитель иногда вызывал его к доске, ставил оценку и переходил к следующему, но там хотя бы было понятно, какую задачу нужно решить. Здесь не было задачи. Ни один ответ не мог оказаться по-настоящему хорошим, поскольку женщина не интересовалась тем, что стоит за ним. Спросив о способности одеваться, она не спросила, как Карл после приступа находит пуговицы на рубашке, когда пальцы ещё не вполне слушаются. Он уже приготовился рассказать, но увидел новую отметку и промолчал.

За окном санитар вёз тележку с бельём. За ним шёл пациент и вслух считал ступеньки крыльца. Карл следил за ними, пока женщина спрашивала о приступах, возбуждении и поведении после них. Он не всегда мог вспомнить, что делал сразу после потери сознания, и потому несколько раз сказал «не знаю». Эти слова прозвучали так, словно он признавался в чём-то постыдном.

Когда речь зашла о работе, Карл повернулся к столу. Он рассказал о мастерской, замках, дверных ручках и деталях часов, которые научился различать на ощупь. Он хотел подробно объяснить, какие неисправности уже умеет находить сам, но женщина спросила только, сколько часов он работает и устаёт ли. После его ответа на листе появилось слово «работоспособен». Карл успел прочитать его, прежде чем женщина закрыла страницу. Против воли он почувствовал облегчение.

— Можно посмотреть, что вы записали? — спросил он.

— Это служебный документ.

Вопрос о семье заставил его представить кухню дома — не как приятное воспоминание, а почти болезненно точно. Мать всегда ставила хлебницу ближе к стене, потому что отец задевал её локтем, когда читал газету. Отец подолгу не мог найти ключи, хотя каждый вечер собирался класть их на одно место. Карл никогда не считал эти мелочи сведениями о родителях; из них просто состоял дом. Теперь он с неприятным удивлением понял, что чужая рука может превратить разговор о матери в одно слово, которое останется в папке, когда сама женщина уже забудет его лицо.

— Но он обо мне.

Женщина не стала спорить. Она перевела палец на следующую строку и спросила о семье. Карл рассказал, что только недавно поступил в лечебницу и ещё не получал писем. Вопросы о родителях становились всё более неприятными. Когда женщина поинтересовалась, не было ли у матери психических заболеваний, Карл резко выпрямился. Ему показалось, что в комнату, где нет ни одного знакомого человека, без спросу привели его мать и заставили оправдываться.

Женщина объяснила, что выполняет предписанный опрос. Карл хотел спросить, кто придумал эти строки, но передумал. Остальные сведения он сообщил без возражений. Когда его отпустили, он задержался у двери: чернильная строка о его способности работать уже лежала в стопке, и женщина называла следующую фамилию. Он вышел с ощущением, будто о нём успели решить что-то важное, даже не узнав ничего существенного.

Вернувшись в палату, Карл не сразу снял куртку. Его раздражали не столько сами вопросы, сколько то, как легко они подменили всю его жизнь: пятнадцать лет, школа, умение есть и одеваться, работоспособность. В анкете не было места тому, что он отличал исправные часы по звуку, боялся просыпаться после приступа и тайком читал отцовские технические журналы. Эрих заметил его состояние и подвинул к нему тетрадь.

На тумбочке лежала его книга. Карл открыл её посередине, но вместо строк видел кабинет: серое платье, ровные стопки, руку над анкетой. Он подумал, что мог бы расспросить женщину подробнее и, возможно, вывести её из равновесия, однако не был уверен, изменило бы это хоть одну отметку. Эрих привычно постучал карандашом по листу, привлекая его внимание, и Карл впервые за день повернулся к собеседнику так, чтобы тот без труда видел его лицо. Этот простой жест потребовал большей внимательности, чем весь разговор в канцелярии.

Карл пересказал часть опроса, стараясь говорить медленнее, чтобы Эрих видел губы. Тот выслушал без особого удивления: его самого расспрашивали о самых простых действиях. Когда Карл спросил, не злит ли его это, Эрих написал: «Если сердиться на каждый глупый вопрос, сил не останется». Карл усмехнулся, но тотчас посерьёзнел. Он знал, что старые врачи уже приписывали Эриху способности, которых у него никто как следует не проверял.

— Нужно, чтобы Фогель исправил твою карту, — сказал Карл.

Эрих прочёл по губам и нахмурился. Он не нуждался в том, чтобы его защищали вместо него. «Не надо спасать», — произнёс он, а затем дописал в тетради: «Врачу скажу сам». Карл уступил ему место у стола. Некоторое время они сидели рядом молча. Эрих снова раскрыл тетрадь, а Карл поймал себя на том, что впервые хочет знать не только собственную запись в анкете.

* * *

Пауль вернулся с опроса довольный. Ему удалось ответить на все вопросы, а самое главное — рассказать, что он умеет носить бельё. Карл спросил, часто ли тот помогает в хозяйстве. Оказалось, один раз. Для Пауля это ничего не меняло: он действительно нёс бельё и не уронил ни одной простыни. Карл собирался возразить, но по лицу мальчика понял, что тот слышит в сомнении не уточнение, а упрёк.

Эльза сидела у окна, положив книгу на колени. Её вызывали с похожими вопросами ещё несколько месяцев назад; тогда она полагала, что врачи пытаются определить, какая помощь ей требуется. Сейчас она не была уверена, что это единственная причина. Карл посмотрел на трость, прислонённую к кровати: ему вспомнилось, сколько раз Эльзе приходилось объяснять, что она умеет делать сама и что становится опасным лишь тогда, когда её торопят.

Пауль принялся раскладывать каштаны на покрывале по размеру. Один постоянно скатывался к краю; мальчик возвращал его на место и начинал заново. Эльза смотрела на это движение дольше, чем обычно. Карл подумал о том, что сам возражал против анкеты из-за унизительных вопросов, а Пауль радовался возможности назвать хотя бы одно дело, которое выполнил хорошо. Он хотел извиниться за насмешку над бельём, но не сумел подобрать слов, которые не прозвучали бы ещё одним наставлением. Поэтому только придержал каштан, когда тот снова покатился вниз.

— Если неправильно запишут, сестра исправит, — уверенно сказал Пауль.

Карл и Эльза переглянулись. Пауль держал в руке небольшой каштан и, не замечая их растерянности, перекатывал его между пальцами. Мир, в котором взрослый исправляет обнаруженную ошибку, был для него единственно разумным. Карл не нашёл в себе сил разрушить эту уверенность. Он сел на край кровати, и разговор сам собой угас.

* * *

После разговора с Паулем Карл вспомнил, как задержался у административного кабинета, прежде чем вернуться в палату. В коридоре на длинной скамье ждали Эрих, пожилой мужчина из соседнего корпуса и девочка в красной кофте. Та прятала дрожащую правую кисть под левой ладонью. Эрих сидел прямо и следил за дверью. Карл предупредил его: женщина задаёт вопросы слишком быстро и почти не смотрит на собеседника. Эрих кивнул, но ничего не записал. Он и без того знал, как приходится добиваться, чтобы на тебя смотрели, когда говорят.

Вскоре из кабинета донеслось его раздражённое требование повторить вопрос лицом к нему. Ожидавший рядом мужчина негромко одобрил мальчика. Его самого вызывали уже третий раз за месяц, и он перестал понимать, какие сведения ещё можно получить из одних и тех же ответов. Когда Карл спросил, что именно здесь считают, мужчина пригладил пальцами козырёк кепки и сказал: «Нас, наверное». Эта простая догадка была неприятнее любых объяснений.

За дверью административной комнаты что-то упало, прозвенело и покатилось по полу. Карл вздрогнул от неожиданности. В коридоре пахло мастикой; солнечный свет падал на крашеную скамью, оставляя жёлтую полосу возле ботинок девочки. Эрих вышел, не сразу заметив друга, и направился к окну. В мастерской он обычно двигался уверенно и быстро, узнавая расположение инструментов с первого взгляда. Здесь ему приходилось всматриваться в лица незнакомых людей, угадывать смысл по движению губ, снова просить повторить. Карл вдруг понял, как мало знает об утомлении, от которого нельзя избавиться обычным отдыхом.

Эрих вышел с раскрасневшимися щеками. В карточке он успел увидеть слова «частично работоспособен». Карл пытался его успокоить, но мальчика задевала не осторожность формулировки. Не нравилось, что незнакомая женщина, которая не сумела правильно задать ему вопрос, теперь решала, какая часть его самого «работает». Эрих ушёл к своей кровати, а Карл ещё немного постоял в коридоре, слушая скрип пера за закрытой дверью.

* * *

Фогель перечитал старые заключения и снова почувствовал раздражение. Несколько врачей отмечали «значительное интеллектуальное снижение», но за последнюю неделю он видел другое. Эрих читал. Писал. Считал. Читал по губам и часто понимал разговор лучше тех, кто слышал прекрасно. Он открыл тетрадь обследования слуха. Результаты были неполные. Фогель написал: «частично работоспособен». Потом добавил: «при соответствующем способе общения хорошо обучаем». Посмотрел на строку. Она казалась почти оправданием. Кому он оправдывал Эриха? И от чего? Следующая карта — Эльза Бергер. Четырнадцать лет. Спастический парез слева. Интеллект сохранён. Хороший словарный запас. Чтение соответствует возрасту и выше. Самостоятельна в быту. Передвигается с тростью. В одной записи было: «склонна к возражениям». Фогель усмехнулся. Он написал: «работоспособна для лёгкого труда». Потом: «интеллектуально сохранна». Задержал ручку. Добавил: «способна к дальнейшему обучению».

Фогель заполнил документы Пауля, Эриха и Эльзы, стараясь не повторять механически старые диагнозы. В анкете Пауля он отметил способность выполнять простую работу под наблюдением. Для Эриха указал, что при письменной инструкции и зрительном контакте мальчик хорошо обучается, хотя обследование слуха ещё не завершено. У Эльзы подчеркнул сохранный интеллект и возможность дальнейшего образования. Формы получались длиннее обычного, потому что каждую короткую характеристику он мысленно сверял с человеком, которого видел в палате.

Старший врач застал его над карточкой Эльзы. Прочитав несколько строк, он потребовал убрать подробности: в центральной службе ждут установленную форму, а не педагогический отчёт. Фогель возразил, что прежние записи об Эрихе могут быть ошибочными. В ответ ему велели сначала завершить обследование, а пока пользоваться прежним диагнозом. Это означало отправить дальше слова, в справедливости которых он уже сомневался.

Он задержался на слове «самостоятельна». Эльза однажды потратила несколько минут на то, чтобы поднять с пола книгу, не позволяя санитару сделать это за неё. Врач тогда подумал о ненужном упрямстве. Сейчас вспомнил, как изменилось её лицо, когда книга наконец оказалась у неё в руках. В анкете самостоятельность требовалось обозначить одним знаком, но за этим знаком стояли минуты чужих взглядов, просьбы не вмешиваться, усталость, которую девочка не показывала. Фогель добавил пояснение, хотя понимал, что это вызовет недовольство старшего врача.

— Точность не равна краткости, — сказал Фогель.

Старший врач не повысил голоса. Он лишь напомнил срок: бумаги должны уйти к утру, а карточку Эльзы разрешается задержать до восьми. После его ухода Фогель долго смотрел на снимок девочки при поступлении. На нём она сидела напряжённо, с гладко зачёсанными волосами и сжатыми губами. На фотографии не было видно ни трости, ни упрямой привычки самой поправлять стул перед беседой. Фогель подвинул анкету ближе к лампе и вновь перечитал каждую строчку. Ему нужно было решить, какие слова он готов подписать своим именем.

* * *

Через два дня Карл снова сидел на скамье административного коридора, ожидая обследования. Дверь канцелярии была приоткрыта. Секретарь на минуту вышла, оставив на столе стопку знакомых анкет. Верхний лист лежал лицевой стороной вниз, и на его обороте Карл увидел штамп: «Берлин». От одной этой надписи ему стало не по себе, хотя он ещё не понимал причины. В Берлине находились учреждения, школы, музеи, большие вокзалы; само название города не могло быть угрозой. И всё-таки было странно думать, что его ответы о родителях, приступах и работе уже отправляются туда, куда он сам никогда не ездил.

Секретарь вернулась прежде, чем он успел рассмотреть подпись. Она закрыла папку и велела не заглядывать в служебные документы. Карл сказал, что просто ждёт врача, но женщина смотрела на него с таким холодным недовольством, будто он совершил проступок. Когда он спросил, зачем анкеты отсылают в Берлин, она ответила: «Вы пациент. Административная переписка вас не касается». Его особенно задело слово «пациент»: словно оно определяло не состояние здоровья, а право задавать вопросы. Карл вернулся на скамью и до самого вызова просидел, глядя на полоску света под дверью.

* * *

Вечером он рассказал Эльзе о берлинском штампе. Девочка предположила, что анкеты, вероятно, отправляют в какое-нибудь управление. Карл и сам понимал это. Его беспокоило другое: зачем людям, которые не видели ни его, ни Пауля, ни Эриха, нужны сведения о том, как они едят, ходят и работают. Он прошёлся по палате, остановился у окна и вдруг заметил, что всё время держит руки сжатыми.

Пауль сидел на полу и раскладывал каштаны. Услышав слова о Берлине, он сказал, что там, наверное, хотят помочь врачам лечить пациентов.

Карл уже открыл рот, чтобы возразить, но увидел, с какой убеждённостью мальчик это произнёс. Эльза опустила взгляд в книгу.

Сказать Паулю, что врачи могут ошибаться, было несложно; объяснить, почему им могут понадобиться эти анкеты, никто из них не умел. Карл посмотрел на пустую кровать Вальтера и впервые задержался на мысли, которую до сих пор отгонял: возможно, вопросы задают вовсе не ради лечения. Доказательств не было. Был только штамп на обороте тонкого листа.

Глава 5. Три знака

В Берлине шёл мелкий дождь. Он почти не был виден, только тротуары темнели, воротники пальто становились влажными, а на полях шляп собирались маленькие капли. Люди входили в здание, стряхивали воду у дверей, показывали пропуска и поднимались по лестнице. На втором этаже в длинной комнате было тепло и сухо. Три стола стояли отдельно друг от друга. На каждом — стопка формуляров, карандаши, ведомость и чашка кофе. У окна секретарь раскладывала папки по учреждениям. В углу тикали часы. Доктор Райнхардт пришёл первым. Он снял пальто, повесил на крючок, подошёл к окну.

— Опять дождь.

Секретарь не подняла головы.

— Осень.

— В Берлине всегда осень.

— Летом вы жаловались на жару.

Райнхардт усмехнулся.

— Вы всё помните.

— Это моя работа.

Через несколько минут появились ещё двое врачей. Один принёс с собой портфель и свежую газету. Второй сразу попросил кофе. Они говорили о вещах, не имевших отношения к папкам: о нехватке бензина, о поездке в университетскую клинику, о сыне одного из коллег, которого призвали. Потом секретарь положила перед каждым первую стопку.

— Сегодня сто двадцать восемь.

Райнхардт поднял брови.

— Всего?

— Пока.

— Тогда к обеду закончим.

Он сел. Работа началась.

* * *

Первый формуляр. Мужчина, пятьдесят четыре года. Диагноз тяжёлый. Одиннадцать лет в учреждении. Трудиться не способен. Родственники почти не посещают. Райнхардт прочитал. Поставил знак. Отложил. Следующий. Женщина, сорок один год. Эпилепсия. Четыре года в лечебнице. Регулярно работает в прачечной. Самостоятельна. Сестра навещает раз в месяц. Он задержал карандаш на секунду дольше. Знак. Следующий. Мужчина, шестьдесят два. Лежачий. Восемь лет в учреждении. Знак. Листы двигались слева направо. Через десять минут фамилии начали терять форму. Райнхардт ловил себя на том, что видит прежде всего графы: диагноз, срок, трудоспособность. Имя становилось чем-то вроде номера дела. Он не считал это жестокостью. Так работала любая большая система. Если каждый раз представлять себе человека целиком — его комнату, семью, привычки, страхи, — невозможно обработать даже десять анкет в день. А их были сотни. Для того и существовал формуляр: отделить существенное от лишнего. Райнхардт думал именно так. Он был врачом достаточно давно, чтобы ценить классификацию. Медицина без классификации превращается в набор впечатлений. Симптомы надо группировать. Болезни — различать. Прогноз — оценивать.

bannerbanner