Читать книгу Куда они нас везут? (Аксель Панцер) онлайн бесплатно на Bookz
Куда они нас везут?
Куда они нас везут?
Оценить:

5

Полная версия:

Куда они нас везут?

Аксель Панцер

Куда они нас везут?

Аксель Панцер

КУДА ОНИ НАС ВЕЗУТ?

Книга I


ЧАСТЬ I

УЧРЕЖДЕНИЕ


Глава 1. За воротами

Поезд пришёл раньше, чем ожидали, и это почему-то сразу испортило всё утро. Отец любил время, подчинённое порядку. Он всегда выходил из дома так, чтобы на остановке ждать не больше трёх минут, а к поезду приходить за четверть часа: успеть купить билеты, проверить номер пути, положить чемодан на лавку и только потом позволить себе закурить. В этот раз он ещё у кассы дважды посмотрел на наручные часы, потом на большой станционный циферблат под стеклянным навесом и сказал матери:

— Значит, успеем спокойно.

Он произнёс это слишком бодро, и Карл сразу понял: успокаивает отец не её, а себя. Мать держала сумочку обеими руками. Она взяла её утром как обычно — старую тёмно-коричневую, с потёртым металлическим замком, — но сегодня сумочка казалась ей чем-то вроде поручня: пока пальцы сжимали ручки, можно было не делать лишних движений. Она не поправляла шляпу, не вынимала платок, не ругалась на сырость и даже не заметила, как край юбки коснулся грязной скамьи. Карл стоял рядом с чемоданом. Чемодан был отцовский, небольшой, твёрдый, с двумя латунными застёжками. В нём лежали две рубашки, бельё, три пары носков, зубная щётка, расчёска, полотенце, тёплая кофта и книга, которую мать положила уже в прихожей, когда отец сказал, что они опоздают.

— Там может быть скучно, — объяснила она.

Карл тогда хотел ответить, что лечебница и не должна быть местом для развлечений, но увидел её лицо и промолчал. На платформе пахло мокрыми шпалами, угольным дымом и железом. Недавний дождь оставил в углублениях между плитами тёмную воду, и люди перешагивали через лужи, поднимая чемоданы чуть выше. Носильщик катил тележку, колёса дребезжали на стыках. Возле газетного киоска спорили двое мужчин; чуть дальше женщина придерживала мальчика за воротник, чтобы он не подходил к краю платформы. Обычное утро. Именно это было хуже всего. Никто вокруг не знал, что Карл сегодня уезжает не на несколько станций к родственникам и не в школу, а туда, откуда дата возвращения не напечатана ни на одном билете. С утра мать говорила больше обычного. О яблоках в кладовой. О крыше над сараем. О том, что господин Рихтер всё-таки обещал прийти и заменить две черепицы до первых морозов. О соседской кошке, которая снова забралась к ним в подвал. О том, что Карлу, когда он вернётся, надо будет непременно посмотреть заднее колесо велосипеда — отец починил его, но цепь всё ещё соскакивает.

Ни разу она не сказала: «Я боюсь». И ни разу — «Я не хочу тебя оставлять». Отец тоже не говорил о лечебнице. Слово «Гёрден» прозвучало только один раз — у кассы.

— До Бранденбурга, — сказал он. — Дальше мы сами.

Адрес лежал у него во внутреннем кармане. Карл видел этот листок дома. В верхней части было напечатано название учреждения, ниже — улица, ещё ниже несколько строк мелким шрифтом. Он запомнил главное: земельная лечебница Гёрден. Направление дал доктор Шульце после последнего приступа. Карл вспомнил кухонный пол: холодную плитку под щекой, металлический привкус во рту, лицо матери вверх ногами и отцовскую ладонь, которую тот зачем-то держал на его плече, хотя приступ уже закончился. Потом был таз с розовой водой — он прикусил язык. Мать делала вид, что это ерунда, и одновременно плакала, отвернувшись к раковине. Первый приступ случился почти два года назад, в школе. Карл ничего не помнил, кроме странного запаха, похожего на разогретое железо, и того, что следующей картинкой стало лицо учителя над ним. Потом несколько месяцев ничего. Все решили, что это случайность. Второй приступ пришёл зимой ночью. Отец проснулся от удара и нашёл сына между кроватью и стеной. Третий — весной во дворе. После четвёртого отец перестал говорить, что это «нервы» и «возрастное».

Доктор Шульце говорил долго и спокойно: наблюдение, обследование, подбор лекарств. Возможно, несколько недель. Возможно, больше. Там, сказал он, занимаются сложными неврологическими случаями, там есть специалисты. Мать после этого повторяла одну и ту же фразу:

— Там хорошие врачи.

Карл ни разу не спросил, откуда она это знает. Он подозревал: не знает. Просто ей тоже требовалась фраза, которую можно держать в руках вместо уверенности. Поезд подошёл с тяжёлым металлическим скрежетом. Пассажиры задвигались. Отец сразу взял чемодан, хотя Карл хотел нести сам.

— Я могу.

— Я знаю.

— Тогда дай.

— В вагоне отдашь.

Это было так по-отцовски, что Карл чуть не улыбнулся. В купе они оказались одни. Отец убрал чемодан на полку и сел ближе к двери. Мать заняла место у окна. Карл сел напротив неё. Когда поезд тронулся, платформа медленно поплыла назад, вместе с навесом, киоском, носильщиком и женщиной, которая теперь держала мальчика за руку. Потом появились склады, дворы, огороды. Город отступил так быстро, будто ему было всё равно, кто именно из него уехал. Мать сразу начала:

— Если чего-нибудь не хватит, напишешь.

— Хорошо.

— Носки там тёплые, но если будет холодно...

— Напишу.

— И про еду. Если кормят плохо, тоже напиши.

Отец повернул голову.

— Анна.

Она замолчала и посмотрела в окно. Карлу стало жалко её и одновременно неловко. В пятнадцать лет жалость к матери казалась чем-то, что надо скрывать почти так же тщательно, как страх. Он боялся не белых халатов и не уколов. С врачами уже приходилось иметь дело. Его пугало другое: проснуться после приступа и увидеть над собой людей, которые не знают, кто он. Дома мать всегда произносила его имя сразу. Отец говорил: «Карл, слышишь меня?» Даже сосед, если случалось на улице, знал фамилию. А там будут незнакомые лица, чужие руки, чужая комната.

— Вы приедете в воскресенье? — спросил он.

Мать ответила мгновенно:

— Конечно.

Отец — чуть позже:

— Если посещения разрешены.

Карл посмотрел на него.

— А могут не разрешить?

— В учреждениях свои правила.

— Это не тюрьма.

— Никто не сказал, что тюрьма.

Мать поспешила вмешаться:

— Это лечебница. Там режим нужен для больных.

Карл поймал себя на слове «больных». До сих пор он думал о приступах как о неприятной поломке, которая случается с ним время от времени. Теперь вдруг выяснилось, что он входит в группу людей, к которым применяют слово «больной» без уточнений. Отец заметил его лицо.

— Не начинай, — сказал он тихо.

— Я ничего не начинаю.

— Вот и хорошо.

Некоторое время они ехали молча. За окном были поля, мокрые после дождя, тонкие лесополосы, небольшие станции. На одной стояли солдаты. Молодые, в серо-зелёной форме. Один курил, другой смеялся и толкал приятеля плечом. Карл проводил их взглядом и подумал, что они, наверное, тоже едут туда, где за них решают, когда вставать и что делать. Сравнение показалось ему глупым, и всё же он не смог от него отделаться. Мать достала из сумки бутерброды.

— Ешьте.

Отец взял. Карл отказался.

— Потом.

— Ты с утра почти ничего не ел.

— Не хочу.

— Карл...

— Анна, — опять сказал отец.

Мать положила бутерброд обратно. На этот раз губы у неё дрогнули. Карл почувствовал себя виноватым.

— Дай один.

Она сразу оживилась, развернула бумагу, протянула ему хлеб с тонким ломтиком колбасы. Он ел без аппетита, но мать смотрела уже спокойнее. Иногда, подумал он, любовь состоит из совсем странных вещей: из того, что ты съедаешь бутерброд, хотя не хочешь, чтобы другому человеку стало легче. Когда поезд миновал очередную станцию, Карл вдруг вспомнил часы.

— Папа.

— Что?

— Заберёшь мои?

Он показал левое запястье. Часы подарили ему на четырнадцатилетие. Небольшие, простые, с потёртым кожаным ремешком. Отец купил их у знакомого мастера и сам заменил стекло.

— Зачем?

— Там могут потеряться.

— Могут и не потеряться.

Карл пожал плечами. Отец протянул руку.

— Если хочешь.

Карл расстегнул ремешок и положил часы на его ладонь. Запястье сразу стало непривычно лёгким и голым. Отец повертел часы, машинально приложил к уху.

— Идут.

— Я знаю.

— Верну, когда приедешь домой.

Карл кивнул. Мать отвернулась к окну. Он заметил, как она быстро провела пальцем под глазом. После этого они почти не говорили до самого Бранденбурга.

* * *

От станции ехали трамваем, потом шли пешком. Отец нёс чемодан, Карл — свою книгу и свёрнутую кофту. Небо оставалось низким, но дождь прекратился. Мокрые листья липли к тротуару. Чем дальше они уходили от центра, тем реже становились дома. Карл первым увидел ограду. Она тянулась вдоль дороги, а за ней поднимались деревья. Сначала он решил, что это парк. Только потом между стволами появились длинные кирпичные корпуса. Некоторые были двухэтажными, другие выше. Дорожки пересекали территорию прямыми линиями, по ним двигались люди в одинаковой одежде. У одного здания женщины развешивали бельё. У другого двое мужчин катили тележку.

— Это оно? — спросил Карл.

Отец сверился с адресом, хотя табличка уже была видна.

— Да.

Мать остановилась на полшага. Карл оглянулся.

— Что?

— Ничего.

Она поправила перчатку и пошла дальше. У ворот сидел служитель с журналом. Отец назвал фамилию. Мужчина провёл пальцем по списку.

— Вебер, Карл. Поступление?

— Да.

Карандаш поставил отметку. Так быстро, что Карл почти обиделся. Всё их утро, поезд, разговоры матери, часы в кармане отца — для этого человека были одной строкой и одной галочкой. Внутри административного корпуса пахло мылом, мокрой шерстью и карболкой. В приёмной стояли весы, ширма, ряд стульев. Женщина в белом халате сидела за столом и не предложила родителям сесть.

— Документы.

Отец протянул конверт. Она открыла, просмотрела направление, историю болезни, какие-то справки.

— Карл Вебер?

— Да.

— Дата рождения?

Он ответил.

— Первый приступ?

— Два года назад.

Мать вмешалась:

— Почти два. Ему было тринадцать и несколько месяцев.

Женщина записала именно так, как сказал Карл.

— Потеря сознания?

— Да.

— Судороги?

Отец ответил:

— Да.

— Прикусывание языка?

Карл почувствовал, как мать напряглась.

— Было, — сказал он.

— Недержание?

Он покраснел. Мать отвернулась. Отец посмотрел в сторону окна.

— Один раз.

Женщина отметила и это. Её лицо не изменилось. Для неё вопрос был таким же обычным, как дата рождения. Карл же впервые понял, что отныне подробности, которые дома считались стыдными и личными, здесь будут частью документации. Вопросы продолжались: болел ли кто-нибудь в семье, были ли судороги у родственников, пил ли отец, как Карл учится, оставался ли на второй год, случались ли драки, может ли самостоятельно одеваться, умываться, есть, ходить в уборную. На вопрос об одевании он даже усмехнулся.

— Мне пятнадцать.

Женщина подняла голову.

— Это не ответ.

Он перестал улыбаться.

— Да, могу.

— Профессия?

— Пока нет.

— Кем хочешь стать?

— Часовщиком.

Теперь она впервые посмотрела на него не как на строку.

— Почему?

— Мне нравятся механизмы.

— Разбирать?

— И собирать обратно.

— Получается?

— Обычно.

Уголок её рта чуть дрогнул. Потом лицо снова стало служебным. Карла взвесили, измерили рост. Попросили раздеться до белья. При матери. Он сопротивлялся не словами — просто медлил с пуговицами.

— Можно за ширму? — спросил он.

— Конечно.

Это маленькое «конечно» неожиданно вернуло ему немного достоинства. За ширмой он снял рубашку. Услышал, как мать тихо говорит отцу:

— Худой стал.

— Не выдумывай.

— Посмотри на плечи.

— Он растёт.

Карл сжал зубы. Ему хотелось выйти и сказать, что он всё слышит, но тогда пришлось бы признать, что его это задевает. Молодой врач появился минут через десять. Поздоровался с родителями, затем с Карлом отдельно. Это тоже понравилось. Он проверил сердце, лёгкие, зрачки, рефлексы. Попросил пройти по линии, закрыть глаза, коснуться пальцем носа.

— До приступа что-нибудь чувствуешь?

— Иногда запах.

— Какой?

Карл задумался.

— Как горячее железо. Или дым.

— Сколько длится?

— Не знаю. Иногда успеваю понять, что сейчас будет.

— Сказать кому-нибудь успеваешь?

— Не всегда.

Врач записывал быстро, но время от времени смотрел прямо на Карла.

— После приступа помнишь, что случилось?

— Нет. Потом голова болит.

— Долго?

— Иногда весь день.

— Учишься как?

— Нормально.

— «Нормально» — плохое медицинское слово.

Карл невольно улыбнулся.

— Математика хорошо. Физика хорошо. Латынь хуже.

— Поведение в школе?

— Спросите учителя.

— Я тебя спрашиваю.

— Тогда хорошее.

Врач тоже улыбнулся.

— Дерёшься?

— Нет.

— Убегаешь из дома?

— Нет.

— Голоса, которых другие не слышат?

Карл нахмурился.

— Нет.

— Странные видения?

— Только ваши вопросы.

Мать тихо ахнула:

— Карл.

Но врач не рассердился.

— Хорошо. Чувство юмора сохранено.

Он действительно что-то записал, и Карл не понял, шутит ли тот. После осмотра врач повернулся к родителям.

— Нам нужно наблюдение. Возможно, дополнительные исследования. Прежде всего попробуем уточнить характер приступов и подобрать лечение.

— Сколько? — сразу спросила мать.

— Сейчас сказать невозможно.

— Неделя?

— Возможно.

— Две?

Врач помедлил.

— Может быть дольше.

Мать сжала сумочку так, что побелели костяшки пальцев.

— Нам говорили несколько недель.

— Несколько — это не всегда две.

Отец спросил:

— Приступы можно остановить?

Врач ответил осторожно:

— Иногда удаётся значительно уменьшить частоту. Иногда подобрать режим, при котором человек живёт почти без ограничений. Но заранее обещать нельзя.

Отец кивнул. Карл знал этот кивок: отец любил честные ответы, даже неприятные. Мать спросила:

— Посещения по воскресеньям?

Врач открыл рот, но женщина за столом ответила раньше:

— По разрешению отделения.

— Но обычно разрешают?

— По состоянию пациента.

Мать словно хотела спросить ещё, но врач уже нажал кнопку на столе. Вошла сестра.

— На седьмое отделение.

И вот тогда всё стало настоящим. До этой секунды можно было представить, что они ещё втроём. Что врач — просто ещё один этап поездки. Что сейчас выйдут из кабинета вместе. Но сестра взяла чемодан и положила ладонь на ручку так уверенно, будто он уже принадлежал учреждению. Мать подошла первой. Обняла Карла слишком крепко. Он почувствовал запах её пудры и мокрой шерсти пальто.

— Пиши.

— Буду.

— Сразу. Сегодня, если дадут бумагу.

— Мам.

— Что?

— Я же не на войну.

Он сказал это, чтобы она улыбнулась. Она попыталась. Губы растянулись и сразу опустились. Отец пожал ему руку. Так у них было принято. Карл не помнил, когда отец обнимал его в последний раз.

— Слушай врачей.

— Хорошо.

— Если чувствуешь приближение приступа — говори. Не геройствуй.

— Я не геройствую.

— Именно так говорят те, кто геройствует.

Карл хотел ответить, но заметил внутренний карман отцовского пальто.

— Часы не потеряй.

Отец хлопнул по карману.

— Не потеряю.

Сестра сказала:

— Пойдём.

Карл сделал несколько шагов, потом обернулся. Мать подняла руку. Отец стоял рядом и вдруг показался старше, чем утром. Не седее, не слабее — просто старше, будто между ними уже появилась какая-то дистанция, которую нельзя пройти обратно за несколько секунд. Карл хотел что-нибудь сказать. Что всё будет нормально. Что он вернётся. Что мать зря боится. Но все эти фразы были обещаниями, которых он не мог дать. Дверь закрылась.

* * *

Сестра шла быстро. Карл едва успевал смотреть по сторонам. Коридор был длинный, с высокими окнами. За одной дверью кто-то смеялся. За другой слышался кашель. Где-то далеко мужчина кричал одним и тем же протяжным звуком, без слов. Карл невольно замедлил шаг.

— Что? — спросила сестра.

— Ничего.

— Тогда идём.

Они вышли во двор. Карл увидел учреждение уже изнутри: прямые дорожки, корпуса, каштаны, хозяйственные постройки. По одной дорожке шла группа женщин. Две держались под руки. Молодой парень катил тележку с бельём. Мужчина в сером стоял у дерева и гладил ладонью кору, словно проверял, настоящая ли она. На скамье сидела девушка и вязала. Рядом санитар читал газету. И это неожиданно успокоило Карла. Здесь не было того страшного, что он бессознательно представлял по дороге: криков за каждой дверью, людей, привязанных к кроватям, врачей, которые сразу что-то делают с тобой. Люди гуляли, работали, сидели на скамейках. Место было похоже на странный маленький город, где все здания принадлежали одной власти. Возле одного корпуса две девочки лет десяти шли, держась за руки. Одна прихрамывала. Другая что-то рассказывала, широко размахивая свободной рукой. Карл проводил их взглядом.

— Долго здесь лежат? — спросил он.

Сестра не обернулась.

— Кто?

— Все.

— По-разному.

— А я?

— По-разному.

— Очень понятно.

Она остановилась и посмотрела на него. На лице у неё не было злости. Скорее усталость.

— Ты сегодня первый день. Если будешь требовать точный ответ на всё, устанешь ещё до ужина.

— А если я люблю точные ответы?

— Тогда тебе будет труднее.

Она снова пошла. На втором этаже дверь открывалась ключом. Карл заметил это сразу. Сестра поймала его взгляд.

— На ночь закрывают.

— Почему?

— Чтобы никто не ушёл не туда.

— Можно заблудиться в коридоре?

— Можно уйти из корпуса.

Карл ничего не сказал. Палата номер семь оказалась больше его комнаты дома. Шесть металлических кроватей, белые стены, высокое окно, шесть тумбочек. На одной кровати сидела девочка примерно его возраста и читала. Волосы собраны кое-как, одна нога вытянута, рядом прислонена трость. На другой мальчик раскладывал пуговицы по цветам. Ещё один подросток стоял у окна спиной к двери.

— Новенький, — сказала сестра.

Девочка подняла глаза, оценила Карла одним быстрым взглядом и снова опустила книгу.

— Вот твоё место.

Свободная кровать стояла ближе к двери. Карл поставил книгу на тумбочку. Сестра открыла чемодан и стала сверять вещи по листу.

— Две рубашки. Три пары носков. Два комплекта белья. Кофта. Полотенце. Щётка. Расчёска.

— Я сам могу.

— Я знаю.

— Тогда зачем вы...

— Потому что я должна записать.

Она аккуратно сложила всё обратно, закрыла чемодан.

— Это заберут на хранение. Одежду выдадут больничную.

— А мою когда вернут?

— При выписке.

Карл почувствовал, как это слово — выписка — внезапно отдалилось.

— Книгу можно оставить?

— Можно.

Она ушла вместе с чемоданом. Дверь закрылась. Мальчик с пуговицами тут же подошёл.

— Ты новый?

— Похоже.

— Как зовут?

— Карл.

— Я Пауль.

Он протянул руку. Ладонь была тёплая и влажная.

— Это Эльза, — продолжил Пауль. — Она всегда читает.

Девочка, не отрывая глаз от страницы, сказала:

— Неправда.

— Правда.

— Я сейчас разговариваю.

— Но книгу держишь.

— Это другое.

Пауль показал на подростка у окна.

— А это Эрих. Он тебя не слышит.

Эрих обернулся.

— Слышу немного, — сказал он отчётливо. — А тебя слишком много.

Пауль расхохотался. Эльза улыбнулась, не поднимая головы. Карл тоже засмеялся. Впервые за весь день смех вышел сам, без усилия. Он сел на кровать.

— Давно вы здесь?

Пауль ответил сразу:

— Я долго.

— Это сколько?

— Долго.

Эльза перевернула страницу.

— У Пауля календарь внутри устроен хуже, чем у нормальных людей.

— А у тебя?

— Семь месяцев.

Карл посмотрел на неё.

— Семь?

Она подняла глаза.

— Испугался?

— Нет.

— Значит, плохо врёшь.

Карл хотел ответить резко, но понял, что она не издевается. Просто говорит так, как думает. В коридоре звякнули ключи. Он машинально посмотрел на левое запястье. Часов не было.

— Который час? — спросил он.

Пауль посмотрел на окно.

— До ужина ещё.

— Очень точно.

— Здесь точнее и не надо, — сказала Эльза.

Карл хотел спросить почему, но промолчал. За окном темнели каштаны. Между корпусами двигались редкие фигуры. Вдалеке, за деревьями, ещё можно было различить ворота, через которые он вошёл вместе с родителями. Теперь они были по другую сторону. Карл долго смотрел туда, пока сумерки не стёрли решётку и дорогу. Впервые за день он почувствовал не страх и не раздражение, а простое, тяжёлое одиночество. Оно оказалось гораздо тише, чем он ожидал.

Глава 2. Палата номер семь

Карла разбудили ключи. Сперва звон раздался далеко в коридоре, затем ближе; кто-то повернул ключ в замке их палаты, и только после этого дверь открылась. За окном ещё не рассвело как следует. Дома утро начиналось иначе: мать ходила по кухне, звякала крышка чайника, на улице проезжал молочник. Здесь прежде человека приходил железный звук. Сестра поставила у двери таз и полотенца, велела подниматься и принялась поправлять одеяло на пустой кровати. Карл несколько секунд не мог понять, почему не видит знакомых обоев. Потом вспомнил вокзал, мать с сумочкой, ворота лечебницы и своё вчерашнее обещание вести себя разумно.

Пауль уже сидел босиком и безуспешно разыскивал второй носок. Один оказался у него в руке, другой — под тумбочкой. Эрих застёгивал рубашку возле окна, глядя на отражение в стекле. Эльза лежала лицом к стене, но не спала. На приказ сестры подняться она отозвалась раздражённо: слух у неё исправен, чего нельзя сказать о ноге. Сестра дала ей пять минут и вышла. Карл невольно проследил, как девочка сначала поставила на пол правую ногу, потом передвинула рукой левую, дождалась, пока отпустит напряжение, и только тогда ухватилась за спинку стула.

— Не смотри так, будто я сейчас рассыплюсь, — сказала Эльза, не оборачиваясь.

Карл смутился. После приступов он сам ненавидел чужие пристальные взгляды; однако, увидев чужую трудность, тут же сделал именно то, что раздражало его дома. Он отвернулся и занялся одеждой. В умывальную ходили по двое. От ледяной воды Пауль отскочил, потом снова сунул лицо под кран и стал громко фыркать. На вопрос Карла, зачем так мучиться, если уже проснулся, ответил совершенно серьёзно: жалуется, чтобы вода стала теплее. Они оба рассмеялись. Сестра заглянула внутрь и велела поторопиться.

Постели требовалось застилать так, чтобы складок не оставалось даже под одеялом. Пауль честно пытался разгладить простыню, но у стены всякий раз вырастал валик. Эльза поправила его одним движением, хотя потом долго переводила дыхание, прежде чем взяться за собственную кровать. Карл впервые спокойно оглядел палату: его место у двери, напротив Пауль, у окна Эльза и Эрих, ещё один молчаливый рыжеватый мальчик. Шестая кровать стояла без белья. На вопрос, кто там спал, Пауль сказал, что теперь никто, а Эльза назвала имя — Вальтер. Мальчика перевели. Карл уже хотел расспросить подробнее, но увидел, как Эльза крепче взяла трость и повернулась к выходу. Других сведений она давать не собиралась.

* * *

Столовая гудела тихим, приглушённым шумом. Подростки сидели отдельно от взрослых; сёстры проходили между длинными столами и время от времени поправляли чью-нибудь тарелку или придвигали ложку ближе к руке пациента. От влажных пальто пахло сырой шерстью, от кружек — обжаренным ячменём. Каша выглядела так, словно молоко в неё налили только для цвета. Пауль объявил напиток настоящим кофе и допил половину кружки сразу. Эрих заметил, что у дяди, у которого мальчик якобы пробовал кофе, наверняка подавали то же самое. Пауль не стал спорить: для него название нисколько не меняло вкуса.

Эльза ела медленно, отламывая от хлеба маленькие куски и раскладывая их на краю тарелки. Карл поинтересовался, зачем она это делает, и узнал странное правило здешней жизни: хлеб не становится больше, зато завтрак будто длится дольше. Он попробовал разделить собственную горбушку. Пальцы были ещё холодными после умывания, мякиш крошился; у Эльзы же получались аккуратные кусочки, словно она давно отработала этот нехитрый способ растянуть время.

С соседнего стола упала ложка. Мальчик лет двенадцати сидел над тарелкой и тщетно пытался удержать рукоятку негнущимися пальцами. Сестра подняла прибор, вытерла его и вложила обратно в ладонь. Ложка накренилась, каша пролилась на стол. Карл невольно напрягся, ожидая смешка: в школе обязательно нашёлся бы кто-нибудь, кто передразнил бы неловкое движение. Но здесь никто не смеялся. Люди продолжали есть, и только сестра терпеливо придержала мальчику запястье. Эльза сказала Карлу, что Руди иногда справляется сам, а иногда нет; от одного дня нельзя судить обо всём человеке.

123...6
bannerbanner