Читать книгу Куда они нас везут? (Аксель Панцер) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Куда они нас везут?
Куда они нас везут?
Оценить:

5

Полная версия:

Куда они нас везут?

Руди наконец поднёс ко рту почти полную ложку. Он смотрел на неё с таким сосредоточением, с каким отец Карла проверял хрупкую часовую пружину. Карл отвёл глаза не из неловкости за мальчика, а потому, что ему вдруг стало стыдно за своё ожидание чужого смеха.

Когда завтрак закончился, посуду собирали по рядам. Руди всё ещё сидел над последней ложкой каши: медленно поднимал её, задерживал дыхание и следил за тем, чтобы содержимое не перелилось через край. Сестра уже несколько раз проходила мимо и наконец сказала, что пора. Руди опустил ложку. Он не возразил, хотя, судя по тому, как напряглась его кисть, хотел закончить сам. Карл взял свою пустую кружку и остался сидеть рядом. Ему было неловко объявлять, что он ждёт другого мальчика, и он принялся сосредоточенно очищать со стола хлебные крошки.

— Ты можешь идти, — сказал Руди, с трудом выговаривая слова.

Карл ответил, что торопиться ему некуда. Это было не совсем правдой: в коридоре уже строилась группа на прогулку. Но он продолжал сгребать крошки в ладонь, пока Руди не удалось проглотить последнюю ложку. Когда сестра вернулась, на тарелке ничего не осталось. Она взглянула на мальчиков, молча забрала посуду и направилась к двери.

В коридоре Пауль спросил, почему Карл задержался. Услышав о Руди, он удивился: тот всегда ест долго. По мнению Пауля, в этом не было ничего особенного. Карл почувствовал себя глупо. Он успел придумать собственному поступку значение, а для соседей по палате всё давно было привычным. Когда Руди прошёл мимо их стола в общей комнате, Карл кивнул ему так, как кивал в школе знакомым старшеклассникам. Руди ответил едва заметным движением головы. Этого оказалось достаточно.

* * *

После завтрака пациентов вывели во двор. Ночной дождь вымыл кирпичные стены и дорожки; под каштанами ещё стояли мелкие лужи. Впереди шла сестра, замыкал группу санитар. Карл старался запомнить расположение корпусов. Слева поднимался пар над прачечной, за ней виднелся хозяйственный двор, где мужчины переносили поленья, а женщины в серых платьях катили корзины с бельём. Дальше, за садом, стояло невысокое здание с распахнутыми окнами. Оттуда доносился стук инструмента. Карл задержал на нём взгляд: в отличие от палат, мастерская казалась местом, где день хотя бы имел понятный смысл.

Эльза шла рядом, касаясь тростью края дорожки. На его вопрос, все ли здесь работают, она ответила, что работают те, кому позволяют. Когда группа оторвалась на несколько шагов, девочка попыталась нагнать остальных; левая нога плохо переносила спешку. Носок ботинка зацепился за выступивший камень, и Карл машинально протянул руку. Эльза отстранилась так резко, что едва не потеряла равновесие вторично.

— Если упаду, тогда помогай. Раньше не надо.

Карл убрал руку. Ему хотелось объяснить, что он просто не желал видеть, как она ударится о дорожку, но по её лицу понял: речь была не о его намерениях. Она уже много раз наблюдала, как люди сперва подают руку, затем начинают открывать двери без спроса, а после решают, что ей нельзя доверить даже ложку. Через несколько шагов Карл подстроился под её темп. Эльза заметила это, но ничего не сказала. Дорога была достаточно широкой, чтобы им идти рядом, не изображая помощи.

Она находилась в лечебнице семь месяцев. Карл попытался представить семь месяцев без школьного двора, без кухни по утрам, без возможности самому решить, когда идти домой. Эльза рассказала, что её привезли для обследования и упражнений, которые должны облегчить спастику. Срок не назвали; на письма родителей отвечали, что лечение продолжается. Она говорила об этом ровно, но кончик трости всё чаще скользил по мокрому краю дорожки. Карл не стал спрашивать, надеется ли она вернуться. Он уже знал ответ — по тому, как она произнесла слово «родители».

Пауль тем временем выбежал на газон вопреки окрику сестры. Он отыскал крупный блестящий каштан, вытер о рукав и вернулся к группе. Оказалось, что взять его нужно не для игры и даже не для коллекции: мальчик собирался сохранить плод «потом». Эльза усмехнулась, но Карл не поддержал шутку. Он прислушивался к этому слову. У Пауля всё важное происходило потом: возвращение к матери, собственная комната, вещи, которые он оставлял на хранение. Никто не называл даты.

* * *

Во время обхода Карл впервые увидел Фогеля не за столом, а возле больничных кроватей. Молодой врач двигался быстро, но не торопил пациентов с ответами; за ним шла сестра с журналом. Паулю проверили сон, аппетит и привычные утренние дела. На вопрос, справился ли он сам в уборной, мальчик искренне удивился: с кем же ещё ему туда ходить? Сестра улыбнулась, но отвернулась прежде, чем он заметил. Фогель сделал короткую запись и перешёл к Эриху.

Для разговора врач встал лицом к окну, чтобы свет падал на его губы. Эрих сообщил, что слышит по-прежнему плохо. Слуховой аппарат усиливал общий шум, а слова понятнее не становились. Обещание повторить обследование он выслушал без доверия: то же обещали ещё на прошлой неделе. Фогель задержал ручку над журналом и повторил, что на этот раз проверку проведут. Карл смотрел на его лицо, пытаясь понять, обиделся ли он на напоминание. Врач не обиделся, но перевернул страницу несколько резче.

Эльзу попросили пройти от кровати до окна и обратно. Она взяла трость, проверила, плотно ли стоит резиновый наконечник, и только потом двинулась. Фогель наблюдал за ходьбой, осмотрел левую руку и спросил о ночных спазмах. Девочка ответила, что спазмы бывают, но считать их каждый вечер у неё нет ни времени, ни желания. Врач в шутку пообещал отметить сохранную склонность к спору; Эльза рассмеялась, а Карл вдруг увидел, что они знакомы давно и успели выработать собственный способ разговаривать без лишней жалости.

Когда дошла очередь до него, привычная уверенность исчезла. Ночью он плохо спал: в соседнем корпусе кто-то кричал, но жаловаться на незнакомого человека казалось неправильным. Карл сказал лишь, что всё вокруг непривычно. Фогель осмотрел его, уточнил, не было ли предчувствия приступа, проверил зрачки и назначил анализ крови. Затем добавил, что завтра посмотрит, как он осваивается.

— Взрослые говорят «посмотрим», когда не хотят отвечать, — заметил Карл.

Фогель не стал оправдываться. Иногда, ответил он, сначала действительно нужно посмотреть. Карл кивнул. Этот врач ему нравился: хотя бы потому, что умел признать ограниченность собственного знания. Доверять ему целиком Карл пока не собирался.

* * *

После обхода палата опустела. Эльзу увели на занятия, Эриха — к специалисту, молчаливого рыжего мальчика — на процедуры. Пауль устроился в общей комнате, а Карлу велели ждать. Он раскрыл книгу, привезённую из дома, но каждый раз возвращался взглядом к шестой кровати. Слово «перевели» казалось безобидным: отца переводили из одной мастерской в другую, школьников — в следующий класс, поезда — на соседний путь. Здесь же оно звучало так, будто у глагола отняли окончание и не разрешали узнать, что произошло дальше.

Эльза вернулась усталая. Её заставляли складывать кубики и выполнять упражнения на внимание, хотя она отлично понимала, чего от неё добиваются. Снимая ботинок, она несколько раз безуспешно подцепляла тугой шнурок. Карл хотел помочь, но вспомнил утреннюю дорожку и остался на месте. Лишь когда девочка отложила ботинок и потерла больную ногу, он спросил о Вальтере.

Эльза рассказала не диагноз, а то, что помнила сама. Вальтеру было семнадцать; он работал в саду, хорошо рисовал лошадей, временами боялся людей и мог несколько дней разговаривать с самим собой. Ранним утром его подняли, велели одеться и взять немного вещей. Остальным приказали не вставать. Санитар принёс список; на вопрос Вальтера, куда он едет и где получит одежду, ответил, что всё необходимое выдадут на новом месте. С тех пор писем не приходило. Карл слушал, представляя мальчика, который ещё вчера мог сидеть возле окна и рисовать лошадь, а сегодня исчез так, словно его кровать никогда никому не принадлежала.

— Ты думаешь, он умер? — спросил Карл.

Эльза резко подняла голову. Она не утверждала ничего подобного и не хотела, чтобы чужая догадка превращалась в её слова. Карл понял это, но всё же ждал утешительного «нет». Девочка снова взялась за шнурок. Сведения о переводе у неё были; о дальнейшей судьбе — никаких. Впервые Карл почувствовал, что молчание может быть не попыткой скрыть правду, а единственной возможностью не солгать.

* * *

После обеда наступил час тишины. Пауль уснул почти сразу, подвернув одеяло под подбородок. Эрих лежал с закрытыми глазами; Карл видел по напряжённым пальцам, что тот не спит. Эльза читала, придерживая страницу большим пальцем. В коридоре задержались двое сотрудников. Через неплотно закрытую дверь донеслись обрывки: «пять с третьего», «завтра утром», «список у старшей». Потом голоса удалились, и остался только скрип тележки.

Карл приподнялся на локте. Ему захотелось сейчас же выйти и выяснить, кого считают, почему именно пятерых и что ожидает их утром. Эльза слышала тот же разговор, но продолжала читать. Когда Карл потребовал объяснений, она сказала, что не знает. Он раздражённо отвернулся к стене. Было невыносимо, что можно произнести три короткие фразы за дверью и тем самым испортить людям целый день, не объяснив им ничего. Некоторое время слышно было, как Эльза переворачивает страницы. Затем она закрыла книгу и напомнила, что Карл находится здесь всего второй день. Он ещё не привык к тому, как легко чужие списки входят в обычную жизнь. И ей хотелось, чтобы не привыкал как можно дольше.

* * *

К вечеру их пустили в общую комнату. Старое пианино стояло с запертой крышкой, на шкафу пылились книги, а вокруг большого стола оставались следы когда-то пролитых чернил. Пауль рисовал цветными карандашами дом: красная крыша, зелёное дерево, женщина возле двери. Себя он поместил в окно. Карл спросил, почему мальчик стоит отдельно от матери, и услышал спокойное объяснение: сейчас он здесь, а рядом с ней будет потом. На рисунке дым уже выходил из трубы, хотя Пауль никак не мог решить, какого цвета сделать небо.

У окна сидел Эрих. В тетради рядом со словами были нарисованы дверь, ключ, поезд и женское лицо. Карл поначалу решил, что тот учится писать, но Эрих показал на ухо и пояснил: незнакомые слова он нередко слышит как бессмысленный шум; когда запишет их и увидит образ, запоминает лучше. На странице оставалось место. Карл взял протянутый карандаш, вывел «часы» и нарисовал круг со стрелками. Эрих прочитал слово, внимательно рассмотрел рисунок и спросил, где настоящие часы. Они остались у отца — Карл боялся потерять их в лечебнице. Эрих кивнул, как человек, который понимает цену небольшой вещи, привезённой из дома.

На соседней полке стояла коробка с огрызками цветных карандашей. Пауль перебрал их и долго выбирал коричневый для дверной рамы на рисунке. Он всякий раз брал новый цвет, примерял к бумаге и возвращал обратно. Карл предложил нарисовать раму простым карандашом, но мальчик возразил, что дома она была именно коричневая. Он ещё помнил, как по весне отец перекрашивал дверь и велел не прикасаться к ней, пока краска не высохнет. Мальчик рассказывал об этом без печали, так обстоятельно, словно отец сейчас работал за стеной.

Эрих следил за губами Пауля. Когда тот отвернулся к коробке, Эрих потерял нить рассказа и не стал требовать повторения. Карл заметил это и сам попросил Пауля показать, какой дверной косяк он имеет в виду. Мальчик с удовольствием нарисовал ещё одну прямоугольную линию, не понимая, зачем Карлу подробности. Эрих посмотрел на рисунок и кивнул. От такого простого посредничества между двумя друзьями Карлу стало неожиданно хорошо; он впервые помог Эриху не от имени врача и не из жалости, а потому, что хотел сохранить для него чужой разговор.

Долгое время они сидели рядом. Пауль добавлял дым к своей трубе, Эльза устроилась с книгой, а Карл разглядывал чужую тетрадь и старался представить, как выглядит мир, если многие слова сначала приходится искать глазами. Потом Эрих спросил, когда он уедет домой. Карл не нашёл ответа. В коридоре снова звякнули ключи. В разных углах комнаты четверо детей занимались каждый своим делом, и всё же каждому было важно одно и то же — чтобы однажды снова появилась возможность самому закрыть за собой дверь.

* * *

Перед сном сестра раздала лекарства: Паулю одну таблетку, Эльзе две, Эриху одну. Карлу ничего не досталось — назначения должны были уточнить после обследования. Он проводил глазами маленькие металлические чашечки и впервые задумался, сколько всего уже знают о его соседях люди, входящие с ключами. Сами соседи проглатывали таблетки по-разному: Пауль сразу, Эрих после короткого взгляда на сестру, Эльза — осторожно, запивая несколькими глотками.

В девять погасили верхний свет. Пауль долго ворочался и наконец шёпотом спросил Карла, скоро ли тот уедет домой. Карл не знал. Он сказал «наверное» и сам услышал, как ненадёжно прозвучало слово. Тогда Пауль спросил о себе. В темноте Карл различал только светлое пятно его лица.

— Не знаю, Пауль.

Из соседней кровати Эльза проворчала, что дни лучше не считать, особенно вслух после отбоя. Пауль тихо захихикал и затих. Карл лежал с открытыми глазами; через некоторое время ему удалось услышать за стеной знакомый звон ключей, затем голоса, шаги нескольких человек и глухой удар металла о дверной косяк. Он сел, ожидая, что кто-нибудь объяснит, что происходит. Эльза негромко попросила лечь. Она тоже не знала, кому открывали соседнюю палату, но голос её был усталым, а не испуганным. Для неё такой звук уже стал частью ночи.

Карл снова лёг и попытался представить дом. Отец, наверное, проверил часы, а мать — хотя дома он сейчас отсутствовал — всё равно заглянула в его комнату и поправила покрывало. За дверью закрыли замок. Карл повернулся лицом к стене. Здесь ночь наступала не тогда, когда все засыпали, а когда кто-то запирал двери.

Глава 3. Полезный

За четыре дня Карл научился различать сестёр по шагам и знал, где в коридоре скрипит половица. Он вставал прежде, чем звенели ключи, не задерживал очередь у умывальника и почти перестал спрашивать Пауля, зачем тот строит из коробков и каштанов странные сооружения. Всё это называлось привыканием. Но к самому важному привыкнуть не удавалось: обследование, ради которого его привезли, оказалось чередой самых обыкновенных процедур. У него взяли кровь, проверили зрение, попросили пройти по коридору с закрытыми глазами. Он надеялся на приборы, которые позволят врачам увидеть, почему у него иногда гаснет сознание. Вместо этого слышал одно и то же: приступов пока нет, будем наблюдать.

Отсутствие приступов радовало Карла и тревожило. Он хотел доказать, что почти здоров, но как тогда врачи узнают, что с ним происходит? На четвёртое утро сестра велела ему остаться в палате. Эльза, проходя мимо на занятия, заметила, что неизвестность всегда хуже наказания, и ушла с таким видом, словно оставила ему полезный совет. Карл ждал, разглядывая светлую полосу на полу. Через несколько минут появился широкоплечий мужчина с седеющими волосами и тяжёлыми ладонями. Он назвался Мюллером и велел следовать за ним.

— Куда?

— Работать.

Карл поднялся так быстро, что стул ударился о кровать. Он переспросил, действительно ли его собираются допустить к работе, и принялся выяснять, в какой именно мастерской. Мюллер шёл по коридору, не замедляя шага, и отвечал своим обычным «увидишь». Карл не выдержал: в лечебнице все говорят «посмотрим», «пока» и «увидишь», словно других слов не существует. На лице Мюллера дрогнула улыбка. В мастерской, заверил он, разговаривают гораздо меньше.

* * *

В хозяйственном корпусе пахло машинным маслом, древесной пылью и железом. Карл остановился у порога. Такой запах приносил домой отец, и мать всегда просила его снимать рабочую куртку в прихожей. Вдоль стен тянулись верстаки; над каждым инструментом было отведено место. Двое мужчин строгали доски, пожилой пациент у окна сортировал гайки, другой протирал металлические части старого механизма. Здесь Карлу стало спокойнее. В отличие от больничных формуляров, железо не требовало угадывать смысл. Если винт не держится — сорвана резьба. Если сломалась пружина — нужно искать подходящую замену.

Мюллер поставил перед ним две коробки со смешанными винтами, гайками, шайбами и пластинами. Карл возмутился: такую работу мог выполнить любой, он умеет больше. Мюллер предложил сперва показать, что он способен хорошо сделать простое. Спорить пришлось бы дольше, чем работать. Карл сел и занялся сортировкой. Постепенно раздражение прошло. Он разделил детали по виду и размеру, разложил винты группами по восемь, а самые короткие отнёс в отдельную коробку, чтобы потом не пересчитывать.

Минут через десять Мюллер вернулся и спросил, сколько винтов осталось на столе. Карл ответил: тридцать два. Мужчина проверил счёт и обнаружил четыре аккуратные группы по восемь. Он ничего не сказал, зато принёс новую коробку. Карл сдержал улыбку, которую собирался показать ему. Лишь когда Мюллер отвернулся, позволил себе несколько секунд постоять у верстака без дела. Это была первая похвала, не произнесённая вслух, которую он получил в Гёрдене.

Мюллер принёс металлический поднос с несколькими найденными в мусоре деталями и попросил определить, что из них ещё можно использовать. Карл выбирал уверенно. Не всякая заржавленная шайба была испорчена; некоторые достаточно было очистить. Зато один на вид отличный винт имел почти незаметную трещину у головки. Карл положил его отдельно. Мюллер поднял, рассмотрел на свету и впервые начал спрашивать не о количестве сделанного, а о причине каждого решения. Мальчик отвечал охотно, хотя заметил, что мастер нарочно выбирает самые неприглядные вещи.

Вдруг из соседней части мастерской донёсся звон. Ученик постарше уронил коробку с маленькими гайками. Они покатились под верстаки, и мужчина, работавший рядом, рассердился: часть гаек ему требовалась для работы. Юноша застыл, прислонившись к столу. Карл уже собирался сказать, что тот просто неаккуратен, но Мюллер опустился на колено и спокойно попросил принести совок. Через несколько минут все втроём собирали разлетевшиеся детали. Злой мужчина наконец перестал ворчать и тоже нагнулся, хотя ему было трудно разогнуть спину.

Вернувшись к своему месту, Карл спросил, почему Мюллер не сделал выговор. Мастер ответил, что выговор не вернул бы гайки на стол. Карл хотел возразить: в школе за такие вещи непременно ругали. Но руки, ещё пахнувшие пылью под верстаком, подсказали ему, что работа здесь действительно устроена иначе. Он осторожнее подвинул к середине стола собственную коробку и продолжил разбирать винты. Мюллер заметил это движение, но не сказал ничего.

* * *

За соседний стол привели взрослого пациента. Лицо у мужчины было гладкое, почти юное, а движения — медленные и старческие. Ему дали тряпки и показали, как складывать их пополам. Он старательно сложил одну, другую, третью уронил, поднял, затем вновь стал складывать уже сложенное. Санитар расправил ткань и повторил движение. Мужчина кивнул, но вскоре сбился снова.

Карл смотрел дольше, чем следовало. Мюллер окликнул его и указал на собственный стол. Мальчик покраснел. Ему было стыдно не за любопытство само по себе, а за мелькнувшее удовлетворение: вот он-то справляется. В школе таким образом измеряли всё — кто быстрее пишет, выше прыгает, лучше решает. Здесь чужая неудача не могла стать его победой. Мужчина продолжал складывать тряпки, не замечая взгляда Карла, а тот вернулся к винтам. Он решил, что в следующий раз постарается увидеть в соседнем пациенте не задание, с которым тот не справился, а человека, который целое утро продолжал пытаться.

* * *

После перерыва Мюллер принёс разболтанную дверную ручку. Карл подержал её в ладонях и сразу заметил повреждённый винт: затянуть его было нельзя, резьба уже сорвалась. Он снял пластину, прочистил отверстие, подобрал новый винт и укрепил крепление. Движения вспомнились сами. Отец всегда запрещал давить на отвёртку изо всех сил: сперва нужно понять, куда должен идти металл, потом поворачивать. Карл работал не спеша, будто отец стоял у него за плечом.

Когда ручка перестала болтаться, Мюллер несколько раз проверил её и коротко похвалил мальчика. Затем, уже рассматривая новую деталь, произнёс слово «пригодный». Карл улыбнулся. Дома и в школе после первых приступов он чаще слышал другие слова: осторожнее, нельзя, не ходи один, не закрывай дверь ванной. Два одноклассника целую неделю провожали его с занятий, глядя по дороге так, будто ждали следующего припадка. Здесь же взрослый человек оценил результат его работы, а не опасность, которую он представлял для себя и окружающих.

— Ещё ручки есть? — спросил Карл.

Мюллер помедлил, затем принёс четыре. Слово продолжало звучать у Карла в голове, но теперь им можно было не только гордиться. Его следовало оправдать делом.

* * *

К обеду Карл успел починить пять ручек. Шестую разобрал и отложил: втулка была негодна, замену нужно было подобрать отдельно. Мюллер проверил и подтвердил его вывод. После такой короткой похвалы суп в столовой оказался неожиданно терпимым. Пауль требовал рассказать обо всём подробно и особенно хотел знать, можно ли научить его чинить ручки. Карл сперва отмахнулся шуткой про ручки у супа, но Пауль принял её буквально и принялся искать на миске то, чего там быть не могло.

— Если покажут, я тоже смогу, — сказал он наконец о настоящих замках.

Карл уже собирался возразить. Но утром Мюллер точно так же сомневался в его собственных умениях. Он посмотрел на руки Пауля, осторожно державшие ложку, и сказал, что однажды, возможно, тот попробует. Пауль довольно кивнул, как будто вопрос был решён.

Эльза ела привычно медленно, деля хлеб на маленькие кусочки. Карл признался, что работа ему понравилась. Она предупредила: чем сильнее будешь ждать мастерскую, тем труднее станет, когда однажды не пустят. Карл хотел поспорить, но не нашёл причины, по которой его могли бы отстранить, кроме самого очевидного страха. В конце концов Эльза перевела разговор на неудачный суп, и Пауль рассмеялся так громко, что сестра обернулась. Несколько минут они были просто детьми за обеденным столом.

* * *

После обеда Фогель вызвал Карла и сообщил, что Мюллер доволен его работой. Карл не смог скрыть удовольствия. Затем началась проверка: руки вперёд, пальцы развести, прикоснуться к носу с открытыми и закрытыми глазами. Врач следил за координацией, спрашивал о головокружении, усталости, ощущениях перед приступом. Карл выполнял задания внимательно: теперь он понимал, что от этих движений тоже зависит право вернуться к инструментам.

Фогель объяснил, что работа позволяет судить не только о том, крепко ли человек держит отвёртку. Врачу важно знать, может ли пациент сосредоточиться, запомнить последовательность действий и обслуживать себя без постоянной помощи. Карл возразил, что приступы от этого не исчезнут. Фогель согласился, но добавил: человек не состоит из одних приступов.

— Вот это можете записать, — сказал Карл.

Врач улыбнулся и всё же продолжил делать запись по-своему. Мальчик попытался подсмотреть за пером, не сумел и вышел из кабинета с неприятным ощущением: хорошие слова тоже оставались собственностью тех, кто их записывал.

* * *

На следующий день Мюллер принёс коробку старых замков. Один заедал, в другом лопнула пружина, у третьего вовсе не поворачивался ключ. Карл разложил детали в том порядке, в котором собирался вернуть их на место, и принялся работать. Он почти успел забыть о лечебнице, когда к верстаку подошёл незнакомый врач с высоким лбом и тонкими губами.

Мужчина расспрашивал Мюллера о новом пациенте, не обращаясь к самому Карлу. Услышав «эпилепсия», уточнил частоту приступов и уровень интеллекта. Мюллер ответил коротко: в мастерской мальчик справляется. Врач проверил починенный замок, спросил, кто научил Карла обращаться с инструментами, и выслушал рассказ об отце-механике. После этого произнёс то же слово, которым накануне похвалил Карла Мюллер:

— Пригодный.

Теперь оно прозвучало не как одобрение мастерства, а как отметка в невидимой графе. Карл не сразу взял следующую деталь. Ему хотелось узнать имя врача и понять, на основании какого осмотра тот сделал заключение. Мюллер не поддержал расспросов и вернулся к своему столу. Карл затянул винт слишком сильно; пришлось ослабить и начать снова.

* * *

К концу смены у окна разговаривали двое сотрудников. Они сверяли список инструментов и между делом обсуждали, почему из второго корпуса перестали приводить часть пациентов. Один заметил, что там почти некому работать; другой сказал, что работоспособные обычно остаются дольше. Разговор продолжался всего несколько секунд. Карл не понял, что означало «остаются», но это слово отложилось крепче любого медицинского определения.

За соседним столом пустовал табурет мужчины, складывавшего вчера тряпки. Мюллер не знал или не хотел говорить, где находится Шнайдер. Возможно, тот остался в отделении, возможно, его вообще перевели на другую работу. Карл видел, как санитар перестал искать слова и стал разбирать инструменты чуть резче, чем обычно. Он всё же спросил, почему взрослые сами решают, о чём пациентам полезно знать. Мюллер ответил, что для этого мальчик и находится в лечебнице. Карл почувствовал прежнюю злость: поступив сюда, он не перестал быть собой.

bannerbanner