Маг, разрывающий на куски

Холодная, выверенная механика войны големостроителей.

И в этот момент, сквозь чёткие, упорядоченные потоки команд, сквозь тактильные ощущения от каменных ног и визуальные образы с «Дозоров», в самое ядро её сознания, минуя все барьеры, врезалось что-то острое, паническое, чужеродное.

Это было не слово. Не образ. Это был сгусток чистой, нефильтрованной эмоции, пронизанный знакомой, родной магической подписью. Подписью её дочери. Елены.

Сообщение было криком, вырванным из самой глубины души и брошенным в пространство с силой отчаяния:

— МАМА, РАСТЕНИЯ НАПАДАЮТ НА ЛЮДЕЙ! БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ!

Сообщение оборвалось так же внезапно, как и появилось. Но в нём, в этом обрывке, София успела ощутить всё: леденящий ужас, ярость, грохот, запах гари и земли, и — самое страшное — физическую боль. Не свою. Боль дочери...

София замерла. Её пальцы, только что совершавшие точные пассы, сжались в белые, напряжённые кулаки. Вся её стройная, безупречная система управления на мгновение дрогнула. Серебристые метки на карте, обозначавшие её големов, замерли.

— София? — встревоженно окликнула её Варвара, первая заметившая перемену.

Но София её не услышала. Высокий, прохладный зал Кафедры, карта, коллеги — всё это расплылось перед её глазами, потеряло всякий смысл.

Перед её внутренним взором стоял не искорёженный сквер столицы, а бескрайние, бушующие воды Атлантического анклава. Она видела не каменных титанов, а хрупкую, смелую фигурку дочери, затерянную среди волн и пробуждающейся, враждебной жизни. И она понимала.

Это была не локальная проблема. Не болезнь только их города.

Это была война.

И она только что началась повсюду. По всей планете.

А спустя миг она получила схожие сообщения от остальных детей...

— Арти...

Стража.

Стража звали Леон.

Он не помнил, кто дал ему это имя. Родители? Наставники в Академии? Это было давно. Теперь он был просто Стражем. Щитом. Тем, кто стоит между порядком Империи и хаосом.

Его дар был редким, сложным и опасным: Искажение. Он не призывал огонь и не лепил из камня. Он работал с самими понятиями, с фундаментальными свойствами реальности. Гравитация, время на микроуровне, плотность пространства, температура, химические связи — всё это было глиной в его руках, если хватало сил и концентрации.

Сейчас же этих сил оставалось мало... Очень мало.

Он стоял спиной к входной двере жилого дома в секторе Дельта-4 — некогда уютном квартале, а теперь превращающемся в адскую оранжерею. За его спиной, в подъезде, жались друг к другу два десятка человек — старики, женщины, дети. Они слышали скрежет и шуршание снаружи, видели, как по стенам ползут чёрные жилы, как из щелей в полу уже выглядывают ядовитые ростки. Они смотрели на его спину, залитую потом, на его трясущиеся от напряжения руки, и в их глазах была не надежда, а тихий, животный ужас.

Но Леон не видел их.

Всё его сознание было направлено наружу.

Мир перед домом был искажён, перекручен его волей. Гравитация здесь работала избирательно: для обломков, для камней, для всего твёрдого — она была в норме. Для гибких, живых структур растений — усилена в десятки раз. Лианы, пытавшиеся обвить фасад, тяжело падали на землю, вминаясь в асфальт под собственной внезапно возросшей массой. Шипы, выстреливаемые из пасти какого-то хищного цветка, не пролетали и половины расстояния, врезаясь в невидимую стену сверхплотного воздуха, который Леон держал перед собой постоянным усилием воли. Воздух здесь был не газом, а вязкой, прозрачной смолой.

Но растения приспосабливались. Они росли медленнее, но росли. Они находили слабые места.

Огромный гриб-нарост на стене соседнего дома лопнул, выбросив облако оранжевых спор. Леон, не отводя внимания от основной атаки на дверь, мысленным импульсом исказил химический состав воздуха прямо перед облаком. Споры, влетев в зону влияния, не взорвались ядовитой пылью, а просто... замерли, превратившись в крошечные, безвредные кристаллики соли, которые осыпались мелким дождём на землю.

Каждое такое действие выжигало в нём кусочек души. Его мана-резервуар, некогда глубокий, как колодец, теперь был похож на пересыхающую лужу. Голова раскалывалась от боли, в ушах стоял звон, а в груди, где билось магическое ядро, чувствовалось леденящее холодное пятно — признак критического истощения.

Великий... — мысль проносилась сквозь боль, подобная молитве. — Я вижу твои знаки. Ты там. Ты борешься. Дай мне силы. Дай мне удержаться. Я — Страж Империи. Я не позволю им умереть. Клянусь своим долгом. Клянусь своим даром. Клянусь...

Он не просил спасения для себя.

Он просил сил дабы исполнить долг.

Из земли в трёх метрах от него внезапно взметнулся росток, не чёрный, а цвета запёкшейся крови. Он рос по секундам, устремляясь прямо к нему, к источнику мешающей им воли. Леон, не раздумывая, бросил на него остаток сил, искажая саму природу почвы вокруг корня. Камень и глина не просто нагрелись. Они наполнились бешеным, неконтролируемым жаром, превратившись в бурлящую магму на метр в глубину. Кровавый росток с шипением и треском свернулся, почернел и рассыпался пеплом.

Но эта победа стала последней каплей. Леон почувствовал, как что-то рвётся внутри. Не физически, а магически. Связь с ядром стала рваной, болезненной. Он больше не чувствовал потоков маны вокруг. Он держался на одной силе воли, на чистом упрямстве.

И тогда случилось самое страшное.

Бурлящее месиво растений, корней и грибов перед домом вдруг замерло. Затем оно начало стягиваться, концентрироваться в одной точке, прямо напротив Леона. И из этой точки, с отвратительным хрустом ломающихся и переплетающихся волокон, стало расти ДЕРЕВО. Чудовище.

Оно выросло за считанные секунды. Ствол, тёмный, как ночь, покрытый не корой, а чем-то вроде хитиновых пластин. Ветви — не ветви, а щупальца, усеянные шипами и липкими, светящимися жёлтым почками. Крона не стремилась вверх, а раскинулась в стороны, как когтистая лапа, на мгновение полностью заслонив искусственное небо. От этого существа исходило давление. Не физическое, а магическое. Густое, тяжёлое, древнее и безумно враждебное. По силе...Леон, видевший архимагов, чувствовал: это было сопоставимо. Сопоставимо с самим Борисом в ярости или с холодной мощью Климова. Это был не просто скопление растений. Это был Энт-архимаг. Полноценный, разумный — в своём чудовищном понимании — командир этой растительной армии.

Оно повернуло к Леону не лицо — у него не было лица. Повернуло скопление самых крупных шипов и щупалец в его сторону. Леон ощутил на себе взгляд. Взгляд, полный голода, ненависти и абсолютного превосходства.

Всё было кончено.

Даже в лучшей своей форме он не одолел бы этого монстра. Сейчас же он был пустой. Он не продержится в битве с ним и минуты.

Мысли пронеслись со скоростью света. Дом. Люди. Долг.

Я не позволю им умереть.

И тогда в его измученном сознании вспыхнула идея. Безумная. Самоубийственная. Теоретическая, о которой они рассуждали на кафедре высшей магии, но которую никто и никогда не применял на практике из-за чудовищной цены. Мгновенная телепортация. Не себя. Целого здания. Искажение пространства и времени в локальном масштабе до предела, до их полного разрыва.

У него не хватит сил. Его ядро уже трещит от перегрузки. Это точно убьёт его. И не просто убьёт. С таким уровнем выхода за предел, с выходом искажающей силы из-под контроля... последствия для него будут хуже смерти.

Но выбора не было.

Прости, Великий. Я не смог удержать рубеж. Но я исполню долг до конца.

Леон перестал удерживать все остальные искажения.

Он отпустил гравитацию, отпустил плотный воздух. Вся его воля, вся остаточная мана, вся его ЖИЗНЬ сконцентрировались в одной точке — в его собственном магическом ядре. А потом он сделал то, чего никогда не умел. Он никогда не пытался понять пространство, считая это невозможным. Но сейчас он исказил саму его суть между домом и... точкой у стен Колизея, которую он отчаянно держал в памяти.

Он не произносил заклинания. Он просто желал: БЫТЬ ТАМ.

В его груди что-то взорвалось. Не с грохотом, а с тихим, леденящим душу хрустом ломающегося хрусталя. Это было его ядро. Боль была запредельной, за гранью человеческого понимания. Его тело затряслось в немой судороге.

Но это сработало.

Пространство вокруг дома дрогнуло. Здание, люди внутри, сам Леон на пороге — всё это на мгновение потеряло чёткость, стало полупрозрачным, как мираж. Звуки улицы — вой монстра, скрежет растений — стихли.

А в следующее мгновение они все оказались здесь. На пустом плацу у западной стены Колизея, в сотнях метров от того кошмара. Здание материализовалось с лёгким, неестественным хлопком сжатого воздуха, слегка осев на своём фундаменте.

Люди в подъезде ахнули, падая от неожиданного рывка. Они выбежали на улицу, видя уже не чудовищные растения, а знакомые, могучие стены цитадели. Они были спасены.

Леон же остался стоять на том же месте, у теперь уже ненужной двери. Он не чувствовал облегчения. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты и нарастающего хаоса внутри.

Его ядро было разрушено. Но сила Искажения, выпущенная на волю, не исчезла. Лишённая узды, лишённая направляющего разума, она осталась в нём. И начала работать... Случайно.

Бесконтрольно.

Первым исказилось его собственное тело. Кость его руки, сломанная в давнем бою и идеально сросшаяся, вдруг стала гибкой, как резина. Потом она начала пульсировать, меняя плотность от твёрдого камня до жидкой слизи и обратно. Кожа на лице поплыла, как воск, человеческие черты расползлись, смешались. Один глаз внезапно увидел ультрафиолетовый спектр, другой — инфракрасный, а третий, новый, выросший на лбу, видел только магические поля в виде ослепительных, безумных вихрей.

Он попытался сделать шаг.

Пространство вокруг его ноги тут же исказилось. Полшага заняли у него субъективно целую вечность, в то время как для внешнего мира это был миг. Воздух, который он выдыхал, превращался в крошечные кристаллы льда, падающие с шипением на раскалившийся от спонтанного температурного скачка камень под ногами. Гравитация вокруг него то усиливалась, пригибая его к земле, то исчезала совсем, и он начинал медленно всплывать вверх.

Он был больше не Стражем Леоном.

Он был живым, дышащим, страдающим центром спонтанного искажения реальности. Чудовищем, которое его же долг и породил.

Из Колизея уже выбегали стражники, маги. Они увидели спасённых людей и... ЭТО. Существо, вокруг которого воздух мерцал, камень плавился и застывал одновременно, а само пространство дрожало, как желе.

Они замерли в ужасе, поднимая щиты и заряжая заклинания.

Леон, вернее, то, что от него осталось, повернуло к ним свою бесформенную голову. Из того, что когда-то было ртом, вырвался не крик, а звук ломающегося стекла и рвущейся ткани. Это был звук его агонии.

И тогда в его искажённом, разорванном сознании всплыл последний чёткий образ. Не лица Великого. Его собственной клятвы, данной минуту назад. Долг... уже был исполнен. Люди... спасены.

Собрав последние крупицы той воли, что когда-то делала его человеком, он не стал бороться. Он сделал единственное, что мог. Он исказил вектор гравитации исключительно для себя. Сила, в десятки раз превышающая нормальную, рванула его вниз, сминая в тонкий блин и мгновенно убивая.

Это было последнее, что он смог сделать. Сэкономить силы своим соратникам, которые они потратили бы на его убийство.

На плацу у стен Колизея стояло спасённое здание. А рядом толпились перепуганные, но живые люди.

Глава 10

Поздний вечер в доме сэра Элджернона Кембриджа был, словно глоток выдержанного, дорогого коньяка – тёплым, тягучим и обладающим той благородной горечью, которую может оценить только уставшая от жизни душа.

Воздух в гостиной приятно пах старыми книгами, воском для полировки дубовых панелей и сладким пирогом, который допекался на кухне. Снаружи, за высокими витражами, царил искусственный вечер Империи – бархатная тьма, пронизанная мягким золотистым сиянием магических фонарей, расставленных вдоль тихой улицы в престижном квартале для видных учёных и политиков.

Сам сэр Элджернон, опустившийся в своё любимое кресло у камина – необходимый ему островок уюта, чувствовал редкое, почти забытое состояние – глубокое, спокойное удовлетворение. Не счастье в его бурном, юном понимании. А скорее, тихое торжество своих последних лет жизни.

Он наконец-то дожил до момента, когда мир, за который он когда-то боролся страхом, холодным расчётом и актом национального самоубийства, наконец-то подарил ему покой.

Его взгляд скользнул по комнате.

Внучка, Маргарет, склонилась над голографической схемой какого-то нового водяного канала для агросекторов. Её светлые волосы были собраны в небрежный пучок, а глаза немного посмотрели от слишком долгого наблюдения за магической проекцией. Она что-то задумчиво бормотала себе под нос, перемещая маркеры на схеме.

Умная, целеустремлённая. Один из лучших представителей новой эпохи.

А на ковре перед камином, подперев щёку кулачком и хмуря лоб в совершенно недетской сосредоточенности, сидел его правнук, Тобиас. Семи лет от роду. Перед ним на низком столике стояла шахматная доска из тёмного вяза. Фигуры – не голограммы, а настоящие, резные, тяжёлые, сделанные из слоновой кости. Реликвия, пережившая Исход Технологий в каком-то фамильном сейфе.

– Итак, юный стратег, – голос Кембриджа прозвучал тихо, но ясно, совершенно без старческой хрипоты. В свои годы он сохранил удивительную ясность дикции для того, кто долгие годы был простым человеком. – Ты атаковал моего коня, полагая, что открываешь линию для своей ладьи. Но ты забыл о старом, как мир, принципе. Жертва фигуры для получения позиционного преимущества – не потеря, а инвестиция, мой мальчик. Это сказал ещё Капабланка, кажется... Или Ласкер... Чёрт, память у старика уже совсем не та...

Тобиас поднял на него большие, серые, но очень серьёзные глаза.

– Но твой король теперь открыт, прадедушка.

– Открыт? – Кембридж приподнял седую бровь. – Или заманен в ловушку? Взгляни на поля с4 и f7. Кто их контролирует?

Мальчик нахмурился, его взгляд быстро забегал по доске. Маргарет оторвалась от схемы и улыбнулась, наблюдая за ними. В её взгляде была нежность и лёгкая грусть – она знала, как дороги эти минуты её деду.

– Я... не вижу тут никакой ловушки, – честно и немного растерянно признался Тобиас.

–Потому что ты смотришь на фигуры, а не на пустые поля, – мягко сказал Кембридж. – Пространство, мальчик мой. Всякая война ведётся за пространство. За контроль над ключевыми точками. Фигуры – лишь инструменты. Запомни это. Если доживёшь до моих лет... это пригодится.

Он говорил последнюю фразу с лёгкой, самоироничной усмешкой. Тобиас кивнул с преувеличенной важностью.

– Я буду архимагом, – заявил он вдруг, переводя взгляд от доски к танцующим в камине огонькам. – Буду как верховный архимаг Артём. Буду защищать людей и создавать чудеса.

Маргарет тихо рассмеялась.

– Для начала научись защищать своего короля от коварных стариков, – сказала она.

– В его коварстве – вековой опыт, дорогая, – парировал Кембридж. – А опыт, как говаривал один мой... знакомый, иногда дороже грубой силы.

Он замолчал, его взгляд невольно потянулся к окну, к идеальному, безопасному миру за стеклом. Потом вернулся в комнату, к теплу очага, к своим родственникам.

Он был счастлив. По-своему. Так, как может быть счастлив старый солдат, нашедший тихую гавань после десятилетий штормов. Он даже простил этому миру запреты, его Великого-тирана, его строгие, иногда душащие законы. Потому что в этом мире его внучка могла спокойно работать, а правнук – мечтать о чудесах, не зная слова «бомбёжка».

Его взгляд упал на небольшой, изящный бонсай в керамическом горшке на отдельном столике у окна.

Карликовая сосна, возрастом лет пятьдесят, не больше. Её причудливо изогнутый ствол, покрытый шершавой корой, крошечные, но жёсткие иголки – всё это было памятью. Памятью о Лилиан. Его жене.

Эту миниатюрную сосну ей подарила лично София, ректор Первой Академии, в знак благодарности за какую-то консультацию по старинным текстам лет двадцать назад. Лилиан обожала этот бонсай, ухаживала за ним с нежностью, которой у неё всегда хватало и на него, Кембриджа, такого колючего и замкнутого. После её ухода он стал хранить это дерево... Как память о ней.

Поливал его. Подрезал ветки. Разговаривал с ним иногда, чувствуя глупую, стариковскую связь с тем, что когда-то любила она.

Неделю назад он заметил странный, маслянистый блеск на иголках. Не магический – просто неестественный глянец, будто их покрыли тончайшим лаком. Тогда он списал это на свои старые слепые глаза. На возраст. На игру света от нового светильника. Галлюцинации старого организма, который потихоньку начинает отказывать.

И сейчас, в этот миг безмятежного вечера, его взгляд снова скользнул по бонсаю. И остановился.

Из-под края керамического горшка, из сливного отверстия, наружу выползала тонкая, полупрозрачная жилка. Не корень в привычном понимании. Она была почти невидимой, как струйка чистой влаги, и медленно, но с отвратительной, целеустремлённой уверенностью, тянулась по полированной поверхности столика. Её путь шёл к ковру... Точнее к краю шерстяного ковра, на котором, подставив спину теплу камина, задремала Маргарет. Её рука с голографическим браслетом безвольно лежала на полу, а пальцы слегка шевелились во сне.

Ледяная волна, не имеющая ничего общего с температурой в комнате, прокатилась по спине Кембриджа. Весь его холодный, аналитический ум, выкованный десятилетиями работы в подземных бункерах и залах заседаний, вмиг отбросил и шахматы, и цитаты, и философские мысли о покое. Он сузился до одной, примитивной, животной задачи:

СПАСТИ ЕГО РЕБЁНКА!

Он даже не крикнул.

Он рванулся вперёд с немыслимой для его ста сорока семи лет скоростью. Его рука, худая, и вся в синих жилах набухших вен, метнулась к столику, смахивая на пол шахматные фигуры. Костяной король с глухим стуком ударился о ножку кресла, а ладья покатилась под диван.

Тобиас вскрикнул от неожиданности.

Но взгляд Кембриджа был прикован к тому прозрачному щупальцу. Он увидел, как на его кончике, в сантиметре от босой ноги Маргарет, начинает намерзать что-то... Не иней, а острая, кристаллическая корка.

Лёд?

Нет, что-то твёрже, с радужным, ядовитым блеском. Щупальце замерло, нацелившись вперёд, словно копьё.

Кембридж уже не думал.

Его тело, забывшее о возрасте в приступе адреналина, совершило последний рывок. Он накрыл внучку собой, падая между ней и столиком. Острая, пронзительная волна холода, словно укол жидкого азота, вошла ему в спину, чуть ниже лопатки.

Боль была мгновенной и оглушающей, но он не закричал. Он лишь тихо рычал, словно загнанный зверь. Глухой, хриплый звук вырывался из его старческой груди.

Сильным, отчаянным движением он развернулся, всё ещё прижимая ошеломлённую Маргарет к полу, и ударил по горшку с бонсаем.

Не кулаком – раскрытой ладонью, с размаху.

Керамика с треском разлетелась, ком земли, переплетённый корнями, упал на пол. Крошечная сосна лежала на боку, и из её развороченных корней, как змеи из головы легендарной гидры, извивались уже десятки таких же прозрачных щупалец.

Кембридж, стиснув зубы от противной боли в спине, поднялся и стал методично, с дикой, старческой яростью, топтать всё это ногами. Хруст ломающихся веточек, чавканье влажной земли – всё это заглушалось громким стуком его сердца в ушах.

– Деда! – крикнула наконец Маргарет, выбираясь из-под него, её лицо было белым от ужаса.

–Тобиас, ко мне! – рявкнул Кембридж, окидывая комнату взглядом дикого хищника, ищущего новые угрозы. Его глаза, острые и холодные, выхватывали детали: цветок в вазе на комоде – без движения. Плющ в кашпо у книжной полки – пока спокоен. Но за окном...

За огромным витражным окном тёмные силуэты декоративных клёнов, росших вдоль забора, начали неестественно, плавно крениться в сторону дома. Не от ветра. Его там попросту не было.

Они наклонялись, словно живые существа, склоняющиеся над аквариумом. Их ветви, усыпанные уже не листьями, а какими-то тёмными, шипованными почками, тянулись к стеклу.

– ВСЕ НА ПОЛ! – заорал Кембридж леденящим душу, командным голосом, который не использовал уже десятилетия. В этом голосе была мощь, заставившая Маргарет инстинктивно швырнуть Тобиаса на ковёр и прилечь рядом.

Магия сэра Элджернона Кембриджа, обретённая им поздно, уже в эпоху Империи, была редкой и изнурительной.

Не огонь, не лёд, не призыв призраков.

Лишь изменение. Перемещение. Он мог, ценой чудовищной концентрации и затрат личной маны, менять положение предметов в пространстве вокруг себя. Не телепортировать, а лишь резко, рывком смещать в стороны.

Чем больше масса и расстояние, тем дороже цена.

Но сейчас, когда на кону стояли жизни родных ему людей, цена не имела значения для старого сэра.

Он взмахнул рукой.

Массивный дубовый обеденный стол, весивший добрых полтора центнера, сорвался с места. Он не полетел – он исчез с прежнего места у стены и материализовался в воздухе прямо перед окном, превратившись в гигантский щит. В ту же секунду в него, с оглушительным грохотом, врезались десятки ветвей. Стекло витража разлетелось блестящей пылью. Древесина стола треснула с звуком ружейного залпа.

Щепки, обломки шипов, клочья чего-то липкого полетели в комнату. Но Маргарет и Тобиас уже были у дальней стены, прижатые туда невидимым импульсом воли Кембриджа.

– В глубь дома! В центральный зал! – закричал старик, уже поворачиваясь к ним. Боль в спине стала горячей, пульсирующей. Что-то ядовитое и чужеродное расползалось по мышцам. – Уничтожайте все растения! Любые! Цветы в вазах, траву в горшках, всё! Не прикасайтесь к ним голыми руками!

Он увидел, как Маргарет, собрав всю свою волю в кулак, подхватывает плачущего Тобиаса и бежит в коридор. Он сам рванул за ними, но его тело, адреналин в котором уже заканчивался, предательски заныло...

Возраст. Старость. Слабость.

Он сделал всего два шага, когда из-за разбитого окна, мимо треснувшего стола, в комнату ворвалось уже не щупальце, а целый корень. Толстый, как его рука, чёрный и блестящий, словно хлыст.

Он ударил Кембриджа в спину, точно в то же самое место, что и цветок. Не проткнул, а вбил в стену, словно кузнечный молот. Сэр Элджернон с подавленным стоном отлетел вперёд, ударился о косяк двери и осел на пол. В его глазах потемнело. В ушах раздался противный звон...

– БЫСТРО! – прохрипел он в сторону коридора, не видя, слышат ли его.

Затем он поднял голову. В комнате уже царил хаос. Ветви, пробивающиеся через дыру в столе, искали его. Корень, ударивший его в спину, извивался на полу, нащупывая свою цель. Где-то снаружи выл ветер, которого не могло быть под куполом – это выли сами растения.

Его магия, подстёгиваемая твёрдой волей старца, ответила на ярость зелёной стихии.

Он изменил всё.

Всё, что не было прибито к полу, взлетело и начало метаться по комнате со скоростью пушечных ядер. Тяжёлые чугунные статуэтки, семейные реликвии, летели в ветви, разнося их в щепу. Тяжёлое кресло протаранило собой корень, пригвоздив его к полу. Ваза с цветами, теперь уже мёртвыми, он позаботился об этом мысленно, сжав их в комок, врезалась в ствол клёна за окном. Книги с полок, подобно стае одичалых птиц, носились в облаке пергамента и обломков дерева, исполняя свой последний, разрушительный танец.

Но с каждым изменением Кембридж чувствовал, как из него выкачивают жизнь.

Секунда. ЕЩЁ СЕКУНДА!

Его рубашка мгновенно промокла от пота, дыхание стало хриплым и прерывистым. Сердце бешено колотилось, угрожая разорвать грудную клетку.

Он был стар. Слишком стар для такого.

Собрав остатки своей воли, он сделал последнее, что мог. Он увидел через дыру в стене, как снаружи к окну ползут ещё два ствола. Его взгляд нашёл на крыше, над окном, тяжёлый каменный карниз, уже повреждённый ударом. Он тут же приказал ему сдвинуться с места.

Каменная глыба весом в полтонны сорвалась и рухнула вниз, прочертив в воздухе короткую, смертельную дугу. Она не просто упала – она была практически мгновенно перенесена прямо в основание наступающих деревьев, превратившись для них в гигантскую гильотину. Раздался сокрушительный хруст, земля содрогнулась от удара.

Тишина. На секунду... Только его собственное хриплое дыхание и тихий плач Тобиаса из глубин дома.

Кембридж, не чувствуя ног, пополз вперёд.

Отодвигая обломки, дрожащими руками цепляясь за стены, он дополз до центрального зала. Маргарет, бледная как смерть, но собранная, уже сдвигала тяжёлый буфет, чтобы забаррикадировать внутреннюю дверь в зимний сад. Тобиас сидел в углу, зажав уши.