Маг, разрывающий на куски

— А когда... — он сделал паузу, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала не усталость, а нечто иное. Обещание. Обет. — КОГДА Я НАКОНЕЦ-ТО ПОКОРЮ ЭТУ ГРЕБАНУЮ СИЛУ... КОГДА НАУЧУСЬ ДЕРЖАТЬ ЕЁ В УЗДЕ НЕ ЦЕНОЙ СВОЕЙ СВОБОДЫ...

Он поднялся с табурета. Простой, элегантный жест. И в этот момент он снова стал тем, кем был когда-то — не богом, не тираном, а Первым Магом. Гарантом.

Он посмотрел на Климова, и два раскалённых солнечных шара снова зажглись в его глазницах, прожигая душу администратора насквозь.

— Я ЛИЧНО РАЗ И НАВСЕГДА СОТРУ ЛЮБЫЕ УГРОЗЫ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ. ЭТИХ... ЭНТОВ. ЛЮБЫХ ДРУГИХ. ВСЁ, ЧТО ПОСМЕЕТ ПОДНЯТЬ РУКУ НА ТО, ЧТО Я ПОСТРОИЛ. ЧТО МЫ ПОСТРОИЛИ.

Он сделал шаг вперёд. Пламя вокруг него сжалось, стало плотным, сконцентрированным коконом.

— А ДО ТЕХ ПОР... ДЕРЖИСЬ, СТАРЫЙ ДРУГ. УПРАВЛЯЙ. ЗАЩИЩАЙ. И НАПОМИНАЙ ИМ... НАПОМИНАЙ ВСЕМ... ЧТО Я ЗДЕСЬ. ЧТО Я НЕ УШЁЛ. ЧТО Я ПРОСТО... ЖДУ. И ЧТО КОГДА ПРИДЁТ ВРЕМЯ... Я ВЕРНУСЬ.

Он повернулся и снова сел на табурет, приняв прежнюю позу. Его глаза закрылись. Золотое сияние снова начало нарастать, заполняя комнату, вытесняя воздух, подчиняя реальность.

— А теперь иди, Климов. У тебя есть своя работа. — его голос стал отдалённым, погружающимся в глубины.

Климов стоял ещё несколько секунд, глядя на сияющую фигуру в центре ада. Потом медленно, с болью в спине и тяжестью в сердце, повернулся и пошёл к выходу. Каменные двери сами начали сдвигаться, закрываясь за ним.

Последнее, что он услышал перед тем, как двери сошлись с глухим стуком, был тихий, едва уловимый шёпот в сознании:

— И... береги Артёма. Он... важен. Для всего мира.

Потом — тишина. Только гул магии за дверью и его собственные шаги в тёмном коридоре.

Климов шёл наверх, и с каждым шагом тяжесть на его плечах становилась больше.

Он вышел из катакомб в нижние уровни Колизея. Здесь уже горел свет, пахло чистотой и порядком. Голем-служитель тут же приблизился, предлагая помощь, новую одежду.

Климов отмахнулся. Он прошёл к своему кабинету, сел за стол, уставился в пустоту.

На столе лежали отчёты. О распространении энтов. О потерях. О панике, которую пока удавалось сдерживать.

Он взял один из кристаллов связи, активировал его. Над столом возникла голограмма — лицо Артёма, озабоченное, усталое.

— Администратор? — спросил архимаг.

— Архимаг, — голос Климова был ровным, как всегда. Но внутри всё клокотало. — Усильте охрану исследовательских полигонов с энтами. И приготовьтесь. Скоро... скоро вам понадобятся все ваши силы. Все ваши знания. И вся ваша вера.

Он отключил связь, не дожидаясь вопросов.

За окном его кабинета сияла столица Магической Империи. Идеальный город под золотым куполом.

Климов смотрел на него и думал о бетонной коробке глубоко под землёй. О боге, который опасался собственной силы. О войне, которая шла прямо сейчас — не с растениями, а с самой природой магии.

И о том, что, возможно, этой войне не будет конца. Пока их гарант сидит в клетке собственного могущества.

Он опустил голову на руки. Впервые за долгие, долгие годы он почувствовал себя старым. По-настоящему старым.

Но долг есть долг. И он будет выполнять его. До конца.

Как и всегда.

Глава 7

Проснулся я от звука.

От звона. Тонкого-тонкого, как будто кто-то ударил по самому краешку хрустального бокала. Звон, этот навязчивый звук, стоял в воздухе, чистый и высокий, и от него в животе растекалось тепло — приятное такое, утреннее.

Я открыл один глаз.

Рядом с кроватью, неподвижный, как и всегда, стоял он. Голем-домохозяин. Высокий, из тёмного, гладкого камня, похожего на андезит, но тёплого на ощупь. У него не было лица — только гладкая поверхность, а на уровне груди светился мягкий золотой значок — символ нашего дома. Вот он и звенел. Так он меня будил. Каждый день. Мама говорила, что големов настраивают на их хозяев, и этот звон — специальный, мой, чтобы я просыпался, но не пугался.

А я и не пугался. Он был частью дома, как стены или светильники, чего его бояться?

Я полежал ещё секунду, потянулся, зевнул так, что аж челюсть хрустнула, и тут с кухни донесся мамин голос:

— Миша, беги кушать!

Голос у неё был тёплый, как каша с маслом, и немножко смешливый. А вместе с голосом до меня донёсся просто райский запах... Сначала я не понял, что это. Потом нос защекотало чем-то пряным, сладким, ванильным... и ещё чем-то таким, от чего сразу слюнки потекли.

И тут в голове, словно молния, сверкнуло слово: ВАФЛИ!

Я так люблю мамины вафли! Она делает их не как все — не на магической плите, а на старой чугунной вафельнице, которую привезла ещё бабушка из какого-то подземного склада, построенного аж до нашей эры.

И тесто у неё особое, с корицей и мёдом. И ещё она кладёт туда кусочки засахаренных ягод, которые потом приятно хрустят на зубах. От одной мысли о этих чудесных вафлях я уже сидел на кровати, а ноги сами болтались внизу в поисках тапочек.

Нашёл!

Тут же я спрыгнул на пол — прохладный, полированный камень приятно захолодил мои ступни — и начал одеваться. Школьная форма уже висела на стуле: белая рубашка, тёмно-синие брюки, жилетка с вышитым знаком Академии на груди. Я натянул всё это быстрее, чем голем успел прозвенеть во второй раз. Потом носки, ботинки — и вприпрыжку в ванную!

Там пахло мятой и свежестью.

Я сунул руку под кран — и вода сама побежала, тёплая и чистая. Зубная щётка, похожая на белую рыбку, уже лежала на полочке. Я взял её, выдавил из тюбика голубую пасту — она тут же зашипела во рту и я почувствовал запах леса — и начал чистить, уставившись в зеркало.

Из него на меня смотрел мальчишка. Чёрные волосы торчали в разные стороны, будто над ним поработал маленький ураган. Нос острый, щёки мягкие, ещё детские. А глаза... Мама говорила, что у меня глаза как у папы — алые. Я не очень помнил папу, он был магом-исследователем и погиб на рубежах Империи, когда я был совсем малышом. Но в зеркале они и правда были странные: не карие, не тёмные, а именно алые, как спелая рябина. Я сначала стеснялся их, а потом привык. Да и Ленка из параллельного класса говорила, что они красивые.

Умылся, взъерошил волосы нарочно, чтобы выглядеть по-хулигански, покруче, и рванул на кухню.

Кухня у нас была маленькая, уютная. На подоконнике цвели синие цветы в горшке, они тихонько звенели, как колокольчики, когда сквозняк задевал их. А на столе... на столе стояла тарелка. И на ней лежали ОНИ. Две круглые, золотисто-коричневые ВАФЛИ, с узором в виде сот, от которых шёл лёгкий пар.

Рядом — кружка с чаем, тоже дымящаяся. А в середине каждой ВАФЛИ — лужица малинового варенья, которое уже чуть-чуть растеклось и чарующе блестело на свету.

— Ну что, соня, дождался? — Засмеялась мама. Она стояла у мойки, вытирая руки о фартук. Он в неё был в мелкий синий горошек, совсем как у бабушки на старой фотографии. Мама была невысокая, с добрыми карими глазами и тёплыми руками, которые всегда пахли ванилью и чем-то родным.

Я не стал отвечать. Я просто подбежал к ней, обнял за талию, уткнувшись носом в фартук — от него пахло мукой и корицей — а потом, как обезьянка, вскарабкался на стул и ухватил первую ВАФЛЮ.

Вкус просто восхитительный!

Хруст! Эта сладкая рассыпчатость! Пряность корицы! Взрыв ягодной кислинки из варенья!

Я закрыл глаза и просто жевал, чувствуя, как это тёплое, сладкое счастье разливается по всему телу.

Мама — точно богиня. Прямо как Великий. Я был в этом уверен. Ни в одной кондитерской в столице, даже в той роскошной, куда нас водили на экскурсию из школы, не делали таких вафель. Там они были идеально ровные, красивые, но... без души. А у маминых была душа. Она была в их каждом хрустящем кусочке!

Я ел быстро, но старался растянуть удовольствие, макая вафли в остатки варенья на тарелке и запивая всё душистым чаем с мёдом.

Мама села напротив меня. Она медленно пила свой чай и смотрела на меня таким взглядом, от которого на душе становилось тихо и спокойно. Иногда она спрашивала, выучил ли я стихотворение про стихии, или напомнила, что после школы нужно зайти к аптекарю-голему за травяным сбором для соседки тёти Марины.

— Выучил, — бурчал я с полным ртом. — Пламя — это гнев и свет, Вода — покой и силуэт... Всё выучил!

— Умничка, — кивала мама. Потом её лицо стало чуть серьёзнее. — Только смотри, по дороге никуда не сворачивай. И если увидишь что-то странное — какое-нибудь новое растение или что-то необычное — не трогай, хорошо? Сразу сообщи старшим или стражнику. В Академии что-то тестируют, говорят, возможны аномалии.

— Да ладно, мам, — отмахнулся я, доедая последний кусочек. — Что такого может вырасти на тротуаре? Я макнул последний кусок вафли в сладкую лужицу на тарелке, а после отправил его в рот и с чувством выполненного долга допил остатки чая. — Всё, я сыт! Спасибо, мам! Лучше твоих вафель нет ничего на свете!

Мама засмеялась и взяла мою тарелку.

— Льстец. Беги уже, а то опоздаешь. Рюкзак у двери!

Я спрыгнул со стула, поцеловал маму в щёку — она тоже была мягкая и пахла ванилью — а после выбежал в коридор.

Голем-домохозяин уже стоял у двери, протягивая мой школьный рюкзак. Он был не тяжёлый: пара учебников в кожаном переплёте, грифельная дощечка для заметок, мешочек с перекусом на случай, если проголодаюсь, и любимая игрушка — маленький голем-паучок, которого я сам собрал на кружке.

Я ловко нацепил рюкзак на плечи.

— Я ушёл! — крикнул я, уже распахивая входную дверь.

С кухни донёсся мамин голос, такой тёплый и родной:

—Хорошего дня, сынок!

И дверь захлопнулась.

Наш дом был не самым высоким в районе, но очень красивым. Я сломя голову помчался вниз по широкой лестнице с резными перилами. Стены в подъезде были из того же золотисто-белого камня, что и везде в столице, но сегодня я, пробегая мимо, заметил, что узор из тонких золотых магических каналов на стенах стал чуть ярче и гуще. Они были похожи на прожилки на листе или на карту подземных рек. Я, как нас учили в школе, мысленно, на бегу, поблагодарил Великого Хозяина за свет, за тепло, за то, что магические каналы всегда работают и в доме никогда не бывает холодно или темно.

Мы благодарили Его каждый день, и для нас это было так же естественно, как дышать.

Я вылетел из парадной на улицу, во двор. Воздух был прохладным, свежим, пах цветущими гиацинтами с клумб и чуть-чуть — озоном, как после грозы. Наше утро было искусственным, но от этого ничуть не менее настоящим: золотистый свет лился с самого купола, натянутого над городом, наполняя каждый наш день комфортом.

На игровой площадке меня уже ждали. Вернее, не ждали — они вовсю гоняли мяч, который сам прыгал и уворачивался, но, увидев меня, закричали:

— Мишка! Косолапый, проспал!

— Давай быстрее, опаздываем!

Это были мои друзья-одноклассники. Петька, рыжий и веснушчатый, вечно что-то ломал и чинил. Ленка, с двумя тёмными косами и острым языком, лучшая в нашем классе по истории магии. Вовка, толстый и добрый, знал всё о големах и мечтал стать архитектором материи. И ещё парочка ребят.

— Здорово! — крикнул я, подбегая. Мяч в этот момент сам подпрыгнул и улетел в кусты. — Бежим?

— Бежим! — хором ответили они, и мы, как стая воробьёв, рванули с места.

Мы неслись по широким, идеальным улицам столицы, смеясь и толкаясь. Петька пытался пнуть какой-то камешек, но тот, оказавшийся магическим чипом от старой системы, просто засветился и зашипел, заставив нас фыркнуть.

Мы стремительно обгоняли степенных прохожих: женщину с авоськой, из которой выглядывали светящиеся фрукты, двух магов в дорожных мантиях, о чём-то спорящих, голема-уборщика, метущего тротуар беззвучными взмахами щёток.

— Эй, осторожнее! — крикнул нам вслед какой-то дядя, но без злости. Мы лишь залились смехом и прибавили скорости.

— Смотрите, кто последний до угла — тот жаба! — заорал Петька.

Мы рванули ещё быстрее, наши крики и смех зазвенели в чистом воздухе.

Я бежал, чувствуя, как ветер свистит в ушах, как легко и сильно работают ноги. Мир вокруг был таким знакомым, таким безопасным и прекрасным: сияющие шпили, зелёные деревья, голубое искусственное небо. Я был счастлив. Просто бежал с друзьями в школу, и всё было хорошо.

И тут Ленка, бежавшая впереди, резко остановилась. Так резко, что Вовка, бежавший сзади, едва не врезался в неё.

— Ой! — сказала Ленка. Не крикнула, а именно сказала — тихо, с удивлением.

Мы все, запыхавшиеся, подбежали к ней.

— Чего встала?

— Что случилось?

Ленка не отвечала. Она смотрела на тротуар, прямо у края, где каменная плита стыковалась с землёй у корней большого серебристого дерева. Мы проследили за её взглядом.

И увидели цветок...

Он рос прямо из узкой трещинки между плитами. Стебель был тонкий, почти чёрный, с фиолетовым отливом, и покрыт мельчайшими, похожими на шерсть, шипами. Листьев не было. А наверху был бутон. Он был ещё закрыт, но уже очаровывал своей красотой... Он был похож на тугой, переливающийся шар света. Цвет был невероятный: то ли тёмно-синий, как ночное небо, то ли фиолетовый, как самый дорогой аметист, а по краям светился тончайшей золотой каймой. От него исходил лёгкий, сладковатый аромат, похожий на запах мёда и чего-то незнакомого, пряного...

Мы столпились вокруг, забыв про школу, про спорт, про всё неважное.

— Ух ты... — прошептал Вовка. — Что это?

— Никогда такого не видел, — сказал я. И правда, в наших учебниках по природоведению, в парке, на клумбах — не было ничего похожего.

—Похоже на розу, но... не роза, — сказала Ленка, наклоняясь ближе, но не решаясь потрогать.

—Да ну, какая из него роза? — фыркнул Петька. — Это мак! Только огромный и синий. Видал я картинки в старой книге, маки бывают разные!

—Мак красный! — возразила я.

—А это, может, новый сорт? От Академии? — робко предположила одна из девочек, Катя.

Мы начали спорить. Говорили все сразу, горячо, тыкая пальцами в сторону цветка. Петька доказывал, что это магический гибрид, Вовка — что это просто редкий вид из оранжерей, который случайно занёс сюда ветер. Ленка молчала, внимательно разглядывая бутон. А я... я просто смотрел.

Он был таким красивым... Завораживающим. Казалось, внутри этого сияющего шара спрятан целый крошечный мир.

И пока мы спорили, бутон начал шевелиться.

Сначала это было едва заметно: золотая кайма вспыхнула чуть ярче. Потом верхушка бутона слегка дрогнула. И медленно-медленно, как будто нехотя, один за другим, начали раскрываться лепестки.

Мы замолчали. Сразу. Даже Петька.

Это было самое красивое, что я видел в жизни. Лепестки были не просто синими. Они были прозрачными, как тончайшее стекло, и в них переливались все цвета радуги, как в мыльном пузыре, но в тысячу раз ярче. Они раскрывались не вниз, а в стороны, образуя идеальную, сияющую звезду. А в центре этой звезды виднелось что-то пульсирующее, тёплое, янтарного цвета. Оттуда и шёл тот сладкий, густой запах. Теперь он стал ещё сильнее, почти одуряющим.

Я стоял, заворожённый этой красотой. Рука сама потянулась вперёд. Мне так хотелось... не сорвать, нет. Просто дотронуться. Убедиться, что это не сон. Почувствовать, каков он на ощупь — этот лепесток, похожий на застывший свет. Мои пальцы уже были в сантиметре от переливающейся поверхности...

И в этот миг что-то щёлкнуло у меня в голове. Не звук. Ощущение. Как будто тонкая, невидимая нить, связывающая меня с миром, вдруг порвалась.

Я не понял, что произошло.

Сначала я почувствовал, что моя рука... она стала вдруг тяжёлой. Очень тяжёлой. И она падает. Я посмотрел на неё, думая, что промахнулся, что рука просто соскользнула...

И увидел, что моя рука, моя правая рука с грязными от ногтями и царапиной от вчерашней драки с Петькой, лежит на тротуаре. Рядом с цветком. Она лежала ладонью вверх, пальцы слегка подрагивали, как у спящего человека. А из культи у моего плеча... из культи хлестала кровь. Ярко-алая, тёплая кровь. Она лилась на белую рубашку, на брюки, на ботинки, на камень под ногами.

Я не чувствовал боли. Ещё нет. Только дикое, животное недоумение. Я поднял голову, чтобы посмотреть на друзей. Может, они видели, что случилось? Может, это... шутка?

И тогда я услышал крики.

Сначала это был один тонкий, пронзительный, раздирающий душу вопль. Потом к нему присоединился второй, третий... Они слились в один оглушительный, безумный хор ужаса.

Я повернул голову на звук.

Ленка стояла, широко раскрыв рот, но из её рта не вылетал крик. Из её рта, из глазниц, даже из ушей торчали тонкие, острые как иглы, каменные шипы цвета тёмного гранита. Они словно бы выросли изнутри неё, прорвав плоть. Её лицо было искажено немой гримасой агонии. Из ран на бледной кожи сочилась кровь, стекающая по щекам, по шее, по груди... Она ещё была жива, её тело дёргалось в тихих конвульсиях.

Петька лежал на боку, скрючившись.

Огромный шип, толщиной с мою руку, прошёл через его живот и вышел со спины, пригвоздив его к земле. Он хрипел, пуская кровавые пузыри изо рта, и его рыжие волосы быстро темнели, пропитываясь алым.

Катя... О Кате я даже думать не мог. Она стояла, точнее, её что-то держало в вертикальном положении. Десяток шипов прошли через неё насквозь: через плечо, бок, бедро, живот... Её белое школьное платье, которое она так любила, уже не было белым. Оно превратилось в лоскутное, багровое полотно. В дырах на её теле я видел улицу за ней: дерево, тротуар, кусок неба. Она была словно решето. И она уже точно была мертва. Её глаза, ещё секунду назад живые и яркие, сейчас смотрели в небо, быстро стекленея.

Вовка пытался ползти, оставляя за собой кровавый след. Из его спины торчали два шипа. Он плакал, звал маму, но голос был уже слабым, булькающим...

И тут боль наконец догнала меня.

Она пришла не как укол, а как целый взрыв. Огненная, безумная, разрывающая меня на куски волна ударила по мне, начиная от культи и разливаясь по всему телу.

Я закричал. Закричал так, как никогда не кричал. Это был не человеческий крик, а вопль загнанного, искалеченного зверя. Мир перед глазами поплыл, затуманился... Слёзы хлынули ручьём, смешиваясь с потом и, наверное, кровью на лице.

Я упал на колени, схватившись левой рукой за правое плечо, пытаясь остановить багровый поток, но кровь хлестала сквозь пальцы, горячая и липкая.

Я видел, как моя отрубленная рука, лежащая рядом с цветком, уже начала менять цвет. Из неё будто высасывали жизнь... Плоть становилась серой, сморщенной, а корни цветка, тонкие, чёрные, как волосы, уже обвивали её, впивались в кожу. Цветок при этом стал ещё ярче, ещё красивее. Он сиял, как маленькое, злое солнце.

И в этот миг я почувствовал движение рядом. Я повернул голову, уже почти ничего не видя от боли и слёз.

Из центра цветка, из того янтарного, пульсирующего сердца, медленно выдвинулся новый шип. Не каменный. Он был живым, гибким, как стебель, но на кончике острым, как шило. И он был направлен на меня.

Я попытался отползти прочь. Задёргался, но тело меня не слушалось. Слишком много крови уже ушло в тёплую лужу подо мной. Шип лениво качнулся в воздухе, как змея, выбирающая цель.

И ударил.

Я не увидел удара. Я почувствовал его. Огненный укол в низ челюсти, справа. Боль была такой чудовищной, что я даже не закричал — горло сжалось в предательском спазме. Просто всё внутри оборвалось.

Потом был звук. Негромкий, влажный хруст. Как будто кто-то раздавил спелую ягоду. И мой мир взорвался.

Не светом. Не огнём. КРАСНЫМ.

Красным, алым, багровым фонтаном. Он бил из того места, где только что была моя голова. Я видел брызги, летящие вверх, на сияющие лепестки цветка, на листья растущего рядом дерева, на золотистый камень тротуара. Видел, как они падают обратно, тёплые и липкие, мне на грудь, на руки. Но я уже не чувствовал их.

Я видел, как цветок, окроплённый моей кровью, вдруг вспыхнул ослепительным светом. Как его лепестки затрепетали от удовольствия. Как из трещин в тротуаре рядом начали пробиваться новые, такие же чёрные стебельки с крошечными бутонами.

Темнота наступала с краёв зрения. Она была густой, тёплой и очень-очень спокойной.

Последнее, что я успел подумать, было странным и совсем не страшным: Мама... вафли... такие вкусные...

А потом красный мир погас. И наступила тишина. Совершенная, абсолютная, бездонная тишина.

На тротуаре, посреди разбросанных школьных рюкзаков и игрушек, лежали пять маленьких, искалеченных тел. Шипы, торчащие из них, медленно втягивались обратно в землю, оставляя после себя аккуратные, кровавые дыры в плитке.

А цветок в центре, теперь сияющий невероятным, почти ослепительным светом, медленно закрывал свои лепестки, превращаясь обратно в тугой бутон. Он стал больше. Насыщеннее.

Корни, обвившие серую детскую руку, уже почти съели её целиком.

Воздух пах мёдом, пряностями и железом.

Где-то вдали, на идеальной улице столицы Магической Империи, зазвенел сигнал тревоги. Но для Миши, Петьки, Ленки, Вовки и Кати это уже не имело никакого значения.

Их рай кончился.

Глава 8

Два дня.

Сорок восемь часов, наполненных не размеренной тишиной кабинета, а непрерывным гулом кристаллов связи. Они висели в воздухе, мерцая, как зловещие светлячки, и из каждого лился безжалостный поток цифр, координат, коротких, сухих фраз, за которыми стояли искалеченные судьбы. Голограммы карт столицы плавали над столом, усеянные кроваво-алыми метками, которые неумолимо расползались, словно пятна гангрены на здоровой коже.

Артём не спал.

Он сидел за этим столом, и его пальцы, обычно такие точные в жестах власти, теперь лишь лихорадочно выбивали дробь по полированному дереву. Он не выстукивал конкретного ритма. Это были скорее судорожные спазмы сдерживаемой им ярости, совершенно хаотичные и совершенно не музыкальные. Его мантия, небрежно брошенная на спинке кресла, походила на кровавое пятно. Она словно бы была демонстрацией тех страданий, которые сейчас прошли в жизни невинных людей...

Сам же Артём сейчас был в одной лишь рубашке. Её рукава были засучены, открывая напряжённые предплечья.

— ...ещё одна вспышка в секторе семь. Жертвы. Двое стражников, один гражданский. Погибли при попытке эвакуации. Энт вырос прямо в вентиляционной шахте их укрытия... Локализован, уничтожен огненным шквалом. Ущерб: повреждены два жилых блока...

Голос докладчика из службы безопасности был ровным, профессионально-бесстрастным. Именно это бесстрастие и обжигало Артёма сильнее всего. За сухими стояли жизни, превращённые в статистику. Целях три семьи, мир для которых рухнул сегодня утром.

Стремительно. Безжалостно. Слова Иллидана, произнесённые два дня назад, теперь воплощались в ежечасных отчётах. Стража, магистры, големы — все были брошены на уничтожение бесчисленных угроз. Им противостояла не армия, а сама природа, ожившая и враждебная. Энты не атаковали в лоб. Они прорастали. Совершенно внезапно и непредсказуемо. Зачастую в самом сердце человеческого благополучия — в детской, в кладовой, под лестницей, по которой только что пробежал ребёнок.

Они учились.

Те, что появлялись в парках, уже не просто стреляли шипами. Они создавали ловушки: земля проваливалась у гуляющих под ногами, опутанными мгновенно выросшими корнями-удавками. Грибы в подвалах научились выпускать споры не просто ядовитые, а разъедающие даже магическую защиту.

Их нельзя было запугать. С ними нельзя было договориться. Нельзя было ранить. Можно было только уничтожать, и то с огромным трудом. Каждый уничтоженный энт, казалось, давал сигнал вырасти двум другим.

Три часа назад Артём отдал приказ о частичной эвакуации наиболее поражённых районов в центральные, пока ещё «чистые» кварталы. Это породило панику, которую удалось сдержать лишь благодаря железной руке Климова и его административному аппарату. По улицам теперь патрулировали не големы-служители, а боевые стражи, с глазами, пылающими багровым светом. Воздух, ещё недавно наполненный ароматами цветов и чистоты, теперь наполнялся едкой гарью сожжённой магии и металлом.

И тогда, поверх этого ада, прозвучал доклад, который порвал последние нити его самообладания.

Голограмма сменилась. Перед Артёмом возник образ молодого капитана Стражи, его лицо было землистым, а под глазами виднелись синие, почти чёрные круги. Он отчитался о локализации очага угрозы, в тихом спальном районе у подножия Колизея.

— ...угроза нейтрализована. Объект уничтожен. Но... мы опоздали. Имеются жертвы. Пятеро. Все дети. Школьники... Шли на утренние занятие. Возраст от восьми до десяти лет.

Капитан замолчал, проглотив ком в горле. Потом, уже сдавленным голосом, добавил:

— Методы... Верховный архимаг, методы нападения... Не поддаются описанию в рамках протокола. Это было... изощрённое убийство. Целенаправленное. Без признаков хаоса или спешки у объекта. Чистая, холодная ликвидация, которой предшествовало демонстративное приманивание детей.