Маг, разрывающий на куски

— Я сделал, что мог, — прошептал я в пустоту, не зная, обращаюсь ли я к Нему или просто к самому себе. — Моя странность... она пригодилась, Хозяин. Возможно, в Твоём замысле и для таких, как я, нашлось место. Дай мне сил. Дай мне пройти завтрашний день. Чтобы спасти ещё хотя бы одного...

И впервые за много лет я не чувствовал себя ошибкой. Я чувствовал себя Стражем. Щитом Империи. Таким же, как все. Просто моя броня была сделана не из стали и заклинаний, а из пустоты. И сегодня этого хватило для спасения целых ТРЁХ жизней!

Вдалеке грохнул очередной взрыв. Где-то завыла сирена. Война продолжалась. Но у нас был маленький островок победы. И этого пока было достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

Глава 12

Спустя неделю.

Ветер на вершине Колизея был холодным и нечистым. Сейчас он нёс не запахи цветов и магии, а клубящуюся смесь гари, кислого запаха гниющих растений и чего-то сладковатого, от чего сводило желудок. Воздух был тяжёлым, как похоронный саван.

Артём стоял на краю парапета, прислонившись ладонями к прохладному, шершавому камню. Его мантия, пропитанная пылью, грязью и кровавыми пятнами, тяжело свисала с его плеч, не развеваясь.

Он смотрел вниз, на свой город. На свой умирающий рай.

Столица больше не сияла. Золотисто-белые шпили померкли, покрытые липкой паутиной чёрных лиан, которые, казалось, медленно сжимали их в смертельных объятиях. Купол над городом, вечный источник мягкого света, теперь был похож на грязное, помутневшее стекло, сквозь которое пробивались лишь жалкие, больные лучи. Они выхватывали из полумрака не гармоничные улицы, а лишь картины разрухи.

Там, в секторе «Золотая Рыбка», полыхал пожар. Не багровый, а ядовито-зелёный — горела колония светящихся грибов, захвативших жилой комплекс. В районе Академических Садов по улицам вместо воды текли густые, пульсирующие реки слизи. На центральной площади, где неделю назад он говорил о будущем, теперь высилась гигантская, похожая на мозг, мясистая бледная сфера, от которой во все стороны расходились корни-щупальца, методично разрушающие стены окружающих зданий.

Город медленно переваривался заживо. И он, Верховный Архимаг, Правая Рука Великого, мог только наблюдать за этим.

Они могут быть в домах, — горела мысль в сознании. Отчёт Иллидана звучал в ушах. Они прорастают в вентиляциях, в канализации, в самых защищённых убежищах. Мы находим целые семьи... Запутанные в их ветви и корни, как в коконы.

Его призраки — тысяча двести семьдесят три синеватых фигуры — постоянно работали. Он чувствовал их, как удалённые, онемевшие конечности. Они выжигали очаги, выкорчёвывали крупные скопления, прикрывали отряды Стражи. Но это была капля в море. Для точечной зачистки, для прочесывания каждой из миллионов квартир, подвалов, чердаков, ему нужны были не тысячи, а десятки, сотни тысяч «рук»!

А их у него не было...

Каждый масштабный удар, каждый вызов армии призраков с их полной силу, означал коллапс зданий, разрушение целых районов. А под обломками могли быть те, кто ещё держался, кто затаился в тишине и молился о спасении. Артём не мог позволить себе убивать своих граждан, чтобы уничтожить врага.

Это был тупик...

Утренний разговор с Софией всплыл в памяти, свежий и ранящий, словно удар ножом.

Она вошла в его кабинет, уже не как ректор, а как просто усталая женщина с лицом, высеченным из белого мрамора. Её глаза, обычно сиявшие, как незабудки, были тусклыми.

— Лена ранена, — сказала она тогда просто, без предисловий. Её голос был ровным... слишком ровным. Мёртвым. — В Атлантике. Их подводную станцию атаковали водоросли-удавки с магией воды. Её скафандр... Он не выдержал. Она жива. Но... воды было внутри слишком много. Её лёгкие... Целители делают всё возможное.

Артём онемел, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Елена... Их бунтарка, их звёздочка... Умирала...?

— Мирон, — продолжила София, глядя куда-то в стену за его спиной, и Артём помнил, как у него закружилась голова в тот момент, — остался прикрывать отход колонны беженцев из агросектора. Энты прорвались через магические барьеры. Они... они накрыли его. Отбили через два часа. Корни... Арти, корни были уже ВЕЗДЕ! Внутри Мирона, Арти... Они оплели его позвоночник, сердце, лёгкие... Его держат в стазисе. Без постоянной работы целителей... Он рассыплется...

Она не заплакала тогда. Она уже была сухой, как пепел. Артём хотел обнять её, но его руки не поднялись. Они были слишком тяжёлыми. На них была кровь всего города, всей империи, всех... Его детей...

— Марк не выходит на связь. Уже три дня, — закончила она шёпотом и вышла, оставив его одного с этим леденящим душу отчётом о крушении всего его мира.

Их дети. Будущее, которое они растили, за которое боролись. Оно умирало, как и всё вокруг...

А внизу, в импровизированных лагерях у подножия Колизея, среди палаток и скудных костров, уже зрел ропот. Он доносился до него даже сюда, на вершину, сквозь гул умирающего города.

И это были не благодарность. Не молитвы.

Только вопросы. Требования.

— Где Великий?

— Почему ОН нас оставил?

— Мы верили!

— Мы молились!

— Он обещал нам защиту!

Артём сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, а тёплые влажные ручейки текут сквозь пальцы.

Что он мог им ответить? Что их бог сидит в бетонной коробке, боясь чихнуть, чтобы не поработить их? Что их гарант — самое бесполезное существо в этой войне? Что даже приближение к Великому вызовет распад разума у любого человека, слабее архимага?!

Его груз стал неподъёмным... Каждая новая сводка о потерях, каждый крик с трибуны Совета Старейшин, каждый немой укор в глазах выживших — всё это давило на него, как толща скальной породы.

Артём задыхался... Он тонул в этом многоголосом гвалте.

И тогда, в этой кромешной тьме отчаяния, в его памяти вспыхнул луч... Не образ. Ощущение... Тепло. И запах... запах свежего воздуха после магического разряда.

Первые годы. После Исхода Технологий. Когда Великий ещё ходил среди простых людей.

Маленький, грязный, вечно напуганный Артём, сжимающий руку золотого исполина. Уроки. Не в аудиториях, а на полигонах, среди ещё дымящихся руин старого мира. Великий был тогда... намного ближе. Не таким пугающим. Но даже тогда в его слепых глазах иногда мелькали искры чего-то, напоминающего человеческую усталость.

И тот самый день.

Солнечный, ветреный день на испытательном поле новой Академии. Ему, тринадцатилетнему, только что продемонстрировавшему свой первый масштабный вызов — сотню призрачных магов, — разрывало грудь от гордости и адского напряжения. А Великий наблюдал за ним, как всегда молчаливый.

— Великий, — выдохнул мальчик, падая на колени от истощения, но с горящими глазами. — Как ты стал таким сильным? Как мне... научиться не уставать? Как мне стать таким же сильным?

И тот, кого уже тогда боготворили, обернулся к нему. Его золотые глаза, бездонные и холодные, уставились на Артёма, прожигая насквозь... Мальчик затрепетал, но не отвёл взгляда. И тогда... Великий усмехнулся. Коротко, едва заметно.

Это было так странно — видеть человеческую эмоцию на его грозном лике.

— Твоя сила огромна, Артём, — прозвучал голос Великого, как всегда тихий и чёткий. — Но ты, как и все рождённые здесь маги, полагаешься только на собственный, внутренний резервуар силы. Свой колодец. И черпаешь магию из него.

Он сделал паузу, подошёл ближе. Его сияние, обычно сдерживаемое, слегка высвободилось, и мир вокруг — трава, камни, даже сам воздух — окрасились в тёплый, живой золотой цвет.

— У любого мага есть две проблемы: нагрузка на разум и истощение резерва. Твоё тело получило магию в детстве, а потому первое для тебя не так страшно. Твой организм приспособился к ней. Но второе... Второе — твой предел. Твоя клетка, выйти за границы которой очень тяжело.

Великий взмахнул рукой, и золотой свет заиграл, заструился, наполнился мириадами сверкающих частиц.

— Но что, если от резервуара... отказаться? — Его взгляд стал пронзительным. — Не черпать из колодца. А стать... руслом. Позволить силе самого мира течь сквозь тебя. Не своей собственной. Чужой. Дикой. А потом... — он сжал ладонь в кулак, и свет вокруг него послушно сгустился в сияющий шар, — перекрасить её. Наполнить своей волей. Своей болью. Своей радостью. Сделать её продолжением себя, своего тела. Тогда пределов... попросту нет, Артём. Тогда ты шагаешь в царство, недоступное тем, кто считает себя лишь сосудом. И я хочу, чтобы ты знал об этом пути, Артём. Чтобы мог ступить на него... когда твоего собственного резерва не хватит. Когда тебе потребуются силы, которых не может быть у просто человека.

Тот урок навсегда остался в памяти Артёма туманным, теоретическим. Великий не стал учить его как это сделать. Он лишь показал, что это есть. И теперь, почти столетие спустя, те слова обрели чудовищную актуальность.

«КОГДА ТВОЕГО РЕЗЕРВА НЕ ХВАТИТ».

И вот он здесь. В этой самой точке. Его резерв мелок для такой задачи. Его тысячи призраков — ничто перед миллиардами щупалец, душащих весь мир. Его собственные дети умирают. Его Империя рушится.

И сейчас ему как никогда прежде нужно было стать руслом. Нужно было обрести силы сверх меры.

Артём закрыл глаза, отгородившись от ужасающего вида.

Он попытался сосредоточиться, отыскать внутри то особенное чувство, ту «защёлку», которая откроет дверь в царство божественного, но...

Ничего не было.

Только привычная, густая мана его собственного резервуара, и вокруг — море чужой, враждебной энергии, испускаемой энтами.

Как это — отказаться от себя? Как перестать быть сосудом, если ты им был всю сознательную жизнь? Как отказаться от силы?

Никакого внезапного прозрения. Никакого божественного откровения. Чуда не свершилось.

Отчаяние начало холодной волной подступать к горлу. Он вспомнил отчёты. Исследования магических скачков.

Все случаи внезапного, взрывного роста силы у боевых магов фиксировались только в моменты смертельной опасности, когда они танцевали на грани жизни и смерти. Когда разум, тело и магическое ядро, отбросив все ограничения, инстинктивно искали единственный выход — выжить, и бросали все свои силы на это.

Великий ступил на этот путь сражаясь, когда поражение означало гибель всего.

Значит... нужен риск.

КРАЙНИЙ риск.

Но... Как ему создать такой риск для себя? Что способно заставить нынешнего его рисковать жизнью ради выживания? КТО СПОСОБЕН ПРОТИВОСТОЯТЬ ТЫСЯЧЕ АРХИМАГОВ РАЗОМ?!

Артём внезапно представил, что произойдёт, если он отзовёт всех архимагов, всех сильнейших боевых магов с передовой. Даже если всего на день. На двадцать четыре часа, которые они потратят на то, чтобы сражаться с ним, дать ему почувствовать опасность, а потом — им нужно будет время на восстановление.

Город останется почти без защиты. Энты рванутся вперёд. Погибнут тысячи людей, которые могли бы ещё продержаться. Это будет сознательное жертвоприношение. Страшная, циничная ставка.

Но альтернатива — медленная, гарантированная смерть для всех. Завтра, послезавтра, через неделю... его резервуара не хватит на вечно. Максимум — пара месяцев. Успеет ли Великий за этот срок обуздать силу, над которой бьётся уже столетие?

Выбора не было.

Артём открыл глаза. Взгляд его был твёрд и пуст. Решение принято. Оно было ужасным. Но оно было единственно верным в нынешних условиях.

Он опустился на одно колено прямо на холодный камень. Не в церемониальном поклоне. В позе истощённого человека, у которого не осталось сил даже стоять под тяжестью своего решения.

Он склонил голову.

Он никогда не молился Великому, как верующий. И сейчас тоже он обращался к нему как солдат, докладывающий командиру о безнадёжной ситуации и просящий последнего шанса.

— Великий... — его шёпот был сорван ветром, но он знал, что ТОТ услышит его. — Господин. Ты... обещал помогать, когда можешь. Я прошу не за себя. За людей. Я прошу дать им времени. Хотя бы одного дня. Всего один день, чтобы Энты не могли атаковать их в полную силу. Чтобы дать мне... шагнуть за предел. Я не знаю, смогу ли. Но если не попробую... всё, что мы строили, всё, за что ты боролся, умрёт. Дай мне... этот шанс. Выиграй для меня один день. Прошу.

Он замер, ожидая.

Чего он ждал? Тишины? Голоса в голове? Ничего?

Но наступила только тишина.

Только вой ветра и далёкие взрывы были слышны вокруг.

Отчаяние, чёрное и липкое, поползло из глубины души. Он оказался глупцом. Молиться тому, кто сам в ловушке...

И тогда мир взорвался светом.

Не вспышкой. Не ударом. Это было мгновенное, всеобъемлющее преображение. С неба, с самого купола, с каждой стены, из самой толщи воздуха хлынул поток чистого, абсолютного, немыслимо густого золотого сияния. Оно было не слепящим, а пронизывающим насквозь, видимым даже сквозь закрытые веки. Оно заполнило всё вокруг — каждый закоулок города, каждую трещину, каждую комнату.

И всё замерло.

Ветер стих. Взрывы оборвались на полузвуке. Рёв атакующих растений превратился в застывший, немой вой. Даже дым и пыль повисли в воздухе без движения. Артём, всё ещё стоя на колене, чувствовал, как это сияние омывает его, проходит сквозь него, не причиняя боли, но и не позволяя пошевелиться. Это была не магия, которую можно было ощутить или понять. Это был сам ФАКТ. Приказ самой реальности.

И тогда в этой всеобщей, абсолютной тишине, в сознании Артёма на вершине мира, раздался ГОЛОС.

Он был тихим, как шёпот, и громовым, как падение горы. Лишённым тембра и полным такой древней, нечеловеческой ВОЛИ, что душа сжималась в благоговейном ужасе.

— Что ты хочешь сделать, Артём?

Слова тяжело падали в мозг, как каменные глыбы впечатываясь в сознание.

— Я хочу пойти в самую глубь Энтов. Один.

— Зачем?

Артём на мгновение замолк, но тут же собрался силами и снова ответил:

— Мне нужно больше силы. Я хочу отказаться от своего резерва и стать намного сильнее.

В ответ на свои слова он услышал тяжёлый, мучительно долгий вздох...

— Ты уверен, Артём? Хотя нет... Прости меня. Совсем забываю, что ты уже не тот маленький мальчик...

Золото вокруг сгустилось, став буквально физически ощутимым.

— Я выиграю тебе день. Если смогу — ты получишь и два. И неделю. Сделаю всё, что только смогу. Подожди до завтра — я постараюсь придумать, как это воплотить в жизнь.

Артём устало и облегчённо выдохнул. С его губ сорвалось облако синевого пара.

— Благодарю тебя, Великий.

— Потом отблагодаришь, малец. — В обычно таком холодном голосе послышалось странное, почти кощунственно панибратство... — А сейчас найди того парня со способностью копировать чужие силы и дай мне время. Я постараюсь максимально стабилизироваться перед твоим уходом. И прикажи Климову, чтобы он особенно внимательно следил за верующими. Любое искажение моего облика может стать критичным.

— Я понял.

Артём медленно, преодолевая чудовищное давление и слыша хруст собственных костей, поднялся на ноги.

— Я этого не забуду. Не подведу. Я буду тебя достоин.

В ответ же он услышал лишь ироничную усмешку...

— Артём... Ты УЖЕ намного достойнее меня. А теперь... ПОШЁЛ, МАЛЕЦ.

Мир на мгновение вновь озарился вспышкой золотого света, а после... Вернулся в норму, словно бы ничего не произошло.

Единственным, что изменилось, были... глаза самого Артёма.

В них больше не было отчаяния.

Глава 13

Утро следующего дня не принесло облегчения.

Артём вышел из Колизея через боковые ворота, те, что вели не на парадную площадь, а в лагерь. Тот самый, что раскинулся у подножия гигантской стены, на месте когда-то ухоженного паркового газона. Золотисто-белый камень мостовой резко обрывался, переходя в утоптанную, грязную землю, испещрённую колеями от телег големов-носильщиков и пятнами чего-то тёмного и засохшего.

Ещё вчера здесь, на этом месте, цвели серебристые магнолии. Теперь здесь стоял город в городе. Город беженцев, боли и тихого, подавленного ужаса.

Артём шёл медленно, но его шаги выходили тяжёлыми, хотя он и старался держать спину прямо. На нём была та же тёмно-серая рубашка и брюки, что и в день приёма студентов, но теперь без мантии. Мантия осталась в кабинете. Он не хотел надевать её сегодня. Её вес, её символизм — всё это давило сейчас на него.

Он вошёл в лагерь.

И мир вокруг изменился окончательно.

Воздух здесь был другим — густым, спёртым, наполненным запахами, которых не должно было быть в столице Империи никогда: запахом немытых тел, лечебных трав, гниющей повязки, дыма от костров, на которых готовили скудную похлёбку из запасов Академии. И под всем этим — тот самый сладковатый, чужеродный запах энтов, принесённый на одежде и в ранах.

Раньше, когда он появлялся среди людей, возникала волна. Волна благоговения, радости, надежды. Люди кланялись, прижимали руки к сердцам, дети тянулись, чтобы хоть краем глаза увидеть живую легенду.

Сегодня... ничего этого не было.

Он шёл по главной «улице» лагеря, проложенной между рядами наспех сооружённых палаток из магически уплотнённой ткани и даже простых одеял, натянутых на палки. Люди сидели у входа, стояли кучками, молча разгребали угли костров. Они видели его. Узнавали.

Их взгляды скользили по нему и... отводились.

Никто не улыбнулся. Никто не поклонился. Максимум — короткий, едва заметный кивок, быстрый взгляд, полный не надежды, а вопроса. Немого, тяжёлого вопроса: «Что дальше?» Или даже: «Где же твоя сила сейчас, когда она так нужна?»

Одного пожилого мужчину с перебинтованной головой Артём узнал — это был один из преподавателей истории магии в начальных классах Академии, добродушный старик, всегда носивший с собой леденцы для самых робких учеников. Теперь его глаза были пусты, а руки дрожали, поправляя грязную повязку. Он посмотрел на Артёма, встретился с ним глазами на секунду, и в его взгляде не было ни злобы, ни упрёка. Была лишь усталая, всепонимающая пустота. Он просто отвернулся, уставившись в тлеющие угли.

Артём чувствовал каждый такой взгляд, каждый отведённый взор, как лёгкий укол. Не обиды — понимания. Они не винили его. Они просто... перестали верить в сказку. В сказку о всемогущем архимаге и его золотом покровителе. Реальность, жестокая и кровавая, стёрла этот глянец. Теперь он был для них не полубогом, а просто ещё одним человеком, одним из тех, кто должен был их защитить, но не смог.

Он видел раненых.

Много раненых.

Женщину с лицом, покрытым странными, фиолетовыми прожилками — следами ядовитых спор. Её глаза были остекленевшими, она качала на руках завёрнутый в тряпку свёрток и что-то беззвучно напевала. Ребёнка, у которого вместо левой руки был короткий, аккуратно перебинтованный обрубок. Мальчик даже не плакал. Он сидел, прислонившись к палатке, и смотрел куда-то в небо, которого не было видно за полотнищами и дымом.

Големы-служители, те самые, что обычно бесшумно скользили по улицам, теперь сновали здесь, но их движения были резкими, механическими. Они разносили воду в кувшинах, растаскивали тюки с едой, уносили на носилках тех, кто уже не мог двигаться. Их каменные лица не выражали ничего, но сама суета, непривычная для этих идеальных машин, говорила о масштабе катастрофы лучше любых отчётов.

Артём остановился у импровизированного лазарета — просто большого навеса, под которым на разостланных на земле простынях лежали самые тяжёлые. Там работали маги-целители, их лица были серыми от усталости, а руки светились неровным, истощённым светом.

Он видел, как одна целительница, девушка лет двадцати, пыталась сдержать рыдания, накладывая повязку на обгоревшую грудь мужчине. Её магии едва хватало, чтобы остановить кровь, не говоря уже о полном исцелении.

Справятся ли они? — мысль, холодная и отточенная, как лезвие, вонзилась в его сознание. Справятся ли архимаги, магистры, вся Академия, когда я уйду?

Он мысленно перебирал их имена, лица, способности. Иллидан и его учёные бились над разгадкой природы энтов, а не над сражением. Боевые архимаги стихий были могучи, но их сила требовала времени на восстановление. Геоманты могли укрепить стены, но не могли очистить от заразы каждый дом. Големы Софии были совершенны, но их нельзя было создать за день, и они не могли быть везде.

Энты же развивались. Координировались. Учились на своих ошибках. Каждый новый штамм был хитрее, злее, устойчивее предыдущего. Они били по слабым местам: по системам жизнеобеспечения, по коммуникациям, по людской психике. Они не просто убивали — они сеяли панику, отчаяние, разлагали саму волю к сопротивлению.

Его уход, даже на короткое время, оставит гигантскую брешь в обороне. Брешь, которую невозможно закрыть просто количеством магов.

Что придумает Великий? — обратился он мысленно к тому, кто сидел в бетонной коробке глубоко под землёй. — Ты обещал выиграть время. Но как? Как ты убережёшь их, если не можешь даже выйти наружу? Усилишь щит? Изменишь магическое поле? Или...

Мысль оборвалась. Он не мог позволить себе строить догадки. Он должен был просто верить. Верить, что тот, кто создал этот мир из пепла, найдёт способ удержать его ещё немного. Даже ценой неимоверных усилий. Даже ценой... чего-то большего.

Он не мог больше смотреть на лазарет. Артём развернулся и пошёл обратно, к стенам Колизея. Его спину, казалось, прожигали сотни взглядов. Не враждебных. Просто... присутствующих. Наблюдающих. Ожидающих.

Он прошёл через ворота, и тяжёлые створки из чёрного дерева беззвучно закрылись за ним, отсекая мир живого горя от мира каменного, упорядоченного величия. Тишина в коридорах Колизея теперь казалась не благоговейной, а гробовой. Давящей.

Он поднялся на лифте, не встречая ни души. Даже служебные големы куда-то подевались — вероятно, переброшены на помощь вниз.

Дверь в их квартиру открылась перед ним. Внутри было тихо и пусто. Не в смысле отсутствия вещей — в смысле отсутствия жизни. Той самой, тёплой, наполненной смехом и лёгкими ссорами жизни, что была здесь ещё... Боже, всего несколько дней назад.

Он остановился в прихожей.

Его пальцы сами нашли пряжку на груди, но мантии на нём не было. Пустой, автоматический жест. Он снял ботинки, почувствовав под ногами прохладную гладь полированного камня, и прошёл вглубь.

И тут он увидел её.

София сидела за кухонным столом. Тот самый стол, за которым они завтракали вафлями и булочками, спорили о бюджете кафедры и смеялись над проделками детей. Она сидела на своём обычном месте, спиной к окну, из которого теперь открывался вид не на зелёный атриум, а на затянутое дымом пространство над лагерем.

Она сидела, сгорбившись, положив руки на стол ладонями вниз. Её осанка, всегда такая прямая, царственная, сейчас была сломана. Плечи опущены, спина согнута в дугу. Она казалась... меньше. Наполовину. Ещё меньше, чем обычно.

Но самое страшное было не в позе.

Артём замер в дверном проёме, и его сердце сжалось с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание.

Её кожа, всегда безупречно гладкая, сияющая здоровьем и магией, посерела. Не стала грязной — она утратила свой внутренний свет, став матовой, восковой, как у очень старой, больной женщины. Даже её волосы, те самые роскошные белые как снег волосы, которые он обожал, лежали на плечах тусклым, безжизненным серебром, словно выцветшая ткань.

А глаза... её синие, яркие как незабудки глаза, в которых всегда плескался то огонёк озорства, то глубина мудрости, сейчас были... потухшими. Цвет был тот же, но в них не было сияния. Они смотрели в пустоту перед собой, невидящие, затянутые пеленой такого глубокого горя, что его нельзя было измерить.

Её бесовской огонёк погас, казалось, навсегда...

Артём почувствовал, как что-то тёплое и солёное подступило к его собственным глазам. Горло сжал спазм. В этот миг он забыл и про лагерь, и про энтов, и про Великого, и про свою миссию. Он видел только её. Свою Софию. Свою опору, свою любовь, свою половинку...

Раздавленную.

Он не сказал ни слова. Какие тут могли быть слова?

Он пересёк кухню несколькими бесшумными шагами и просто опустился на колени рядом с её стулом. Он не пытался заглянуть ей в лицо. Он просто обнял её. Медленно, осторожно, как будто боясь, что она рассыплется от прикосновения.

Его руки обхватили её сгорбленные плечи, его лицо прижалось к её тусклым волосам. Он почувствовал под ладонями тонкую ткань её домашнего платья и хрупкость костей под ней.

И она сдалась.

Всё её тело, до этого момента застывшее в окаменевшем горе, дрогнуло. Потом затряслось. Из её груди вырвался тихий, сдавленный звук, похожий на стон раненого зверя. А потом хлынули слёзы.

Она не рыдала навзрыд.

Она тихо, безутешно плакала, её тело содрогалось с каждым коротким, прерывистым всхлипом. Она уткнулась лицом в его грудь, её пальцы вцепились в ткань его рубашки, сминая её, ища хоть какую-то точку опоры в этом рушащемся мире.