Маг, разрывающий на куски

Артём молча гладил её по спине, чувствуя, как его собственная рубашка быстро становится мокрой от её слёз. Он прижимал её к себе крепче, пытаясь своим теплом, своей физической силой хоть как-то оградить её от этого кошмара. Он целовал её макушку, её виски, шепча что-то бессвязное, утешительное, не требующее ответа.

— Всё будет хорошо, милая, — его голос прозвучал хрипло, неуверенно. — Мы справимся. Мы всегда справлялись... Мы...

Он не знал, во что верить ему самому, но он должен был сказать это ей.

София лишь сильнее зарылась лицом в его грудь, и её рыдания стали громче, отчаяннее. Её пальцы впились в него так, что стало больно, но он даже не пошевелился.

И тогда, сквозь всхлипы, сквозь шум крови в ушах, он разобрал слова. Тихие, разбитые, едва долетающие из самой глубины её разорванной души.

— Арти... — прошептала она, и её голос был так слаб, что он едва расслышал. — М-мирон... Он... он мёртв, Арти.

Артём замер. Его рука, гладившая её по спине, остановилась на мгновение. Весь мир вокруг — и лагерь, и Колизей, и сама война — сузился до размера этого слова. До этого приговора.

— Наш сыночек... — выдохнула София, и в её голосе прозвучала такая бездонная, вселенская тоска, что Артёму показалось, будто сердце в его груди просто лопнуло и теперь медленно истекает кровью.

Он молчал. В его голове не было мыслей. Был только белый, оглушающий шум. Мирон. Их спокойный, практичный сын. Архитектор жизни, строивший новые поля на старых пустошах. Отец двоих детей. Его... его мальчик.

— Сейчас... — София говорила, задыхаясь между рыданиями, её слова путались, рвались. — Сейчас получила сообщение... от целителей... Они... они пытались... но... энты... Арти...

Она сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь выговорить самое страшное.

— Они сожрали его изнутри, Арти. Нашего Мирона... с... съели...

Она не смогла больше. Из её груди вырвался горестный, протяжный стон, полный такой животной, материнской боли, что Артём почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Её тело затряслось в новой волне рыданий, уже беззвучных, исступлённых.

Артём чувствовал, как его собственные зубы с силой сжимаются, скрежещут друг о друга. В его груди закипала ярость. Чёрная, слепая, всепоглощающая ярость. Он хотел крушить, жечь, рвать на куски. Он хотел найти сердцевину этой чумы, этот разум, что послал смерть его сыну, и стереть его с лица земли, уничтожить так, чтобы не осталось и атома. Он чувствовал, как мана в нём, отзывчивая на эмоции, начинает клокотать, но он с диким усилием воли загнал её обратно, глубоко внутрь.

Сейчас нельзя. Не при ней. Она и так едва держится.

Он снова начал гладить её по спине, медленно, ритмично. Его движения были механическими, но даже так оставались нежными. Он чувствовал, как на его собственных глазах, против его воли, наворачиваются слёзы. Они текли по его щекам тихо, беззвучно, смешиваясь с её волосами.

Он прижал её, такую маленькую, такую сломленную, к себе ещё сильнее, пытаясь укрыть её в своих объятиях от всего мира, от всей жестокости реальности. Он закрыл глаза, прижавшись щекой к её голове, и просто... был. Присутствовал. Дышал с ней в одном ритме, пока её рыдания постепенно не стали тише, не превратились в тихие, прерывистые всхлипывания, а потом и вовсе в беззвучную дрожь.

Так они и сидели. Он — на коленях на холодном камне пола, она — в своём стуле, прижавшись к нему всем телом. Сколько прошло времени — минута, час, вечность — он не знал. Время потеряло смысл. Существовало только это маленькое пространство горя, которое они делили вдвоём.

Тишина в квартире стала плотной, живой. Её нарушало лишь прерывистое дыхание Софии и тиканье старых магических часов на стене — реликвии, которую она сама когда-то починила.

Артём знал, что должен сказать. Что не может больше молчать. Что время, которое Великий, возможно, уже выигрывал для них где-то там, в глубине, истекало с каждой секундой.

Он медленно, очень медленно отстранился, чтобы увидеть её лицо. Его пальцы нежно приподняли её подбородок.

Её глаза были красными, опухшими, полными слёз, которые, казалось, уже никогда не иссякнут. Но в них, в самой их глубине, он уловил слабый, едва тлеющий огонёк осознания. Она смотрела на него. Видела его.

— Софочка, — прошептал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Милая... Мне нужно... мне нужно будет уйти.

Она не ответила. Только её глаза чуть расширились.

— Мне нужно покинуть город, — продолжал он, заставляя себя говорить ровно, чётко, хотя каждое слово давалось ему с невероятным трудом. — Ненадолго. Но... мне нужно стать сильнее. Намного сильнее. Моей нынешней силы... её не хватает. Я вижу это. Я чувствую. Каждый день, каждый час мы теряем людей, землю, надежду. Я не могу защитить всех, оставаясь таким, какой я есть.

София смотрела на него, и слёзы продолжали течь по её щекам беззвучными ручьями. Она не выглядела удивлённой. Выглядела... понявшей.

— Я должен попытаться... — он сделал паузу, подбирая слова, но точных слов не было, — попытаться шагнуть туда, куда когда-то шагнул Он. Стать не сосудом, а руслом. Иначе... иначе я проиграю эту войну ещё до того, как она начнётся по-настоящему. И тогда... тогда мы потеряем не только Мирона. Мы потеряем всё, родная.

Он замолчал, давая ей понять. Давая ей время.

София мокрыми, покрасневшими глазами смотрела на него. В её взгляде мелькнула тень того самого, старого страха — страха остаться одной. Страха потерять и его. Но поверх этого страха легло что-то другое. Принятие. Такое же горькое и безрадостное, как и всё сейчас.

Она медленно кивнула. Один раз. Почти незаметно.

Потом её губы задрожали, она снова всхлипнула, и её руки снова вцепились в его рубашку. Она снова уткнулась лицом в его грудь, но теперь её плач был другим — не безутешным стоном, а тихим, сдавленным рыданием обречённости и прощания.

Она плакала, сминая ткань его рубашки в своих маленьких, но удивительно сильных кулачках. Она плакала за сына, за будущее, которое они для него строили, за мир, который они создавали и который теперь пожирал их детей. И, возможно, она плакала и за него, за Артёма, который сейчас собирался уйти в самое пекло, чтобы найти силу, способную остановить этот ад.

Артём держал её, гладил по волосам, целовал макушку. Он не говорил больше ничего. Не было слов, которые могли бы утешить. Была только эта тихая, страшная близость двух людей, потерявших часть себя и стоящих на краю потери всего остального.

За окном, за дымной пеленой, медленно темнело. Искусственное небо купола тускнело, переходя в режим «ночи». Но эта ночь уже не приносила покоя. Она была полна скрежета, шорохов и далёких криков — звуков войны, которая ждала его за стенами.

Артём закрыл глаза. Он чувствовал вес Софии в своих объятиях, влажность её слёз на своей груди, тонкий, знакомый запах её волос, теперь смешанный с запахом горя.

Завтра он уйдёт.

А сегодня... сегодня он просто будет держать её в своих руках. Пока ещё может.

Глава 14

Сорок лет.

Я сижу на этом долбанном табурете уже столько лет.

Мысль приходит и уходит, не задерживаясь в сознании. Она похожа на муху, бьющуюся в стекло — назойливая, бессмысленная, обречённая. Сорок лет — ничто. Сорок лет — мгновение. Сорок лет — вечность, если каждую секунду чувствовать, как магия пульсирует под кожей, ищет выход, рвётся наружу, чтобы коснуться чего-нибудь — кого-нибудь — и перекроить, подчинить, сделать частью себя.

Я открываю глаза.

Комната встречает меня привычным золотым сиянием. Оно льется из моих глазниц, из пор кожи, из кончиков пальцев. Оно оседает на стенах тончайшим слоем пыли, пульсирует в такт моему сердцебиению и тоже дышит. Бетон вокруг меня давно оплавился и застыл неровными, стекловидными волнами, похожими на застывшее море.

Пол под ногами за минувшие годы и вовсе стал зеркальным. Я смотрю в него и вижу не своё лицо. Вижу лишь два солнца, заключенных в человеческую оболочку. Вижу чудовище, которое когда-то было человеком и до сих пор пытается им притворяться.

Артём...

Имя всплывает из глубины сознания, пробивая многолетнюю корку апатии, застывшую на поверхности души. Артём. Мальчик, который смотрел на меня с таким отчаянным, детским благоговением, будто я был ответом на все вопросы этого проклятого мира.

Будто я вообще умел отвечать на вопросы...

Я помню его глаза. Тогда, на полигоне. Такие яркие, горящие, полные чистой, нерастраченной веры. В них не было страха. Не было сомнения. Только жажда — та самая, что когда-то сожгла меня изнутри и оставила горстку пепла в человекообразной форме.

— Как мне стать таким же сильным, как ты?

Глупый вопрос. Ответ на него — проклятие, а не дар. Он просил силы, не понимая, что просит клетку. И я, старый дурак, показал ему этот путь. Не предупредил. Не остановил. Не сказал главного: не становись мной, мальчик. Стань кем угодно, только не мной.

— Стань руслом.

Слова эхом отдаются в пустоте черепа, отражаются от стен, множатся, превращаются в насмешливый хор. Слова, которые сейчас толкают его в самое пекло. Слова, которые заставят его оторваться от жены, от умирающего города, от всего, что он любит, чтобы шагнуть в пропасть, на дне которой — я...

Одинокий истукан на деревянном табурете.

Бог, который боится собственных рук.

Я закрываю глаза.

Золотой свет никуда не исчезает — он просто становится частью внутренней тьмы. Я погружаюсь в себя. Не в тело — в ту бездну, что раскинулась там, где у нормальных людей должна быть душа. Где у меня когда-то, кажется, тоже что-то такое было.

Это похоже на падение в колодец, у которого нет дна.

Вокруг меня — моя сила. Золотая и жестокая. Она не имеет запаха, но я чувствую его — сладковатый, густой, как перезревший мёд, как патока, в которой вязнут мухи. Магия не имеет голоса, но она говорит со мной. Всегда. Тысячами, миллионами голосов. Они сплетаются в единый гул, похожий на дыхание гигантского зверя, спящего в глубине моей груди.

— Сделай нас частью себя...

— Позволь нам служить...

— Позволь нам быть тобой...

— Позволь... позволь... позволь...

Я сжимаю волю в кулак, и голоса стихают, превращаясь в далекий, назойливый гул. Они никогда не замолкают полностью. Они ждут.

Моя сила ждёт, когда я перестану её сдерживать. Когда я позволю ей выплеснуться наружу и накрыть этот мир, как океан накрывает тонущий корабль.

Иногда — особенно в те редкие часы, когда я позволяю себе провалиться в сон — мне снится один и тот же миг, сплетённый из разных фрагментов памяти... Мой кошмар.

Я стою на крыше Бункера номер 5.

Небо залито багровым — это ядерным пламенем горит сама атмосфера. Горизонт — сплошная стена огня, и она движется на нас, неумолимая, как сама смерть. Ветер несёт с собой пепел, радиоактивную пыль, обрывки того, что ещё час назад было городами, людьми, жизнями. Они словно бумажные самолетики, которые никогда больше не взлетят.

А я — всего лишь маг. Сильный, не человек. Я не чувствую, как радиация разъедает лёгкие с каждым вдохом. Как кожа начинает покрываться волдырями, лопаться, слезать лоскутами. Как смерть — настоящая, окончательная, без права на возрождение — протягивает свои костлявые руки.

А люди вокруг меня это чувствуют. Те, кого я смог вытащить тогда из метро. Те, кто смотрел на меня с той же верой, с какой Артём будет смотреть сто лет спустя. Они ждали чуда. Ждали, что я скажу им, что всё будет хорошо.

А я смотрел на стену огня и понимал: чуда не будет.

Будет только выбор.

Умереть человеком. Или выжить — кем-то другим.

И тогда я делаю это.

Я перестаю быть обычным магом. Я становлюсь плотиной, которую прорывает. Я открываюсь миру не для того, чтобы пропустить его силу через себя — для этого уже слишком поздно. Я открываюсь, чтобы ВЗЯТЬ.

Магия несётся внутрь меня не потоком — настоящим цунами. Она врывается в каждую клеточку, разрывая и склеивая меня заново, выжигая человеческое и оставляя... ЭТО. То, что сидит сейчас на табурете и боится собственной тени.

В тот момент я не думаю. Я просто хочу выжить. Я хочу, чтобы этот кошмар закончился. Я хочу...

Чтобы никто и никогда больше не посмел сделать такое...

Я помню вкус этой мысли. Горький, железный, с привкусом пепла. Желание, ставшее заклинанием. Воля, ставшая реальностью. Крик, ставший новым законом мироздания.

И каждый раз я выживаю и иногда мне кажется, что именно так я обрёл свою силу, а не... Став чудовищем на дне огромного кратера.

А потом наступает утро, и я вижу, что сотворил. Мир вокруг меня сияет. Не метафорически — буквально. Каждая травинка, каждый камень, каждая молекула воздуха светится мягким золотым светом. МОИМ светом. Я вдыхаю его полной грудью — и воздух послушно наполняет лёгкие, потому что я приказал ему это сделать. Но я моргаю — и реальность дрожит, подстраиваясь под ритм моего сердца.

Люди смотрят на меня и не узнают. В их глазах не страх — благоговение. Не ужас — ЭКСТАЗ! Они тянут ко мне руки, и я чувствую, как их воля тает, растворяется в моем свете, как сахар в горячем чае...

Я создал новый закон. Я сам стал законом.

И с тех пор я сижу на этом проклятом табурете и пытаюсь понять, как перестать быть тираном. И как избавиться от этого кошмара, сплетённого из десятков моих искажённых воспоминаний...

Голос Артёма врывается в мои мысли, как раскаленный нож в масло.

Я слышу его не ушами. Ушами я слышу только тишину бункера, своё дыхание и бесконечно далёкий, монотонный гул магии. Я слышу его вибрацией самой ткани реальности, которую когда-то перекроил под себя. Каждое его слово вибрирует в магическом поле, оставляя след, похожий на рябь на воде, на круги, расходящиеся от брошенного камня.

— Великий... Дай мне... один день...

Он молится. Мне.

Артём, который никогда не молился — который всегда смотрел на меня как на учителя, как на старшего товарища, как на недостижимый идеал, но никогда как на... бога, требующего поклонения — стоит на коленях на холодном камне и просит меня о помощи.

Я чувствую его отчаяние. Оно осязаемо, как физическая боль... Оно тоже имеет для меня вкус — горький, металлический, с привкусом соли. Его резервуар маны — тот самый глубокий колодец, которым он всегда так гордился, который я помогал ему развить — почти иссяк.

Он выжег себя, пытаясь защитить город. Он убивал энтов сотнями, тысячами, но на место каждого сожженного ростка приходили десять новых чудовищ... а за ними десять новых жертв... и десять новых могил.

Он проигрывает.

МЫ проигрываем.

И он, как в детстве, приходит к тому, кто когда-то вывел его из тьмы. Приходит не за спасением — за отсрочкой. За шансом.

Я открываю глаза. Золотое сияние в комнате становится ярче, насыщеннее, оно пульсирует в такт моему сердцебиению, которое вдруг ускорилось. Бетонные стены начинают плавиться, превращаясь в тягучие, стекловидные сталактиты, но мне глубоко плевать на это.

— Что ты хочешь сделать, Артём?

Мой голос звучит в его сознании. Я стараюсь говорить ровно, безэмоционально — чем меньше чувств, тем меньше случайных выбросов силы. Чем меньше человеческого, тем безопаснее для него. Но внутри меня всё клокочет, бурлит, рвётся наружу — не магия, нет. Что-то другое. То, что я пытался похоронить под слоями золотого пепла.

То, что когда-то называлось душой.

— Я хочу пойти в самую глубь Энтов. Один.

Глупец — вот моя первая мысль.

Безумный, отважный, прекрасный глупец.

Он собирается шагнуть в пасть льва с голыми руками, потому что верит — нет, знает — что иначе не выживет никто. Он приносит себя в жертву так же естественно, как дышит, и даже не замечает этого...

— Зачем?

— Мне нужно больше силы. Я хочу отказаться от своего резервуара и стать намного сильнее.

Я закрываю глаза. Что я могу тут сказать?

Отказаться от резервуара... Стать руслом.

Мои собственные слова, произнесённые сто лет назад. Я научил его этому. Я показал ему этот путь. И теперь он идёт по нему, даже не подозревая, куда этот путь ведёт.

В никуда. В пустоту.

Ко мне.

И последнее хуже всего.

— Ты уверен, Артём?

Пауза. Длинная, тягучая, словно патока, повисает между нами. Я чувствую его сомнения — они острые, колючие, царапают мою душу изнутри. Я чувствую его страх — он липкий, холодный, обволакивает сердце. И поверх всего этого — несгибаемую, железную решимость, которая сияет ярче любой магии...

И я понимаю. Он не отступит. Он скорее умрёт, чем позволит этому миру рухнуть. Он скорее станет мной, чем признает поражение.

У меня нет выбора, кроме как принять эти чувства... Он больше не тот мальчишка, которого я учил. Он нынешний правитель.

— Хотя нет... Прости меня. Совсем забываю, что ты уже не тот маленький мальчик...

Горечь разливается по венам, смешиваясь с золотым пламенем. Я ведь помню его маленьким... Помню, как учил его складывать первые заклинания, как поправлял его руку, когда он пытался вызвать на ней искру. Помню его смех — звонкий, заливистый, совершенно не детский, учитывая, через что он прошёл. Помню, как он смотрел на меня, когда впервые показал мне армию призраков — не с завистью, не с восхищением. С гордостью.

Он уже тогда знал, кем станет. Знал — и не боялся этого.

Теперь он вырос. Стал сильнее, мудрее, жёстче. Он стал тем, кем я не смог — настоящим лидером, опорой, светом для своего народа.

А я так и остался сидеть на этом табурете. И я сделаю всё, чтобы у этого мальчишки получилось пойти дальше.

— Я выиграю тебе день. Если смогу — ты получишь и два. И неделю. Сделаю всё, что только смогу.

Слова срываются с моих губ раньше, чем я успеваю их обдумать. Обещание. Клятва. Я, Великий Хозяин Магической Империи, гарант, создатель законов, бог в человеческом теле — даю слово мальчишке, который назвал меня «Господином».

— Благодарю тебя, Великий.

От этой благодарности у меня только больше сжимает сердце...

— Потом отблагодаришь, малец.

Я понимаю, что почти улыбаюсь ему в ответ.

Почти.

Нет, мышцы лица не забыли, как это делается — просто золото в глазах вспыхивает ярче, обжигает, сжигает эмоцию на корню, превращает её в пепел, который тут же развеивается магическим штормом.

В голове зарождаются первые идеи того, как мне ему помочь.

— А сейчас найди того парня со способностью копировать чужие силы и дай мне время. Я постараюсь максимально стабилизироваться перед твоим уходом. И прикажи Климову, чтобы он особенно внимательно следил за верующими. Любое искажение моего облика может стать критичным.

Он обещает не подвести. Он обещает быть достойным. Смешно.

— Артём... Ты УЖЕ намного достойнее меня.

Я разрываю связь.

Тишина в бункере становится абсолютной.

Магический шторм вокруг меня затихает, сжимаясь в плотный, пульсирующий саван. Даже голоса в голове замолкают, прислушиваясь... Сила ждёт. Она чувствует моё настроение, мою решимость, мою готовность. Она знает: я собираюсь сделать что-то, что ей не понравится.

— Заткнись, — произношу я вслух.

Мой голос хриплый, сорванный — я почти не говорил вслух уже несколько месяцев. Звук собственного голоса кажется чужим, неестественным, будто я примеряю не свою одежду.

Сила обиженно ворочается в груди, но замолкает.

Я смотрю на свои руки.

Они лежат на коленях, расслабленные, пальцы чуть согнуты, будто держат невидимую рукоять. Кожа бледная, гладкая, без единой морщинки, без единого шрама. Идеальная оболочка для идеального тирана.

Как мне выиграть ему день?

Вопрос повисает в воздухе, тяжелый, как свинец.

Я перебираю в уме варианты, один за другим, методично, безжалостно.

Усилить защитный купол? Бесполезно — энты не атакуют снаружи, они прорастают изнутри. Их семена уже везде: в каждой трещине асфальта, в каждом горшке с цветами, в каждой вентиляционной шахте. Моя магия не может уничтожить их, не уничтожив при этом город. Я могу спалить столицу дотла — и энты сгорят вместе с ней. Но вместе с ними сгорят миллионы людей, которые еще надеются на спасение.

Подавить их волю? Заставить замереть, уснуть, впасть в анабиоз?

Теоретически возможно.

Я чувствую их — этих новорожденных божков дикой магии. Они ещё слабы, разрозненны, дезориентированы. Их коллективный разум только формируется, учится координировать атаки, планировать, помнить опыт погибших товарищей. Они похожи на щенков, которые впервые открыли глаза и ещё не понимают, что мир может быть опасным.

Я мог бы надавить... Оглушить их. Отбросить назад, в то состояние первобытного хаоса, из которого они выползли.

Но цена...

Каждое моё вмешательство — это риск. Каждая капля силы, выпущенная наружу, ищет себе сосуд. Каждая искра моего сознания, коснувшаяся реальности, оставляет в ней след — и по этому следу, как муравьи по тропе, устремляются те, кто хочет стать частью меня.

Любое живое существо в радиусе сотен километров, обладающее хоть крупицей магии, почувствует этот зов. И потянется ко мне. Захочет раствориться в золотом свете. Захочет перестать быть собой.

А я не хочу новых рабов.

Я не хочу новых пустых глаз, смотрящих на меня с обожанием и ужасом. Я уже проходил это. В первые годы после Исхода Технологий, когда я ещё пытался жить среди людей, я чувствовал, как они меняются рядом со мной. Как их воля тает. Как их личности стираются, уступая место слепому поклонению.

Я помню лица тех, кого пришлось изолировать.

Они не понимали, за что их наказывают. Они плакали и молили позволить им быть рядом. Они умирали от разрыва сердца, потому что я отказывался подпитывать их своей аурой. Они смотрели на меня сквозь стекло своих камер, и в их глазах была не обида — преданность. Чистая, абсолютная, безумная преданность.

Я не хочу повторять это.

Но Артём...

Его лицо снова всплывает в памяти. Усталое, осунувшееся, с красными от усталости глазами, в которых больше нет той детской веры. Есть только долг, отчаяние и решимость. Та самая, которую я когда-то пытался выковать в нём и теперь проклинаю себя за это.

Он пойдет в логово врага. Один. Без гарантии возвращения. Без надежды на спасение.

И если я не дам ему этот день — этот крошечный, жалкий день передышки, эту секунду, чтобы перевести дух перед последней битвой — он умрёт. Если я не смогу успокоить его хотя бы тем, что дорогой ему народ будет в безопасности — Он умрёт.

Или, что ещё хуже, станет тем, кем стал я.

«Отказаться от резервуара».

Глупец. Он не понимает, от чего отказывается и к чему идёт. Его резерв глубок, он просто устал черпать из него бесконечными вёдрами, вытаскивая на поверхность крохи силы. Он не знает, что значит быть пустым. Быть голодным. Быть тем, кто слышит голоса всей магии мира и не может заткнуть их, потому что они — часть тебя, такая же неотъемлемая, как твои собственные сердце или легкие.

Но я научу его... Постараюсь облегчить боль.

Если он выживет.

Если я смогу дать ему этот шанс.

Значит, надо действовать.

Я закрываю глаза и погружаюсь в себя.

Я чувствую каждую клетку своего тела. Каждую молекулу. Каждый атом, пропитанный магией до такой степени, что грань между материей и энергией стала условной, почти эфемерной. Моя плоть — не плоть. Это застывшее заклинание, принявшее форму человека. Это кристаллизовавшаяся воля, обретшая физическую суть. Это ошибка мироздания, которую я повторяю каждый день, просыпаясь и обнаруживая, что всё еще существую.

Моя левая рука лежит на колене.

Я смотрю на неё.

Пальцы длинные, тонкие, с аккуратными, идеальной формы ногтями. Ни шрамов, ни мозолей, ни следов времени. Идеальная кожа, как у младенца, как у статуи, как у мертвеца, которого только что забальзамировали.

Жаль, — думаю я. — Мне нравилась эта рука.

Я берусь правой рукой за запястье левой.

Мышцы под пальцами напрягаются, чувствуя опасность. Сила внутри меня взрывается, приходит в движение резким толчком, просыпаясь от спячки. Она пытается защитить тело, которое считает своим храмом, своей святыней, единственным, что у неё есть. Но мне не нужна сейчас эта защита.

— Тихо, — зло шиплю я. — Это приказ.

И сила испуганно замирает. Она не понимает, чего я хочу...

Она обиженно, недоверчиво, с трудом сдерживая рвущееся наружу возмущение — но подчиняется.

И я тяну вперёд.

Кожа на запястье натягивается, белеет по краям, истончается до прозрачности... Сквозь неё видно, как напрягаются сухожилия — белые, тугие струны, готовые вот-вот лопнуть. Золотой свет, сочащийся из пор, вспыхивает ярче, пытается залечить, восстановить, склеить то, что я собираюсь разорвать.

Он не понимает. Он не создан для разрушения — только для созидания. Только для служения.

И я давлю это усилием воли.

РВИ!

Рывок.