Маг, разрывающий на куски

Звук — влажный, хрустящий, отвратительный. Сухожилия лопаются, и этот звук отдается эхом в пустом черепе, множится, отражается от его стенок, превращаясь в насмешливый хор. Кость ломается с сухим треском переламываемой ветки, с хрустом, от которого сводит зубы. Кровь — если это можно назвать кровью — льётся из раны. Она вырывается фонтаном золотых искр, густых, как мёд, и тягучих, как расплавленное стекло.

Боль приходит не сразу.

Сначала — тишина.

Потом шок.

Мой мозг, привыкший за минувшие десятилетия контролировать каждый процесс в этом теле, привыкший к абсолютной, беспрекословной власти над каждой клеткой, отказывается верить, что конечности больше нет. Что я, впервые за столетие, ранен. Он посылает сигналы — согни пальцы, сожми кулак, УДАРЬ! — И ждёт ответа, которого не будет.

Потом приходит он — ОГОНЬ.

Я не кричу.

Я давно разучился кричать. Крик — это признание слабости, а слабость — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Я просто сжимаю зубы так, что эмаль трескается с тихим хрустом, и чувствую, как по подбородку течёт что-то тёплое и солёное.

Кровь? Пот?

Неважно.

В моей правой руке безвольно лежит левая.

Оторванная от тела, лишённая притока силы, лишённая воли, которая оживляла её, она всё ещё шевелит пальцами. Медленно, неуклюже, словно не понимает, что произошло. Мышцы сокращаются в агонии, ждут приказа от мозга, которого больше нет, и не дожидаются его...

Я смотрю на культю.

Регенерация уже началась.

Из разорванных тканей выстреливают золотые нити — тонкие, гибкие, быстрые. Они сплетаются в жгуты, формируют новые сосуды, новую плоть, новые кости. Это похоже на ускоренную съёмку роста кристалла, на замедленное видео распускающегося цветка, на чудо, которое я видел тысячу раз и которое до сих пор не могу принять.

Секунда — и из плеча вырастает прозрачная, студенистая масса, пульсирующая, дышащая.

Две секунды — она уплотняется, темнеет, приобретает очертания, структуру.

Три секунды — новая рука, идеальная, без единого изъяна, без единого следа того, что несколько мгновений назад её не существовало, тянет пальцы к старой, словно хочет воссоединиться с ней, срастись, стать единым целым.

Я отдёргиваю правую руку, прижимая к груди оторванную конечность.

Новая рука замирает в воздухе, растерянная, дезориентированная. Пальцы сжимаются и разжимаются, хватая пустоту. Потом медленно, неохотно, опускаются на колено.

— Не надо, — шепчу я. — Она мне нужна.

Сила не понимает.

Она не создана для потерь. Она создана для накопления, поглощения, присвоения. Отдать кусок себя — для неё это нонсенс. Это предательство. Это измена самой её природе.

Но я не спрашиваю её разрешения.

Здесь только один хозяин. И это я сам.

Я держу свою оторванную руку на весу, рассматривая её, как скульптор рассматривает глыбу мрамора, как ювелир — необработанный камень, как могильщик — тело, которое нужно предать земле.

Пальцы наконец-то перестали дергаться. Они замерли в полусогнутом положении, словно рука всё еще сжимает что-то невидимое. Кожа начинает бледнеть, теряя тот здоровый, золотистый оттенок, который был при жизни. Она становится серой, восковой — цвета смерти, цвета тления.

Но смерть не имеет надо мной власти.

Даже над мертвой плотью, которая когда-то была мной.

Я сосредотачиваюсь.

Вокруг меня магический шторм разгорается до предела. Золотое сияние, минуту назад мирно пульсирующее в такт сердцебиению, теперь бушует, рвётся наружу, выплескивается через край. Оно пытается влиться в оторванную конечность, восстановить целостность, срастить разорванное, вернуть всё так, будто ничего не произошло.

— Нет, — говорю я. — Не восстанавливать.

Пауза.

— Переделывать.

Я беру свою волю — ту самую, что когда-то перекроила реальность под мои желания, ту самую, что создала этот мир из пепла и боли — и направляю её в мёртвую плоть.

Это похоже на попытку вдохнуть жизнь в камень. На попытку заставить танцевать труп.

Это похоже на самую трудную магию, которую я когда-либо совершал.

Рука в моей ладони вздрагивает.

Кожа на ней начинает пузыриться, как от чудовищного ожога, как от кислоты, как от прикосновения раскаленного металла. Золотые нити — те самые, что регенерировали мою культю, те самые, что пытались восстановить разорванное — теперь вырываются из пор оторванной конечности.

Они плетут новый узор.

Кость под кожей трещит, ломается, перестраивается. Я чувствую, как она крошится, как превращается в мелкую пыль, и как из этой пыли, подчиняясь моей воле, вырастает нечто иное — более гибкое, более податливое, но менее человеческое.

Мышцы сокращаются в судорогах, сбрасывая старую форму, как змея сбрасывает кожу. Они скручиваются в жгуты, переплетаются, образуют новые структуры, новые волокна, новые органы, которых не бывает в анатомии человека.

Ногти чернеют, загибаются, удлиняются, превращаясь в нечто, похожее на когти — острые, изогнутые, смертоносные.

Рука больше не похожа на человеческую.

Она тает.

Растекается по моей ладони тягучей, бурлящей массой, которая пульсирует, дышит, ищет себе новую форму. Она течёт между моих пальцев, капает на пол, шипит на холодном бетоне. Она похожа на ртуть, на живую глину, на тот первозданный хаос, из которого когда-то был сотворен этот гнилой мир.

Я чувствую, как моя воля встречает сопротивление.

Не физическое.

Не магическое.

Экзистенциальное.

Эта плоть была мной. Она помнит, какой должна быть. Она помнит тепло кровотока, импульсы нервов, ритм сердцебиения. Она помнит, что была частью целого, и не хочет становиться чем-то иным.

Она сопротивляется.

Она цепляется за свою человечность, за свою принадлежность, за свое право быть мной.

Но я плевать хотел на её желания.

— Ты будешь тем, чем Я тебя сделаю, — шиплю я. — Ты будешь моим голосом. Моими глазами. Моей жертвой.

И оно замирает...

А потом медленно, неохотно, с бесконечной печалью начинает собираться в новую форму.

Процесс идёт минуту.

Две.

Три.

Я не засекаю время. В моём бункере нет времени — только вечность, застывшая в бетоне и золотом сиянии. А потому я просто смотрю, как кусок меня превращается в... ЭТО.

Существо на моей ладони открывает глаза.

Их два.

Огромных, непропорционально больших для той тщедушной, иссушенной головы, на которой они расположены. Они занимают целую половину лица — если это можно назвать лицом. Цвет — тот же, что у меня когда-то. Серо-голубые, с огромными зрачками, которые, кажется, вбирают в себя весь окружающий свет, всю окружающую реальность.

В них нет белка — только радужка и зрачок, слившиеся в единое целое. Они не моргают.

Тело... если это убожество можно назвать телом.

Кожа обтягивает кости так плотно, что кажется полупрозрачной, как та тонкая плёнка льда, что затягивает лужи по утрам. Сквозь неё проступают очертания позвонков — каждый бугорок, каждый отросток — рёбер, тазовых костей. Я вижу, как бьётся сердце — маленькое, тщедушное. Вижу, как пульсируют лёгкие, втягивая воздух, которого здесь почти нет.

Руки?

Три? Четыре? Десять?

Я вскоре сбиваюсь со счёта. Они тонкие, как веточки. И каждая заканчивается длинными, почти паучьими пальцами — слишком много суставов, слишком много фаланг, слишком много возможностей для хватания, удержания.

Ног у этого практически нет — только культи, которые заканчиваются чуть ниже колен, обрубленные, гладкие, словно их никогда и не было.

Оно помещается у меня на ладони.

Всё целиком.

Весит не больше новорожденного котенка, не больше той пустоты, что я ношу в груди.

Оно смотрит на меня.

В его взгляде нет ничего.

Ни страха. Ни любопытства. Ни боли. Ни надежды. Только пустота — та самая, абсолютная, бездонная пустота, которую я пытался описать Артёму и не смог. А ещё ожидание — бесконечное, терпеливое, покорное.

Я создал сосуд.

Теперь нужно наполнить его содержимым.

— Слушай, — говорю я. — У тебя не будет имени. У тебя не будет личности. У тебя не будет желаний, кроме одного.

Существо моргает.

Один раз. Медленно. Веки опускаются и поднимаются с тихим, влажным шелестом, похожим на шёпот.

— Ты — инструмент. Ты — продолжение моей воли, отрезанное и отправленное в мир, чтобы служить. Ты не будешь думать. Ты не будешь чувствовать. Ты будешь делать то, что я прикажу.

Пауза.

— Ты понял?

Существо открывает рот.

Вместо языка у него — тонкий, раздвоенный отросток, влажный, блестящий, похожий на змеиный. Оно пробует им воздух, считывает магические поля, вибрации, эмоции. Оно изучает меня — своего создателя, своего бога, своего палача, при необходимости.

А потом впервые издает звук.

Тихий и протяжный клёкот.

— Да.

Я выдыхаю.

На мгновение меня накрывает странное, почти отеческое чувство.

Я создал жизнь. Не впервые, конечно — вся эта Империя, весь этот мир, все эти люди, что молятся мне и проклинают меня — моё творение. Но это... это другое.

Это часть меня, вышедшая наружу.

Уязвимая.

Слабая.

Смертная.

— Ты пойдешь к Артёму, — говорю я. — Ты не покажешься ему. Ты будешь его тенью. Ты будешь слушать. Ты будешь наблюдать. И когда он пойдет в логово врага, ты пойдёшь с ним.

Существо склоняет голову. Его шея — тонкая, как стебель растения — изгибается под неестественным углом, позволяя огромным глазам смотреть на меня снизу вверх.

— Зачем? — спрашивает оно.

Один вопрос...

Первый и, возможно, последний в его короткой жизни.

Я смотрю на него. На эту жалкую, уродливую копию себя. На плоть от плоти моей, на боль от боли моей, на ошибку от ошибки моей. На существо, которое даже не понимает, зачем оно нужно.

— Затем, — говорю я медленно, чеканя каждое слово, вбивая его в сознание уродца, как гвоздь в крышку гроба, — что он идёт умирать. А я не могу этого допустить.

Пауза.

— Ты станешь его щитом. Ты впитаешь ту магию, что предназначена ему. Ты примешь на себя удары, которые должны были убить его. И если понадобится — ты сдохнешь прямо у его ног.

Тишина.

Существо смотрит на меня своими огромными, нечеловеческими глазами. В них по-прежнему нет понимания. Нет страха. Нет сожаления. Нет вопроса: «а почему я?».

Только пустота.

Только ожидание.

Только принятие своей судьбы.

— Да, — шелестит оно.

Я киваю.

Чего ещё я ждал? Сожалений? Благодарности? Протеста? Это не ребёнок. Это даже не личность. Это инструмент — точный, послушный, одноразовый. Я сам сделал его таким. Я сам лишил его права на выбор, на сомнение, на жизнь.

— Иди.

Существо сползает с моей ладони на пол.

Его культи-ноги не приспособлены для ходьбы — они слишком короткие, слишком слабые, слишком бесполезные. А поэтому оно быстро ползёт вперёд, цепляясь длинными, гибкими пальцами за неровности оплавившегося бетона, за трещины в полу..

К двери. К выходу. К миру, который оно никогда не увидит по-настоящему, который останется для него лишь набором вибраций, запахов, магических сигнатур.

Я смотрю ему вслед.

Пальцы его рук цепляются за дверной косяк. Огромные глаза на мгновение оборачиваются, встречаются с моими.

В них всё ещё лишь пустота.

Но мне кажется — или это игра воображения, усталость, годы одиночества? — мне кажется, что в этой пустоте есть вопрос:

— Почему?

Но я не отвечаю на него.

И оно исчезает в темноте коридора.

Я же опускаю голову и смотрю на свои руки.

Две.

Целые.

Идеальные.

Никто никогда не узнает, что одной из них несколько минут назад не существовало. Никто никогда не увидит шрамов на моей душе. Никто никогда не поймет, чего мне стоило оторвать от себя кусок и отправить его на смерть.

— Ну вот, — шепчу я в пустоту. — Немного помог. Пора дальше.

Пауза.

— А что дальше?

Тишина.

Только гул магии — ровный, монотонный, убаюкивающий.

Только тихий, навязчивый голос в голове, который шепчет:

— Этого мало...

—Этого недостаточно...

— Он умрёт...

— Ты не сможешь защитить его... Ты никогда никого не мог защитить... Не смог спасти их тогда... Не спасёшь и сейчас... Бесполезный... Слабый... Жалкий...

Я сжимаю кулаки.

Золотой свет вокруг меня пульсирует в такт бешено стучащему сердцу. Стены вокруг плавятся. Пол трескается. Воздух становится плотным, тяжёлым, почти осязаемым.

— Заткнись, — шиплю я. — Просто заткнись.

Голос замолкает.

Но мысль остаётся...

Этого мало.

Я сижу в тишине и смотрю на дверь, за которой скрылось моё творение.

Внутри меня — пустота.

Не та, священная пустота русла, о которой я говорил Артёму. Не та, божественная пустота, что позволяет магии мира течь сквозь меня, не задерживаясь, не оставляя следа.

Обычная, человеческая пустота.

Пустота усталости.

Пустота сомнений.

Пустота страха.

Сработает ли это?

Я не знаю.

Я создал это существо наспех, по наитию, по старой памяти, по обрывкам воспоминаний о том дне, когда я сам был создан заново. В прошлый раз, когда я делал нечто подобное, я спасал себя. Я кромсал собственную плоть, чтобы выжить, чтобы удержать рассыпающуюся реальность, чтобы не дать огню поглотить себя.

Сейчас же я пытаюсь спасти другого.

Это сложнее.

Это требует не силы — силы у меня достаточно. Это требует мудрости, которой у меня, кажется, никогда не было. Это требует веры — не в себя, в него.

Я — плохой бог.

Я — плохой учитель.

Я — плохой гарант.

Единственное, что я умею хорошо — это разрушать. Сжигать дотла и строить на пепле новые клетки, новые законы, новых рабов. Создавать идеальные, прекрасные, мёртвые миры, в которых нет места боли — потому что нет места жизни.

Но Артём верит в меня.

И эта мысль — самая тяжелая.

Этот мальчик, ставший мужчиной, ставший легендой, ставший тем, кем я никогда не смог бы стать — он смотрит на меня и видит не тирана. Не палача. Не неудачника на деревянном табурете в бетонной коробке глубоко под землей.

Он видит того, кто вывел его из тьмы.

Того, кто дал ему силу.

Того, кто, возможно, однажды сможет подарить ему свободу.

Я никогда не просил его верить в меня.

Я никогда не просил никого верить в меня. Вера — это ответственность. Вера — это долг. Вера — это клетка, которую надевают на шею тому, кого обожествляют, и ключ от этих кандалов выбрасывают в бездну.

Но, кажется, это единственное, что я когда-либо получал от него по-настоящему.

— Артём, — шепчу я в пустоту. — Держись, малец. Я не дам тебе умереть.

Слова падают в тишину и тонут в золотом сиянии, не находя отклика.

Я закрываю глаза и снова погружаюсь в себя.

В бездну.

В голоса.

В силу, которая ждёт моего приказа, моего разрешения, моей капитуляции.

Впереди — долгая ночь.

И я должен быть готов встретить рассвет...

А пока...

Я снова хватаю себя за запястье.

— Пора рвать себя на куски, раз иного варианта нет.

Глава 15

Существо ползло по тёмным коридорам катакомб.

Оно не знало, кто оно.

Не знало и того, откуда оно пришло и куда идёт.

У него не было прошлого — только мгновение создания, застывшее в памяти яркой, обжигающей вспышкой золотого света. Ещё был голос Создателя — тихий, ровный, не терпящий возражений. И боль отделения — острая, сладкая, незабываемая...

У него не было будущего — только приказ, вплавленный в самую основу его существа, как клеймо, как татуировка или шрам.

Найти. Защитить. Умереть, если понадобится.

Оно двигалось так быстро, как только могло..

Его тело, слепленное наспех из остатков чужой плоти и чужой воли, было несовершенным. Создатель не думал о комфорте, создавая его. Он думал о функции, о цели, о задаче. Красота, удобство, долговечность — всё это было вторично.

Культи вместо ног оставляли на бетоне влажные, блестящие следы — смесь слизи и сукровицы. Пальцы — слишком длинные, слишком гибкие, со слишком большим количеством суставов — цеплялись за каждый выступ, каждую трещину, каждую неровность, подтягивая хрупкое тельце вперёд.

Больно.

Ему было больно.

Оно не знало этого слова, но чувствовало его каждой клеточкой своего тщедушного тельца. Бетон царапал нежную, почти прозрачную кожу, оставляя на ней длинные, красные полосы. Холод проникал в кости, лишённые жира и мышц, и от того они ныли глухой, пульсирующей болью. Воздух — тяжелый от вековой пыли, спёртый, мёртвый — раздирал лёгкие, которые, казалось, забыли, как дышать.

Но оно ползло.

Потому что приказ был сильнее боли.

Потому что Создатель ему так сказал — и этого было достаточно.

Оно миновало дверь, которую Создатель открыл ценой неимоверного усилия — существо чувствовало остатки этой силы, всё ещё витающие в воздухе, горячие, пульсирующие. Проползло по лестнице, где ступени были стерты миллионами шагов за сотню лет. Выбралось в нижние уровни Колизея, где ещё горел свет и пахло чистотой.

Здесь было слишком ярко.

Слишком шумно.

Слишком живо.

Существо забилось в тень, сжимаясь в комок размером с детский кулак. Его огромные глаза, привыкшие к золотому полумраку бункера, к мягкому, рассеянному сиянию Создателя, слезились от резкого света магических кристаллов. Его чувствительные пальцы, настроенные на тонкие вибрации маны, на тихий шёпот спящей силы, захлёбывались в какофонии окружающих эмоций и заклинаний.

Здесь было столько магии...

Она сочилась из стен, из пола, из потолка. Она пульсировала в кристаллах, разливаясь теплым, золотистым светом. Она текла по венам големов-служителей, равномерная, предсказуемая, послушная.

Она кричала в сознании магов, которые шли по коридорам — усталых, измученных, но живых. Она окрашивала их ауры в сотни оттенков страха, надежды, отчаяния, решимости.

Слишком много.

Слишком громко.

Слишком...

Найти.

Приказ прозвучал в его сознании голосом Создателя — снова тихим, ровным.

Боль отступила.

Страх рассеялся.

Осталась только цель.

Существо поползло дальше.

Оно не знало, как выглядит тот, кого нужно найти.

У него не было ни портрета, ни описания, ни магического слепка ауры. Создатель не дал ему образа — только чувство. Только маяк, горящий где-то далеко в темноте.

Это чувство было похоже на тепло...

Нет, не так.

Это чувство было самим теплом.

Не золотой жар Создателя — всепоглощающий, обжигающий, опасный.

Другой.

Более мягкий. Более человеческий. Он пульсировал в такт сердцебиению Создателя — ровному, спокойному, уверенному. Он исходил откуда-то сверху, из самых высоких этажей Колизея, и звал малыша, как зовёт дом усталого путника в зимнюю стужу.

Существо поползло на свет.

Лифты не работали — по крайней мере, те, что вели в жилые сектора. Магическая энергия, питавшая их, была перенаправлена на защиту города. Существу пришлось карабкаться по стенам вентиляционных шахт, протискиваться в щели между перекрытиями, ползти по потолкам, цепляясь пальцами за едва заметные выступы.

Это заняло много времени.

Часы?

Минуты?

Оно не знало таких понятий. Да и время здесь текло иначе, чем в бункере Создателя — быстро, суетливо, бессмысленно. Оно не задерживалось в одном месте, не давало осесть пыли, не позволяло мыслям устояться.

Но наконец оно добралось до цели.

Дверь.

Тяжёлая, резная, из тёплого золотисто-белого камня. На ней был узор — переплетающиеся линии, ветви деревьев, что-то живое и мёртвое одновременно. Магические каналы, встроенные в камень, пульсировали ровным, золотым светом.

За дверью — маяк.

За дверью — цель.

Существо замерло у порога, прислушиваясь.

Тишина.

Не абсолютная, как в бункере Создателя. Живая тишина. Тишина, наполненная дыханием, биением сердец, шёрохом одежды.

А ещё чьё-то дыхание — прерывистое, влажное, сдавленное всхлипами.

И запах.

Соли.

Горя.

Человеческой слабости.

Существо не понимало этих запахов. Оно не знало, что такое слёзы. Оно не знало, что такое потеря. Оно не знало, что такое любить кого-то так сильно, что его боль становится твоей болью, а его смерть — твоей смертью.

Оно знало только приказ.

А потому оно просочилось в щель под дверью.

Его тело, лишенное плотных костей и мышц, могло сжиматься до размеров крысы, или даже жука, при необходимости. Оно проскользнуло по полированному полу, бесшумное, как тень, и столь же незаметное.

Забилось в угол за тяжёлой портьерой.

Замерло, наблюдая.

В комнате было двое.

Мужчина и женщина.

Мужчина стоял на коленях.

Существо видело много поз — Создатель сидел на табурете, големы в коридорах стояли неподвижно, маги ходили туда-сюда. Но эта поза была другой. В ней не было силы. Не было контроля. Не было никакого достоинства.

В ней было только отчаяние.

Лицо мужчины было мокрым. По щекам текли прозрачные дорожки, собирались на подбородке, падали на грудь женщины, которую он прижимал к себе. Глаза — алые, как спелая рябина — были красными, опухшими, с лопнувшими сосудами.

Он обнимал её.

Прижимал к груди.

Гладил по волосам — белым, как первый снег, рассыпавшимся по плечам тусклым, безжизненным серебром.

И шептал.

Что-то бессвязное.

Что-то утешительное.

Что-то отчаянное.

Существо не разбирало его слов. Оно слышало только вибрации — низкие, дрожащие, рвущиеся. Оно чувствовало только эмоции — густые, липкие, солёные.

Горе.

К собственному удивлению оно узнало этот вкус. Создатель пах так же, когда думал, что никто не видит. Когда смотрел на свои руки. Когда закрывал глаза и погружался в бездну.

Женщина тоже плакала.

Её тело сотрясалось от беззвучных рыданий — каждой судорогой, каждым спазмом, ударяя в грудь существа, которое не знало, что такое сердце, но вдруг почувствовало, как оно сжимается.

Её пальцы вцепились в рубашку мужчины с такой силой, что их костяшки побелели. А ещё с такой отчаянностью, будто она боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, превратится в золотую пыль, если она его отпустит.

Существо смотрело на них своими огромными, немигающими глазами.

И впервые в своей короткой жизни — если это можно было назвать жизнью — почувствовало что-то, чего Создатель не вкладывал в него приказом.

Смятение.

Этот человек — цель.

Тот, кого нужно защищать ценой собственного существования.

Тот, ради кого Создатель оторвал от себя кусок плоти и вдохнул в него подобие жизни.

Но он... плачет?

Он слаб?

Он уязвим?

Создатель никогда не плакал... Создатель сидел на табурете в золотом сиянии и не позволял себе даже вздохнуть лишний раз, чтобы не навредить миру. Создатель выжигал свои эмоции на корню, превращал их в пепел, развеивал магическим штормом.

А этот человек позволял себе всё.

Горе.

Страх.

Любовь.

Отчаяние.

Он живой, — поняло существо.

Он настоящий.

И в этом осознании не было осуждения.

Только странное, щемящее чувство, похожее на зависть.

Существо сжалось в своём углу, стараясь стать ещё меньше, сделаться ещё незаметнее, ещё ничтожнее. Оно не могло им показаться. Не сейчас. Не тогда, когда цель так уязвима, так открыта, так беззащитна.

Оно будет ждать.

Оно будет охранять.

Оно выполнит приказ.

Потом женщина говорила.

Слова вырывались из её груди вместе с рыданиями, рваные, бессвязные, почти бессмысленные. Но существо слышало их. Впитывало. Запоминало.

— Мирон... — шептала она. — Он... он мертв, Арти... Наш сыночек... Они сожрали его изнутри... съели...

Съели.

Слово упало в тишину комнаты, тяжёлое, как бетонная плита.

Мужчина — Арти — вздрогнул. Его руки, гладившие её спину, замерли на мгновение. Потом сжались сильнее, впиваясь пальцами в ткань ее платья.

Он не сказал ничего.

Ни слова утешения.

Ни слова отрицания.

Вообще ни слова.

Только прижал её к себе ещё крепче, спрятал лицо в её волосах, и существо увидело, как его плечи начали беззвучно сотрясаться.

Он тоже плакал.

Просто молча.

Существо смотрело на это и не понимало.

Создатель говорил, что цель — сильнейший маг Империи. Хранитель дисциплин. Его правая рука. Тот, кто вызывал армии призраков и танцевал со стихиями. Тот, кто не боялся шагнуть в пасть льва с голыми руками.

Почему же он плачет?

Почему он дрожит?

Почему он сжимает в объятиях женщину, как будто она — последнее, что у него осталось в этом умирающем мире?

Существо не находило ответов.

Оно только смотрело.

И ждало.

Время почему-то потекло совсем медленно, тягуче, как мёд. Существо уже вообще не знало, сколько уже ждёт. Оно знало только то, что цель не двигалась с места.