Маг, разрывающий на куски

А потом её окутало золотое сияние.

Оно шло откуда-то изнутри, из самой груди, разливалось по рукам, по ногам, по голове. Оно было тёплым, ласковым, добрым. Оно залечивало всё, к чему прикасалось.

Ушибы на ногах, которые девочка набила, спотыкаясь о камни, перестали болеть. Царапины на руках затянулись прямо на глазах. Голод... голод ушёл. Совсем. Живот наполнился, будто она съела целый обед, и даже больше.

Девочка открыла глаза и посмотрела на свои руки.

Они больше не были худыми и синими от холода. Они порозовели, округлились, стали почти такими же, как до войны.

— Что... что это? — прошептала она.

Тушканчик сидел на полу, на своих коротких лапках, и смотрел на неё. Глаза у него снова стали большими, чёрными, человеческими. В них была усталость. И удовлетворение. И ещё что-то — гордость? Радость?

Девочка посмотрела на него.

И вдруг поняла.

— Ты... ты спас меня, — сказала она. — Ты дал мне поесть. Ты меня вылечил...

Тушканчик пискнул. Коротко, тихо.

— Спасибо, — прошептала девочка.

Она протянула руку и погладила его по голой, костлявой спинке. Он прижался к её ладони, зажмурился и заурчал. Как тот самый маленький моторчик, о котором рассказывала мама.

— Ты останешься со мной? — спросила девочка. — Пожалуйста... Я не хочу быть одна.

Тушканчик открыл глаза, посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

И кивнул.

Он правда кивнул. Как человек. Один раз, коротко.

Девочка улыбнулась. Впервые за много дней — искренне, счастливо.

— Тогда я буду звать тебя... — она задумалась, прикусила губу. — Я буду звать тебя Золотком. Потому что ты светишься золотом. И даёшь золотые ягодки.

Тушканчик — Золоток — склонил голову набок, словно обдумывая имя, а потом снова пискнул. Согласно.

Девочка взяла его на руки, прижала к груди и залезла в самый дальний угол палатки, где было хоть немного теплее. Золоток свернулся клубочком у неё на коленях, спрятал мордочку в хвосте и затих.

За стенами палатки выл ветер. Где-то далеко кричали люди. Пахло гарью и смертью.

Но здесь, в этом крошечном убежище, было тепло и спокойно.

Потому что двое — маленькая девочка и странный тушканчик — нашли друг друга.

И это было началом чего-то нового.

Глава 17

Дар.

Они не знали, кто их создал. Они не знали, зачем они здесь. Они знали только одно: там, наверху, больно. Там плачут дети. Там умирают старики. И им нужно туда. Их создали для этого.

Лагерь беженцев у южных ворот Колизея разросся до немыслимых размеров. Три дня назад здесь было пять тысяч человек. Теперь — под тридцать. Они прибывали непрерывным потоком из поражённых кварталов: грязные, испуганные, многие раненые. Палаток не хватало. Еды не хватало. Лекарств — тем более.

Их приносили на носилках, выносили на плечах, тащили волоком по разбитым улицам. Детей — на руках. Стариков — на спинах. Мёртвых — просто оставляли у входа, потому что не было сил хоронить.

Магистр-целительница Вера работала без остановки уже вторые сутки. Её магия давно иссякла, руки тряслись от усталости, глаза слипались. Но она продолжала перевязывать, прижигать, шептать бесполезные заклинания над теми, кого уже нельзя было спасти.

— Следующий, — хрипло сказала она, даже не поднимая головы.

Санитар положил перед ней очередное тело. Мужчина лет сорока. Грудь разорвана — корень пробил её насквозь. Кровь уже не шла — была только тёмная, запёкшаяся корка по краям раны. Дышал он через раз, с бульканьем, и Вера знала: это конец. Ещё час, может, два.

— Прости, — прошептала она, уже отворачиваясь к следующему. — Я ничем не могу...

И замерла.

Потому что у изголовья умирающего сидело ОНО.

Маленькое. Тощее. Прозрачно-бледное, с огромными чёрными глазами и длинными, непропорционально большими пальцами, которыми оно держалось за край носилок. Оно было похоже на облезлого тушканчика — если бы тушканчики умели смотреть с такой сосредоточенной, болезненной серьёзностью.

— Ты кто? — выдохнула Вера.

Существо не ответило. Оно просто протянуло свою длинную, тонкую лапку и коснулось груди умирающего.

Вера хотела закричать, отдёрнуть его, но не успела.

Потому что рана начала закрываться...

Прямо на глазах рваные края стягивались, розовела новая кожа, кровь останавливалась. Мужчина дёрнулся, открыл глаза, судорожно вздохнул — и задышал ровно, спокойно, как здоровый человек.

Существо убрало лапку. Оно выглядело... уставшим. До предела. Его глаза потускнели, тельце как-то обмякло, словно из него высосали последние силы. Оно медленно сползло с носилок и, шатаясь на коротких лапках, побрело прочь, в темноту между палатками.

Вера смотрела ему вслед, не в силах пошевелиться. В голове билась одна-единственная мысль, которую она, как целитель, не могла отогнать: Это невозможно. Это за гранью любой известной нам магии. Это... ЧУДО.

А рядом, из соседней палатки, уже доносились новые крики. Не боли — удивления! Радости! Изумления!

— Она задышала! — голос женщины, полный слёз. — Доченька, ты задышала! Великий, спасибо тебе, Великий...

— Там зверёк! — закричал кто-то с другой стороны. — Он дал мне хлеба! Настоящего хлеба! Откуда?!

— Мама, смотри, он светится!

Существа были везде.

Они выползали из щелей, спускались с крыш, выбирались из разбитых вентиляционных шахт. Маленькие, уродливые, с огромными глазами и длинными пальцами, они появлялись там, где была боль, где был голод, где была... смерть.

Они не говорили. Они просто делали.

Одни из них проходили между рядами кроватей в госпитале, и у раненых закрывались раны. Другие садились рядом с голодными детьми, и на их хвостах вырастали ягоды — золотистые, сладкие, утоляющие голод лучше любого хлеба. Третьи просто ложились рядом с умирающими стариками, грели их своими тщедушными тельцами, и старики засыпали с улыбками, чувствуя, как их боль отступает.

Их боялись сначала. Люди шарахались, когда видели эти огромные глаза в темноте. Дети плакали. Стража хваталась за оружие. Вера сама едва не приказала прогнать того, первого.

Но потом...

Потом они увидели, как одно такое существо, совсем крошечное, размером с котёнка, прикрыло своим телом девочку, в которую летели осколки от взрыва. Осколки вонзились в него — а девочка осталась цела. И существо даже не пискнуло. Оно просто лежало, истекая золотой, светящейся кровью, и смотрело на спасённую с тихой, усталой радостью.

И девочка, рыдая, прижимала его к груди и целовала в мокрую, перепачканную мордочку.

После этого стража перестала хвататься за оружие.

Вера, стоя в стороне и наблюдая за этим, вдруг поймала себя на мысли, которая прежде не приходила ей в голову. Она вспомнила лекции в Академии, ещё до войны. Им рассказывали о Защите — сложной системе магических барьеров и ментальных фильтров, которой управляло само сознание города, отголосок воли Великого. Эта система могла читать намерения, видеть зло в сердцах нападающих и останавливать их.

Но как она остановит цветок? — горько подумала Вера. — У цветка нет злых намерений. У него нет сердца. Есть только голод. Как защититься от голода?

Система, созданная для войны с разумными, оказалась слепа перед лицом бездумной, первобытной стихии. Великий дал им щит от мечей, но не от чумы.

А теперь... теперь эти существа делали то, чего не могла сделать никакая система. Они не судили, не анализировали, не искали злой умысел. Они просто видели боль — и забирали её себе.

На второй день их стало в сотни раз больше.

Они уже не прятались. Они сидели у костров вместе с людьми, грелись, слушали разговоры. Дети играли с ними, таскали на руках, давали имена. Кто-то называл их «золотками», кто-то — «спасиками», кто-то — просто «нашими».

Они не обижались. Они вообще, кажется, не умели обижаться. Они только смотрели своими огромными глазами, в которых плескалась вся боль мира, и делали то, зачем их создали.

Защищали.

Лечили.

Кормили.

Грели.

В углу лагеря, под навесом из рваного брезента, сидел старик. Тот самый, что два дня назад умирал в подземном госпитале от споровой слизи. Теперь он был здоров — насколько вообще может быть здоров человек в его возрасте.

Рядом с ним, свернувшись клубком на коленях, лежало оно. То самое существо, первое. Которое пришло к нему погреться, и спасло ему жизнь.

— Ты есть хочешь? — тихо спросил старик, гладя тощую спинку.

Существо подняло голову, посмотрело на него долгим взглядом и... покачало головой. Совсем как человек. Один раз, коротко.

— А пить?

Снова покачало.

— А чего ты хочешь?

Существо промолчало. Потом ткнулось мордочкой в его ладонь и заурчало. Тихо, едва слышно, как маленький моторчик.

Старик улыбнулся. По его щеке скатилась слеза.

— Значит, просто быть рядом? — прошептал он. — Ну, будь, родной. Будь сколько хочешь.

Существо заурчало громче.

Где-то в центре лагеря запели. Кто-то нашёл старый магический кристалл с записями древних гимнов, и теперь люди слушали их, притихшие, забыв на миг о войне, о голоде, о смерти.

Существа слушали вместе с ними.

Их огромные глаза блестели в свете костров.

Никто не знал, откуда они взялись. Никто не знал, как долго они пробудут с ними. Никто не знал, что будет, когда они уйдут.

Но сейчас, в этот миг, они были здесь.

И этого было достаточно.

Бремя бога.

Глубоко под землёй, в бетонной коробке, где время текло иначе, чем наверху, Великий умирал.

Он лежал на боку, скрючившись, прижимая колени к груди. Деревянный табурет, его трон на протяжении сорока лет, валялся в углу, разбитый вдребезги — в какой-то момент он просто не удержал контроль, и магия выплеснулась наружу, сметая всё вокруг.

Он не помнил, когда упал. Не помнил, когда перестал чувствовать своё тело. Не помнил, когда в последний раз дышал ровно, а не хватал воздух разорванным ртом, захлёбываясь золотой, пульсирующей массой.

Она лилась из него...

Изо рта. Из носа. Из глаз. Из пор на коже. Густая, тягучая, горячая, она вытекала наружу, растекалась по полу, застывала неровными, стекловидными пятнами. Это была не кровь. Это было что-то другое — сама его сущность, его сила, его проклятие, которое больше не могло удержаться внутри.

— Да вы... издеваетесь... — прохрипел он, сплёвывая золотую жижу.

Очередной спазм скрутил желудок. Его выгнуло дугой, из горла вырвался булькающий звук, и новая порция золотой массы выплеснулась на пол, шипя и пульсируя в такт его сердцебиению.

Он чувствовал их.

Каждого.

Тысячи.

Десятки тысяч.

Крошечных, уродливых существ, которых он создал из собственной плоти и разослал по городу. Они были его глазами, его руками, его жертвой. И каждый из них сейчас работал на пределе возможностей — лечил, кормил, защищал, умирал.

Он чувствовал их боль.

Каждый ожог. Каждую рану. Каждую смерть.

Когда одно из существ погибало, прикрывая ребёнка от взрыва, в груди Великого вспыхивал новый очаг агонии. Когда другое отдавало последние силы, чтобы вылечить умирающего старика, он чувствовал, как пустеет что-то внутри него.

— Хватит... — прошептал он. — Пожалуйста... хватит...

Но они не останавливались. Потому что он не дал им такой команды. Потому что он приказал им защищать — и они защищали. До последнего вздоха. До последней искры. До полного исчезновения.

А поверх этой боли, поверх этого давления, на него давило кое-что ещё.

Вера.

Слепая, истеричная, всепоглощающая вера людей.

Они видели существ. Они чувствовали их помощь. И они решили, что это — чудо. Что это — ответ на их молитвы. Что это — знак того, что Великий не оставил их, что он слышит, что он рядом.

Их благодарность била в него, как молот.

Каждая мысль. Каждое слово. Каждый взгляд, обращённый к небу с надеждой. Они вплетались в его сознание, искажали восприятие, меняли его самого.

Они не понимают, — думал он, корчась от боли. — Они думают, я их слышу, потому что хочу им помочь. Но я слышу их всегда. Каждую секунду. Их страхи, их надежды, их молитвы. Это не выбор. Это моя клетка!

Он чувствовал, как его облик плывёт.

То руки становились длиннее, то пальцы срастались, то кожа покрывалась чем-то, похожим на чешую. Люди представляли его по-разному — кто-то видел старца с длинной бородой, кто-то — воина в золотых доспехах, кто-то — просто свет, разливающийся над городом.

И все эти образы накладывались на него.

Разрывали изнутри.

Лепили заново.

В этом и была главная ловушка, о которой никто не знал. Его сила никогда не была просто «силой» в привычном понимании. Она была тираничной. Первобытной. Она подчиняла себе всё вокруг — не физически, а на более глубоком уровне. Она впитывала волю других, их сущность, их веру — и делала это частью себя.

Он ушёл в добровольное изгнание сорок лет назад именно поэтому. Чтобы не влиять. Чтобы не подчинять. Чтобы люди оставались людьми, а не его марионетками.

Но сейчас, когда город горел, когда люди обезумели от страха и надежды, их эмоции стали слишком сильными. Слишком острыми. Они пробивали любые барьеры, любую защиту, которую он пытался выстроить.

Хаотичная вера дестабилизировала его.

Каждая молитва «Великий, спаси!» вырывала кусок контроля. Каждое «Ты не оставишь нас!» заставляло его силу откликаться, тянуться к ним, искать способ вмешаться. А вмешательство означало бы конец. Если бы он вышел сейчас, если бы позволил себе ответить на их зов хотя бы на секунду, его сила хлынула бы наружу нескончаемым потоком — и они перестали бы быть собой. Стали бы частью него. Его рабами. Его куклами.

— Да заткнитесь вы! — заорал он в пустоту, и голос его прозвучал сразу на десяти частотах — человеческой, звериной, машинной, божественной. — Заткнитесь, ради всего святого! Я не тот, кем вы меня считаете! Я просто... просто...

Он не договорил.

Очередной спазм скрутил его, выворачивая наизнанку. Золотая масса хлынула таким потоком, что залила пол, поднялась до колен, начала застывать, заключая его в золотой кокон.

Он барахтался в ней, как муха в смоле, пытаясь выбраться, но сил не было.

Слишком много.

Слишком тяжело.

Слишком...

Я не могу выйти, — билась в голове мысль, отчаянная и ясная, как никогда. — Я не могу им помочь. Не напрямую. Если я сделаю это — я убью их. Превращу в пустые оболочки, поющие мне хвалу. Это не спасение. Это смерть.

Но я должен что-то сделать.

Я должен...

Должен...

— Я не сдамся...

Шёпот. Тихий, сорванный, почти неслышный. Но в нём звенела сталь. Та самая, что когда-то позволила ему выжить в ядерном аду. Та самая, что заставила его перекроить реальность под свои желания. Та самая, что держала его на этом табурете сорок лет.

— Я. Не. СДАМСЯ.

Он сжал кулаки. Золотая масса вокруг него вздрогнула, пошла рябью. Он сжал зубы так, что они треснули, заполнив рот белым крошевом. Он закрыл глаза и приказал своему телу — СЛУШАТЬСЯ!

Но оно не хотело слушаться.

Оно хотело раствориться. Стать частью этой золотой жижи. Перестать быть. Отдохнуть.

Но ОН был не телом. Он был волей. И воля его была сильнее плоти.

Он открыл глаза.

И встал.

Медленно, шатаясь, с хрустом ломающихся и тут же срастающихся костей, он поднялся на ноги. Золотая масса стекала с него ручьями, оставляя на коже странные, пульсирующие узоры. Он стоял посреди этого золотого озера, голый, страшный, с телом, которое то теряло человеческие очертания, то обретало их вновь, и смотрел в потолок.

— Вы... — прохрипел он. — Все вы... наверху... Думаете, я не слышу? Думаете, я не вижу? Я вижу всё. Каждую вашу молитву. Каждую вашу слезу. Каждую вашу надежду.

Он сделал шаг вперёд. Золотая жижа чавкнула под ногой.

— И знаете что? Вы ошибаетесь. Я не спаситель. Не бог. Не тот, кто придёт и решит все ваши проблемы.

Ещё шаг.

— Я просто... просто мужик... который слишком долго сидит в подвале... и слишком боится выйти наружу... чтобы не превратить вас всех в рабов.

Пауза.

— Но сейчас... сейчас я держу. Слышите? Я ДЕРЖУ!

Он закричал — и от этого крика стены бункера пошли трещинами, а где-то наверху, в лагере беженцев, тысяча существ одновременно подняли головы и посмотрели в небо.

— Я держу вашу веру! Я держу свою силу! Я держу этих тварей, которых наплодил по всему городу! И я буду держать, сколько потребуется! Потому что я — Великий! Потому что я — ваш Хозяин! Потому что я — тот, кто создал этот мир из пепла и не даст ему сдохнуть сейчас!

Он рухнул на колени.

Силы кончились. Снова.

Он стоял на четвереньках, упираясь руками в золотую жижу, тяжело дыша, чувствуя, как очередной спазм подступает к горлу.

Но он не упал лицом вниз.

Он смотрел перед собой.

В темноту.

В пустоту.

В ту самую бездну, которая смотрела на него в ответ уже сорок лет.

— Артём... — прошептал он. — Ты там, малец? Ты ещё жив?

Пауза.

— Я держусь. А ты... ты иди. Иди и сделай то, что должен. А я прикрою тебя. Сколько смогу.

Он закрыл глаза.

Золотая жижа вокруг него замерла. Перестала пульсировать. Застыла, превращаясь в подобие трона — такого же неудобного, такого же уродливого, такого же необходимого, как тот деревянный табурет, что валялся разбитый в углу.

Великий сидел на этом троне, скорчившись, обхватив себя руками, и дрожал.

Но он держал.

Он держал...

Глава 18

Утро следующего дня не было похоже на обычное утро. Скорее оно походило на продолжение бесконечной, гнилой ночи, которая никак не хотела отпускать город. Золотой купол над столицей, вечный источник мягкого света, теперь напоминал грязное стекло, сквозь которое пробивались лишь блеклые, нездоровые лучи. Они освещали не гармонию и красоту, а лишь новые руины и клубы дыма, поднимающиеся над поражёнными кварталами.

Артём стоял у входа в катакомбы.

Не у парадного, отделанного барельефами и золотом, а у служебного, того самого, что вёл в нижние уровни, в бетонное нутро Колизея, где когда-то хранили припасы, а теперь — где сидел ОН. Дверь была массивной, стальной, покрытой слоем пыли и ржавчины, которую не брала даже магия. Она открывалась наружу, и сейчас её створка была распахнута, выпуская наружу затхлый, холодный воздух подземелья.

Артём ждал.

Он не спал этой ночью. После разговора с Софией, после её слёз, после того, как он уложил её — обессиленную, опустошённую — в постель и просидел рядом до самого рассвета, держа её за руку и слушая прерывистое дыхание, мыслей не было. Была только пустота. Та самая, о которой говорил Иллидан. Пустота перед бурей. Пустота перед шагом в пропасть.

Артём чувствовал себя странно.

Решение уже было принято, но это принесло не облегчение, а странное, ледяное спокойствие... Как у человека, который наконец перестал метаться и просто принял неизбежное.

Сейчас он стоял здесь, прислонившись плечом к холодному камню стены, и смотрел в темноту проёма. Там, глубоко внизу, за многочисленными уровнями и перекрытиями, сейчас происходило что-то, что он не мог контролировать. Что-то, что было выше его понимания.

Его мысли прервали шаги.

Они появились не сразу. Сначала это был просто звук — далёкий, многократно усиленный эхом пустых коридоров. Потом он стал ближе, отчётливее. Шли двое. Один шаг — тяжёлый, уверенный, ритмичный. Другой — шаркающий, неровный, спотыкающийся, будто его обладатель с трудом переставлял ноги.

Артём выпрямился, оттолкнувшись от стены.

Из темноты проёма, медленно начали вырисовываться фигуры.

Первым вышел Климов.

Он был таким же, как всегда — высокий, сухой, в своём неизменном чёрном костюме, который сидел на нём как вторая кожа. Но сегодня в его облике было что-то... другое. Неуловимое. Артём, знавший его почти сто лет, уловил это сразу. Тень ещё более глубокой усталости, залёгшей под глазами... Едва заметная сутулость плеч, будто он нёс на них груз, невидимый остальным. И запах — тонкий, едва уловимый запах гари и золота, который, казалось, въелся в его одежду и кожу.

Климов кивнул Артёму. Коротко, почти незаметно. В его глазах — холодных, стальных, чёрных — мелькнуло что-то, похожее на понимание. Или предостережение.

А потом Артём увидел того, кого Климов вёл под руку.

Парень.

Совсем ещё мальчишка, на вид лет семнадцать — восемнадцать. Тот самый третий аномальный студент, о котором они с Софией говорили в пекарне. Обладатель дара, способного копировать чужие магические профили.

Сейчас же он выглядел так, будто стоял одной ногой в могиле...

Кожа — бледная, с синеватым оттенком, почти прозрачная. Сквозь неё отчётливо проступали набухшие сосуды и вены... Губы — сухие, потрескавшиеся, бледные. Щёки ввалились, заострив скулы до неестественной остроты.

Но самым страшным были глаза.

Серые. Большие. С такими огромными зрачками, что радужка казалась лишь тонким ободком. И под ними — круги. Не просто синяки от недосыпа. Чёрные, глубокие провалы, будто кто-то вдавил в кожу вокруг глаз два больших пальца и оставил там следы навечно.

В его глазах читалось всё: боль, страх, непонимание и... странное, пугающее спокойствие человека, который уже заглянул за край и вернулся обратно.

Парень шёл, цепляясь за руку Климова, как за единственную опору в этом мире. Его ноги подкашивались на каждом шагу, тело била мелкая, едва заметная дрожь. Он был истощён до предела.

И всё же он шёл. И смотрел прямо перед собой. На Артёма.

Они остановились в трёх шагах.

Климов отпустил руку парня, и тот покачнулся, но всё же устоял, вцепившись пальцами в собственную одежду на груди, будто пытаясь удержать рвущееся наружу сердце.

Повисла гнетущая тишина...

Артём смотрел на парня. Парень смотрел на Артёма.

В серых глазах мальчишки не было благоговения, которое Артём привык видеть у молодых магов. Не было страха перед легендой, перед Правой Рукой самого Великого. Было только осознание. Тяжёлое, горькое осознание того, что сейчас произойдёт нечто, что изменит всё.

Артём перевёл взгляд на Климова.

— Что с ним случилось? — спросил он тихо, но в тишине утра его голос прозвучал как никогда отчётливо,.

Климов медленно повернул голову. Его лицо, всегда непроницаемое, сейчас было похоже на маску — старую, потрескавшуюся, за которой угадывалось нечто, чему он сам не мог найти названия.

— Он встретил Великого, — сказал Климов.

Голос его был ровным, сухим, лишённым каких бы то ни было эмоций. Таким голосом обычно зачитывают приговоры или констатируют смерть.

— Встретивший бога... не может оставаться простым смертным.

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании Артёма.

— Это стоит каждой капли силы, каждой крупицы разума. Это ожог, который не заживёт. Шрам, который останется с ним навсегда. Он увидел то, что не должен видеть никто. И теперь... — Климов чуть склонил голову, разглядывая парня, — теперь он уже не совсем человек. И никогда не будет. Теперь он как я.

Артём молчал. Он знал, что это правда. Он сам, будучи ребёнком, видел Великого — но тогда тот ещё был ближе к человеку, ещё не ушёл в свою добровольную ссылку. Сейчас же... сейчас прикосновение к его сути означало нечто иное. Нечто, что могло сломать даже самого сильного мага.

— Но он согласился, — продолжил Климов, и в его голосе впервые мелькнула тень чего-то, похожего на уважение. — Добровольно. Сознательно. Зная, на что идёт.

Артём посмотрел на парня. Тот стоял, опустив голову, и мелко дышал, будто после долгого бега. Его пальцы, вцепившиеся в рубашку на груди, побелели от напряжения.

— Зачем? — тихо спросил Артём.

Парень поднял голову. Его серые глаза встретились с глазами архимага.

— Чтобы помочь, — прошептал он.

Голос его был тихим, сорванным, почти неслышным. Но в нём не было ни капли сомнения.

Артём смотрел на него и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Этот мальчишка, ещё вчера бывший просто студентом, просто ребёнком с аномальным даром, который пугал даже его самого, — сейчас стоял здесь, готовый взвалить на себя ношу, под которой мог рухнуть и сам Артём...

— Великий уже начал подпитывать его своей силой, — сказал Климов, словно прочитав мысли Артёма. — Сейчас в нём — часть его силы. Так его резерв не истощится никогда, пока...

Он замолчал, подбирая слова. Для Климова, всегда говорившего чётко и без запинок, это было редкостью. И крайне пугающим знаком для знающих его людей.

— Теперь всё будет упираться не в магию, — наконец сказал он. — Силы у него теперь будет достаточно. Вопрос в другом. В том, как долго его мозг, его сознание, его личность смогут выдерживать управление твоей силой. Это... не просто колдовство, Артём. Это — присутствие. Частица Великого внутри смертной оболочки, подпитывающая твою скопированную суть. Это бомба.