Графиня Оболенская. Мосты в будущее

- Фёдор Осипович Бабичев, - произнесла я. - Он исследовал мой почерк и составлял заключение.

- Попрошу Илью Петровича связаться с ним, - решил Макар, складывая документы. - Пусть сравнит подписи с подлинными образцами. И ещё одно, Александра Николаевна.

- Слушаю.

- Я вот что подумал… Первое дозволение Беляев оформить не мог. Значит, либо у Меченого был другой помощник на заводе, либо они вообще действовали независимо.

- Я пришла к тому же выводу, - кивнула я.

- Но разводить их по разным хозяевам пока рано, - продолжил рассуждать Макар. - Беляева могли прислать позже, когда простой разведки оказалось недостаточно.

- Могли. Узнаем правду, когда поймаем их всех. Но первым делом надо отыскать крысу, пока она не сбежала, - ответила я, поглядев в окно на голубое небо с лениво плывущими по нему перистыми облаками.

Глава 12

Артём поднялся со стула, едва мы свернули в коридор третьего этажа. Теперь у него был сменщик, и молодой человек выглядел куда бодрее.

- Всё тихо. Никто не приходил, - отчитался он перед Еникеевым.

Надежда Павловна оглядела скамью у окна и, сев на неё, вынула из сумочки вышивание.

- Я здесь подожду, Александра Николаевна, - предупредила она и расправила платочек на коленях.

Сестра пустила нас не сразу. Сначала заглянула к больному сама, затем вернулась и, придерживая дверь, строго предупредила:

- Четверть часа, не дольше. У него со вчерашнего вечера жар не сбивается.

- Постараемся не утомить, - пообещала я и первой вошла в палату.

Руднев лежал высоко на подушках. Седая щетина отросла, ворот рубахи промок, на скулах горели два красных пятна. На тумбочке стояли пустой стакан и пузырёк с лекарством.

- Доброго дня, Степан Герасимович, - поздоровалась я, поставив рядом со стаканом корзинку от Моти.

- Доброго, - Руднев приподнял голову и тотчас опустил её обратно, болезненно сморщившись. - Еникеев, докладывай. По вашим лицам вижу, что не с одними пирогами пришли.

Макар придвинул для меня стул к кровати и, пока я устраивалась, приступил к докладу:

- Беляев исчез вечером накануне взрыва, расчёта не взял. Хозяйке сказал, будто мать в Тверской губернии при смерти. В комнате, в которой жил, ничего не нашли. Сведения о нём сейчас проверяют через полицию, ответ придёт не раньше чем через неделю.

- Если паспорт настоящий, - заметил Руднев и прикрыл глаза.

- Если настоящий, - согласился Макар. - На заводе Беляев проработал около месяца, принят двадцать шестого июня. В день взрыва на работу не явился.

- А тот, кого взяли собаки? - спросил Руднев.

- Держат в участке, молчит. Пётр Ильич добивается, чтобы нас допустили к сведениям с допросов. Как будет что-то, сразу вам доложу.

Руднев шевельнул пальцами, предлагая продолжать.

- Чистые бланки дозволений Зорин держал в нижнем ящике стола, - хмуро сообщил Макар. - Днём ящик не запирался. Спорные дозволения отправили Бабичеву вместе с подлинными подписями Степаниды Кузьминичны и Аграфены Тихоновны. Обе признали, что почерк похож на их, отличий не заметили.

- Беляев вполне мог вынести бланки и снять слепок с ключа, - Руднев открыл глаза и посмотрел на Макара. - Но первого дозволения он изготовить не мог. В мае его у вас и в помине не было.

- Не мог, - подтвердила я. - Значит, кто-то помогал Меченому ещё до появления Беляева. В мае он прошёл на мебельную фабрику, а в июле уже на завод.

Руднев помолчал, затем повернул голову ко мне:

- Александра Николаевна, получается, вы присутствовали на опросах рабочих, верно?

- Да, - удивилась я вопросу.

- Но зачем оно вам? - приподнял брови он. - У вас ведь и без того хлопот хватает. Или Еникееву не доверяете?

- Доверяю во всём, - спокойно ответила я, выдержав пристальный взгляд Руднева. - В том числе доверила и свою жизнь… Но это мои люди, и я в ответе за каждого. Остаться дома и ждать, когда мне принесут результаты расследования, я не имею права.

Руднев удивлённо моргнул. Его пальцы сжались на одеяле и разжались, словно слова приходилось подбирать на ощупь.

- Не стоит вам всем этим заниматься, - выговорил он наконец, устало вздохнув.

- Почему? - я внимательно следила за его лицом.

- Потому что хозяину при опросе работников находиться вредно для дела, - пояснил Руднев и на мгновение прикрыл глаза. - Кто-то при вас побоится сказать лишнее, другой, если рыльце в пушку, станет следить, на какие слова вы реагируете сильнее всего, ответы на какие вопросы вас заботят особенно… А усердный болван может приврать, чтобы вам понравиться или угодить.

Я посмотрела на Макара. Тот отошёл к окну и принялся изучать двор, однако по напряжённой спине было понятно, что он не пропустил ни слова.

- Мне важно было самой услышать, что произошло, - возразила я и сцепила руки в замок. - И я старалась не сильно вмешиваться в работу Макара.

- Вы сидели рядом, и этого довольно, - Руднев перевёл дыхание и поморщился. - Ваше дело - не каждую лужу грязи мерить собственной юбкой. Для того вы нас и наняли. Впрочем, после договорим.

Он облизнул пересохшие губы и покосился на пустой стакан. Я налила воды из графина, поддержала больного под плечи и поднесла стакан к его губам. Руднев сделал несколько глотков, отстранился и снова лёг.

- Вернёмся к нашим делам, - глухо заговорил он, отдышавшись, после чего осторожно прижал ладонь к перевязанному боку. - Скажу одну вещь, но это всего лишь моё предположение… После взрыва тому, кто выдал бланки, оставаться на заводе опасно. Если он знал о готовящемся нападении, мог заранее отойти в сторону. Ищите его среди рассчитанных и уволившихся.

- Я думала, он до сих пор у меня служит, - призналась я, нахмурившись.

- Почему нет? Вполне может служить, - кивнул Руднев и посмотрел на меня из-под тяжёлых полуопущенных век. - Только не обязательно там, где вы ищете. Скажите, Александра Николаевна, с завода на вашу мебельную фабрику перевестись легко?

- В целом просто, - признала я. - Мастер подаёт записку Зорину, тот переводит человека в другую книгу. И объяснить переход нетрудно: на фабрике чище, она в городе, а не за заставой. У хорошего столяра и жалованье выше заводского.

- А прошлое такого работника проверяют заново? - уточнил собеседник.

- Нет, - отозвалась я, досадливо поджав губы. - Считается, что проверки при найме на завод достаточно.

- Удобно устроено, - Руднев криво усмехнулся, но усмешка тут же превратилась в гримасу боли.

- Проверю все переводы с завода на фабрику, - пообещал Макар, отвернувшись от окна.

- И увольнения не забудь, - добавил Степан Герасимович, ткнув указательным пальцем в потолок. - Подними списки тех, кто работал у вас ещё в мае, и выясни, куда они потом делись.

- В мае Меченый был на фабрике, а на завод пришёл двенадцатого июля, - уточнил Макар. - Обе записи в книгах посетителей сохранились.

- Вот и проверь, кто ушёл или перевёлся после каждого из этих посещений, - распорядился Руднев. - Кто просился сам, за кого хлопотал мастер, кто поручился, что человек годится для фабрики. Майский помощник мог уволиться ещё до прихода Беляева. Но я всё же думаю, что он просто перешёл в другое ваше предприятие, чтобы сохранить жалованье, и самое главное - возможность следить за вами, Александра Николаевна. Тот, кто охотится за вашими изобретениями, так просто от вас не отступится…

Договорить он не успел, его лицо вдруг скривилось и будто стало ещё бледнее, красные пятна на скулах проступили ярче. Он застонал сквозь зубы, судорожно схватился за бок и подтянул колени.

- Степан Герасимович! - я вскочила со стула и потянулась к нему, но не решилась коснуться.

Руднев меня не услышал. На лбу у него выступил пот, пальцы плотнее прижались к ране.

- Сестра! - крикнул Макар.

Дверь тут же распахнулась. Дежурная сестра вбежала в палату.

- За Николаем Васильевичем! Бегом! - приказала она служителю, замершему на пороге, а сама склонилась над больным.

Макар шагнул к Рудневу и придержал его за плечо, не позволяя повернуться на бок. Сестра коснулась ладонью лба больного, отогнула край одеяла и начала расстёгивать рубаху.

Склифосовский появился через несколько минут, а мне показалось, что прошло полчаса. Он вошёл без сюртука, с закатанными рукавами, на ходу завязывая белый передник. Следом спешила Дуняша с эмалированным тазом, в котором лежали ножницы и марля.

- Александра Николаевна, прошу вас удалиться, - распорядился Николай Васильевич, полностью откинув одеяло, и даже не поднял на нас глаз. - Евдокия, снимайте повязку. Осторожнее, не тяните.

Мы быстро вышли вон, плотно прикрыв за собой дверь. Коридор продолжал жить своей жизнью. Мимо прошёл служитель с ведром, у противоположной стены ждала приёма женщина в чёрном платке, прижимая к коленям узелок. Надежда Павловна, увидев моё лицо, отложила пяльцы и подвинулась, освобождая мне место.

- Присядьте, Александра Николаевна, - тихо позвала она. - Вы что-то побелели.

- Я в порядке, - солгала я, опускаясь рядом с ней.

- Конечно, - компаньонка не стала спорить.

Макар остался стоять напротив нас, привалившись спиной к стене. Артём поднялся со своего места и вопросительно посмотрел на него.

- Сиди, - негромко велел Еникеев, качнув головой. - Степану Герасимовичу поплохело.

Ждали мы долго. Из-за двери доносились приглушённые голоса, что-то несколько раз звякнуло, затем послышался короткий, полный боли вскрик, за которым последовала жуткая тишина. Я сидела, сцепив пальцы, напрягая слух, чтобы уловить хоть что-то по ту сторону двери. Надежда Павловна перекрестилась и, взяв мою ладонь в свою, легонько сжала. Я мысленно винила себя, зачем беспокоила больного человека? Сами бы справились…

Тут послышались шаги, и в коридор вышел Николай Васильевич. Рукава рубахи были влажными до локтей. Он вытирал руки полотенцем и выглядел недовольным, однако тревоги на его лице я не заметила.

- Как он? - быстро встала я.

- Нагноение брюшной стенки по ходу раневого канала, - сообщил доктор, прикрывая за собой дверь. - Гной скопился под сросшимися краями и выхода не имел. Отсюда жар, озноб и усилившаяся боль.

- Он выживет?

- Должен. Я снял часть швов, развёл края, выпустил гной, обмыл раствором борной кислоты и рыхло заложил йодоформную марлю, - объяснил Склифосовский и перебросил полотенце через плечо. - Теперь рана останется открытой и будет заживать вторичным натяжением.

- А воспаление? - я не сводила с него глаз.

- Брюшина спокойна, признаков разлитого воспаления нет, - ответил Николай Васильевич. - Это главное. Но обещать, что через два дня он поправится, я не стану.

Он помолчал и перевёл строгий взгляд с меня на Макара.

- Будем следить за Степаном Герасимовичем. Никаких посетителей, его нельзя тревожить. Несколько дней к нему никого не допустят. Вас, Александра Николаевна, в первую очередь.

Я понимающе кивнула и снова посмотрела на дверь палаты, чувствуя острую вину. И чтобы отвлечься, подумала, что в моём мире Рудневу давно бы назначили курс антибиотиков.

Например, пенициллин.

Когда занималась лечебницей, Морозовой, ради любопытства поискала в здешних медицинских журналах, что уже известно учёным о плесени. Так и наткнулась на работы Манассеина и Полотебнова, а заодно прочла о фарфоровых фильтрах. Всё собиралась расспросить Склифосовского, но то экзамен, то мост… Сейчас же откладывать разговор не имело смысла.

- Николай Васильевич, как-то я наткнулась на одно сочинение… - произнесла я, тщательно подбирая слова: - Сочинение фантастическое, но там упоминались имена учёных и их открытия. Наверное, автор хотел показать, что в своих мыслях опирался на некие научные труды. Впрочем, мне всё равно большая часть написанного показалась сказочной, но одна мысль не идёт из головы.

- Что за сочинение? - спросил Склифосовский. - Название помните?

- Ни названия, ни автора, к сожалению. Но имена учёных потом нашла в медицинских журналах и проверила, что они действительно занимались такими опытами.

- Жаль, что запамятовали, я бы хотел прочесть сам. Что ж, излагайте, - разрешил Склифосовский и, подойдя к окну, опёрся плечом о стену.

- Микробы живут не поодиночке, - начала я, стараясь говорить так, будто вспоминаю, - в воде, в земле, в гниющей материи их разом обитает несколько видов, и все делят между собой пищу. Тот, кто способен выделить вещество, подавляющее соседа, получает преимущество. Пастер с Жубером наблюдали, что посторонние бактерии мешают размножаться сибиреязвенной палочке. Значит, одни микробы действительно умеют давить других.

- Дальше, - потребовал профессор, не меняясь в лице, но глядя мимо меня, куда-то вдаль поверх правого плеча.

- Манассеин вырастил зелёную плесень в чистой среде и видел, что бактерии рядом с ней не живут, - продолжила я, внимательно следя за лицом врача. - Полотебнов применял её при язвах и получил уменьшение нагноения.

- Не саму плесень, - уточнил Склифосовский. - Мочил корпию в жидкости из-под неё и прикладывал к язвам.

Я выдержала его взгляд и продолжила:

- Так вот, он ведь прикладывал наугад. Не знал, что именно действует, сколько этого вещества в жидкости и почему одному больному помогает, а другому нет. И вот автор того сочинения поставил вопрос: а если измерить?

- Каким же образом? - в голосе профессора впервые проступило любопытство.

- Вырастить чистую культуру плесени на питательном бульоне, выдержать и пропустить жидкость через фарфоровый фильтр Шамберлана, - объяснила я, напрягая память. - Споры и нити останутся в фильтре, растворённое вещество пройдёт сквозь него. Затем взять две одинаковые культуры стафилококка. В одну прибавить чистый бульон, в другую фильтрат. Если в первой микроб растёт, а во второй перестаёт, дело не в самой плесени, а в том, что она выделяет…

Николай Васильевич молчал. Тут приоткрылась дверь палаты Руднева, вышла Дуняша, неся таз, прикрытый полотенцем.

- Допустим, рост прекратится, - Склифосовский проводил её взглядом и снова повернулся ко мне, - что дальше?

- Повторить с разными плесневыми грибками и микробами, - ответила я, загибая пальцы. - Найти наименьшее количество, при котором стафилококк и стрептококк перестают размножаться. И сравнить его с тем количеством, которое переносит живая ткань. Карболка ведь убивает микробов заодно с живой тканью, в этом вся беда антисептики. А тут вещество может оказаться ядом для микроба и практически безвредным для человека. И это стоит проверить в первую очередь. После испытать полученный фильтрат на животных и убедиться, что он не ядовит.

- А потом влить больному? - уголок рта хирурга скептически дёрнулся.

- Не сразу, - я отрицательно покачала головой. - Сначала наружно, на заражённую рану животного. Вводить такое вещество в кровь, не зная ни свойств его, ни дозы - безумие!

- Вы понимаете, что чтобы создать подобное лекарство, нужны годы исследований? - Склифосовский выпрямился и задумчиво провёл ладонью по бороде. - Вещество может оказаться нестойким, разложиться от нагревания, выдохнуться на воздухе, подействовать на один вид микроба и не тронуть другой. Наконец, убить кролика.

- Понимаю, - я подавила вздох разочарования. Но попробовать всё же стоило. - Поэтому и говорю о фантастичности рассуждений неизвестного мне автора.

В конце коридора появилась сестра.

- Николай Васильевич, вас ждут в перевязочной, - позвала она.

- Иду, - он поднял руку, веля ей не торопить его, и снова посмотрел на меня. - Запишите всё, что помните из того сочинения. Я снесу эти мысли в Институт экспериментальной медицины, там есть люди, которым за такие забавы платят жалованье. И Полотебнова спрошу, отчего он двадцать лет назад свои опыты забросил.

- Сегодня же запишу, - пообещала я, сердце взволнованно заколотилось. Надежда, вот что я почувствовала.

- А теперь поезжайте домой, Александра Николаевна, - хирург кивнул мне на прощание и направился в перевязочную.

Надежда Павловна убрала вышивание в сумочку. Мы спустились во двор, где служитель катил мимо крыльца тележку с бельём. Макар подал мне руку, помогая забраться в карету.

- В бюро, - велела я, устраиваясь на сиденье.

***

Интерлюдия

С Невы донёсся протяжный гудок парохода. В приоткрытое окно тянуло сырой вечерней прохладой, сквозняк едва заметно шевелил край тяжёлой портьеры.

В глубине кабинета темнели книжные шкафы. Между ними стоял кожаный диван с продавленным подлокотником, ближе к окну, у холодного камина, стояло два кресла. Свет лампы под зелёным абажуром ложился на сукно письменного стола, поблёскивал на серебряной чернильнице и желтил бумаги в раскрытой папке. Сидевший за столом седовласый мужчина неторопливо перевернул страницу.

Часы на каминной полке пробили десять.

Гость, тихо пристроившийся на самом краешке стула, покосился на циферблат, но встать и не подумал - отсюда уходили лишь тогда, когда отпускали.

- Задерживаю вас, - заметил хозяин кабинета.

- Ничуть. Хотелось бы ещё выяснить насчёт моста.

- Через Неву?

Посетитель быстро кивнул.

- Условия конкурса останутся прежними?

- Менять их сейчас незачем. Люди уже работают, готовят проекты. Любая перемена вызовет вопросы.

- А с комиссией?

Хозяин кабинета наконец поднял глаза.

- С кем следует, я поговорю. Пока достаточно знать, кто намерен участвовать и что собирается предложить.

Гость нервно провёл ладонью по колену.

- Ещё и об этом я хотел спросить. А что, если эта выскочка Оболенская тоже представит проект?

- Полагаете, представит?

- Судя по тому, что у неё творится в бюро, вполне может. И ведь непременно выдумает что-нибудь этакое… - и неопределённо повертел ладонью в воздухе. Резко нагнувшись вперёд, понизил голос до заговорщического шёпота: - Потопить её? Проекты, конечно, подаются анонимно, но выяснить, какой принадлежит графине, можно. А уж повод отклонить работу…

- Ни в коем случае! - резко остановил гостя седовласый.

Посетитель осёкся, опешив от неожиданности. Хозяин кабинета, громко захлопнув папку, отодвинул её в сторону.

- Никаких препятствий Оболенской не чинить.

- То есть пусть участвует? - осторожно уточнил собеседник, ничего не понимая.

- Более того, необходимо, чтобы она этот конкурс выиграла.

Глава 13

В бюро одуряюще пахло кофе, рот мигом наполнился слюной. Аграфена Тихоновна, всё поняв по моему лицу, кивнула и ретировалась, чтобы распорядиться насчёт угощений. Из чертёжной доносились мужские голоса. Я прошла в кабинет Степаниды, постучала и вошла. Подле стола Кузьминичны стоял посыльный с длинным свёртком под мышкой и терпеливо ждал, пока она закончит проверять накладную.

Увидев меня, Кузьминична отложила перо.

- Сашенька, как там Степан Герасимович?

- Стало хуже, пошло нагноение. Николай Васильевич снял часть швов, обработал рану. Надеюсь, всё обойдётся, - ответила я.

- Господи, - перекрестилась она. - А ты сама-то присядь. На тебе лица нет.

Я села на стул и принялась стягивать перчатки. Правая зацепилась за кольцо, и я дёрнула её сильнее, чем следовало.

- Осторожнее, Александра Николаевна, порвёте, - предупредила Надежда Павловна и, забрав у меня перчатки, аккуратно положила их на журнальный столик.

Перед глазами всё ещё стояло перекошенное от боли лицо Руднева. Естественно, наш разговор не мог вызвать нагноения, однако я чувствовала себя так, словно именно из-за меня ему стало хуже.

Посыльный, получив бумагу, поклонился и вышел. Макар подошёл к Степаниде и попросил списки уволенных и переведённых в мебельную мастерскую людей за несколько месяцев.

- Я займусь списками. Изучу всё, что найду здесь, - посмотрел он на меня, - затем съезжу на завод. Вы сегодня больше никуда не собираетесь, Александра Николаевна?

- Нет, сегодня я останусь здесь, - ответила я.

Степанида Кузьминична уточнила у Макара, что именно ему нужно, подошла к шкафу, вынула несколько объёмных папок и передала Еникееву, после чего он, благодарно поклонившись, оставил нас.

- Тебя Глеб Андреевич с утра искал, потом Иван Александрович. Алексей Викторович тоже хотел поговорить, - проворчала Кузьминична, ткнув пальцем в стопку бумаг, лежавших на углу её рабочего стола.

Я посмотрела на эту стопку и тоскливо вздохнула:

- Всё по мосту?

- Да. Частные заказы я разобрала сама, а здесь без тебя никак.

До пятнадцатого августа оставалось меньше десяти дней. Пора браться за работу, которую никто за меня не сделает.

- Пойду в чертёжную к ребятам, - решила я, поднимаясь. - Посмотрим, что у нас осталось.

- Сначала кофе, - напомнила Надежда Павловна.

- Кофе пусть принесут туда, - откликнулась я.

Когда я вошла в чертёжную, сразу же с головой окунулась в атмосферу кипучей деятельности. Разумовский убирал с длинного стола обрезки бумаги, Тарасов, сжав в руке мелок, стоял возле доски, над чем-то сосредоточенно размышляя. Щусев сидел верхом на стуле и что-то горячо объяснял Фомину, а Лидваль раскладывал на столе чертежи.

При моём появлении все резко смолкли и практически тут же разом заговорили.

- Господа! - подняла руку я, невольно улыбнувшись. - По очереди, пожалуйста. Начнём с того, что уже готово. Мне сейчас очень нужны хорошие новости.

- Есть и хорошие, - отозвался Тарасов, придвигая мне стул. - Боковые пролёты пересчитаны. Веретенников заканчивает проверку ветровых связей. Я ему свои результаты не показывал, пусть сперва получит собственные.

- Правильно. Что с опорами?

- Изыскания сведены, - Лидваль подал мне папку. - По охтинской стороне пришлось уточнить один разрез, но теперь всё сходится. Осталось перенести отметки в пояснительную записку.

Фомин доложил о въездах. Разумовский перечислил листы, которые уже можно отдавать на окончательную обводку. Я открыла записную книжку и стала отмечать недоделанное. Через несколько минут вместо беспорядочной кучи забот передо мной был вполне обозримый перечень задач.

Щусев дождался своей очереди и развернул общий вид.

Я невольно подалась вперёд, буквально вцепившись в чертёж глазами.

Мост изменился с тех пор, как я видела этот лист в последний раз. Две арки больше не казались уменьшенными обломками прежней огромной дуги. Алексей Викторович сумел связать их с невысокими въездами и каменными опорами так, что вся конструкция выглядела цельной. Между арками оставалось свободное пространство для разводных крыльев.

- Вот здесь я убрал тяжёлый карниз, - пояснил Щусев, заметив, куда направлен мой взгляд. - Он давил на всю композицию. И фонари немного передвинул. На предыдущем листе они заслоняли начало арки.

- Так лучше, - признала я и провела пальцем по рисунку, едва касаясь бумаги. - Гораздо.

Алексей Викторович просиял.

В этот момент пришла Степанида Кузьминична. Поставила передо мной чашку, блюдце с двумя бутербродами и положила рядом какую-то папку.

- Полюбуйся, Александра Николаевна, - предложила она, - а после на цифры посмотри.

Я откусила бутерброд и придвинула смету. Прочла первую страницу, а на второй нахмурилась. На третьей задержалась дольше, подняла глаза на Кузьминичну:

- Стоимость металла предварительная?

- Цена самого проката подтверждена, а за изготовление ферм окончательного расчёта пока нет. С перевозкой тоже не всё просто: один поставщик включил её в цену, другой указал отдельно. Я сделала пометки, чтобы при сравнении мы учли все расходы.

- Вес я уточнил вчера вечером, - заговорил Тарасов. - Добавились накладки в соединениях нижнего пояса. Здесь пока прежнее число.

- Значит, и расходы на металл увеличатся, - сказала Степанида и подвинула ему карандаш. - Впишите точный вес, чтобы я могла пересчитать стоимость.

Глеб Андреевич хмыкнул, взял карандаш и сделал пометку.

Мы принялись разбирать смету строка за строкой. Металл, обработка, доставка, сборка, каменные работы. Временные приспособления для работ на реке. Отопление машинных помещений и освещение.

- А здесь почему так много? - я указала на облицовку.

Щусев сразу выпрямился.

- Здесь не одна облицовка, посмотрите следующий лист, - и разложил передо мной подробный рисунок каменного завершения опоры. Я рассмотрела венчающий карниз, рельефные вставки, сложное основание фонаря.

Очень красиво.

- Алексей Викторович, а можно попроще?

Щусев помедлил и забрал у меня рисунок.

- Можно. Но давайте сначала посмотрим, на чём ещё удастся сэкономить. Жалко отказываться от такой отделки.

- Резьба по камню дорого обойдётся, - заметил Тарасов.

- Знаю, Глеб Андреевич. Я попробую что-нибудь убрать, но хотелось бы сохранить хотя бы часть.

Алексей Викторович был прав. Меня тоже раздражало, когда начинали экономить на отделке, не удосужившись как следует проверить остальные расходы. Впрочем, подписывать смету, пока мы не разобрались во всех суммах, я не собиралась.