Графиня Оболенская. Мосты в будущее

- Ох, Огнеслав Степанович! А как же сейф в конторе? Там кодовый замок, туда почему не сложили? Зачем под матрас? – отсмеявшись укоризненно поглядела я на него.

Костович не улыбнулся.

- А кто шифр знает?

Я открыла рот и закрыла.

- Степанида Кузьминична, - начал он загибать пальцы, - Аграфена Тихоновна, старший конторщик, вы и я. Пятеро. Сейф стоит в комнате, куда за день заходит человек двадцать. Ко мне домой не заходит никто, я двадцать три года живу бобылём и сам ставлю самовар. Считайте меня сумасшедшим, Александра Николаевна, но я лучше перестрахуюсь. Впрочем, моя паранойя уже дала неплохой результат.

Смеяться мне уже не хотелось.

Через порог к нам шагнул Пётр. Первым делом, он убедился, что я цела, потом оглядел выбитые окна и стену. Затем молча подошёл к шкафу, проверил замок, посмотрел на царапины и попросил Костовича составить список людей, входивших в мастерскую за последние две недели.

- Ерёму собираются увезти, - заметила я.

- Знаю, я говорил с приставом. Он даст показания и поедет в участок, но с назначенным мной поверенным. Возле убитого лежат четыре динамитных патрона и незажжённый фитиль. До протокола Ерёма свидетель, а не обвиняемый.

- Он стрелял, чтобы не дать взорвать мастерскую, - вздохнула я, вставая со стула.

- Именно так и будет записано, - Пётр снял перчатки и провёл пальцем вдоль скважины. - Дверцу не ломали. С оригинала был снят слепок.

- Могли и отмычкой, - возразил Костович.

- Могли, но тогда пришлось бы стоять здесь и перебирать варианты под фонарём. Проще заранее приготовить ключ.

- Посетитель со шрамом на ухе, - вспомнила я. - Он был здесь.

- И ему хватило времени, чтобы осмотреться. Но, полагаю, он действовал не один.

Мы вышли во двор. Ерёма стоял возле конторы под присмотром двух городовых.

- А я ведь так и думал, говорил Савватееву, что в столице скучать не придётся, - усмехнулся он, увидев нас.

- Вы видели лицо человека, бросившего вторую связку?

- Нет, лицо закрывал надвинутый башлык. Он знал, куда кидать, динамит лёг у самой стены.

- Почему вы не выстрелили в него?

- Просто не успел.

Ерёму отвели к экипажу. Я смотрела, как он забирается внутрь и негромко сказала Петру:

- Сделай, пожалуйста, так, чтобы на него ничего не навесили.

Мужчина кивнул и сжал мою ладонь в успокаивающем жесте:

- Всё будет хорошо.

Я посмотрела на часы. Начало шестого. За воротами уже стояли первые рабочие, их разворачивали по домам, но слух о взрыве летел по заставе быстрее ветра. К полудню о нём напишут газетчики.

- Нужно навестить Руднева, посоветоваться, - решила я, глядя на зевак.

Прежде чем уехать с завода, я по очереди выслушала всех очевидцев: Савватеева, Ерёму, Фёдора и Семёна. Их рассказы расходились в мелочах, но общая последовательность событий была ясна.

К восьми мастерскую опечатали. Двигатель разрешили накрыть, но не трогать. Костович остался составлять перечень бумаг и проверять остальные ящики, Савватеева фельдшер загнал в комнату при конторе, Буран с Громом улеглись возле двери, за которой скрылся хозяин, до этого получив воду и завтрак с заводской кухни.

Задержанного «Ивана Петрова» увезли. На вид ему было под тридцать, лицо обыкновенное, из тех, что забываешь через минуту.

В клинику мы приехали в десятом часу. В коридоре нас встретила Дуняша, в белом переднике поверх тёмного платья.

- Николай Васильевич велел больного не утомлять, - сообщила она. - Ему сегодня хуже.

Я тут же встревожилась, но настояла:

- Я на минуту, обещаю.

- Александра Николаевна, только вы войдёте к нему одна, Михаил Константинович, вам придётся обождать тут, - виновато посмотрела она на дядю и тот понимающе кивнул.

Руднев лежал на кровати и, казалось, спал. Лицо его осунулось ещё сильнее, щёки ввалились. Но стоило мне приблизиться к нему, как он тут же открыл глаза.

- Что случилось? - без приветствия, тут же спросил он, всё прекрасно поняв по выражению моего лица.

- Ночью пытались взорвать мастерскую Костовича, - быстро ответила я.

Руднев приподнялся, охнул от боли и снова опустился на подушки.

- Что уцелело? Люди не пострадали?

- В целом здание не повреждено, Савватеев легко ранен. Ерёма застрелил подрывника, второго взяли собаки. Третий ушёл.

- Порядок событий. С самого начала.

Я пересказала Рудневу всё, что узнала от очевидцев на заводе: от появления над забором первого человека до задержания его в проходном дворе. Руднев иногда меня останавливал и задавал уточняющие вопросы. Стоило мне закончить, он помолчал немного и резюмировал:

- Их было трое, и работали они по порядку. Первый поднял шум у дальнего забора и бросил отравленное мясо. Собаки и наблюдатель повернулись туда, и в эту минуту третий перелез с противоположной стороны и влез в окно. Он и был вором. Человек на крыше ждал, когда тот выйдет, чтобы взорвать мастерскую и таким образом скрыть кражу. Подрывник полез за спичками слишком рано, видно, неопытный. И поплатился за это жизнью… Вор под шум выстрела ловко покинул мастерскую и спрыгнул за забор. Он же и бросил вторую связку.

- Да, всё так. Собаки взяли того, который бросил мясо, а третий благополучно смылся, - вздохнула я.

- Говорите вынесли чертёж испарителя? - Руднев, поморщившись, потёр бок.

- Да. Вот только Костович держал там черновик.

- Кто-то ещё, кроме вас, знает, что чистовик хранится в его квартире?

- Пётр теперь тоже в курсе.

- Заберите у Костовича чертёж и спрячьте, Александра Николаевна, в банковской ячейке. Договор оформите на себя, доступ по подписи и ключу. Это важно и следует сделать немедля. К Огнеславу Степановичу приставлена охрана, я надеюсь?

- Обижаете, - улыбнулась я, - приставлена и давно.

- Кто главный.

- Антон.

- Добро, - удовлетворённо кивнул сбшник. - Есть и другая сторона, - переведя дыхание, вновь заговорил Руднев. - Тот, кто получил черновик, построит по нему испаритель. Полгода он будет занят этим прожектом, рано или поздно его инженеры поймут, что в чертеже есть ошибка. Но то только будет… Посему в эти шесть месяцев, Александра Николаевна, вы обязаны успеть получить привилегию на изобретение, а дальше хоть потоп.

- Главное, чтобы он раньше не догадался, что ему подсунули брак, - усмехнулась я.

- Ему не подсунули, он украл сам. Люди верят краденому больше, чем даденному на блюдечке, - Руднев поморщился, меняя положение на подушке. - Отсюда и наше поведение. Никаких опровержений, ни слова газетам. Полиции указать номер пропавшего листа без объяснений. Рабочим сказать, что после взрыва идёт проверка. Костовичу запретить упоминать мартовский вариант вслух, даже в кругу близких. Если на заводе сидит человек, который передал вору номер листа, он донесёт и об этом.

- То есть я должна молчать и позволить им думать, что их сегодняшняя диверсия удалась?

- Именно. Молчание сейчас на вес золота. Дальше. Установить всех, кто знал о ночном выпуске собак: служащих, поставщиков, бывших рабочих, жильцов соседних домов. Выяснить, откуда динамит. На крыше остались четыре патрона, на них бывает маркировка партии. Погибшего опознать прежде газетчиков, по сапогам и меткам прачечной. И найти человека с рубцом на ухе. Он единственный, кто может назвать человека, который помог ему получить настоящие дозволения.

Я посмотрела на тумбочку рядом с кроватью больного, увидела на ней фотографию человека без усов, и тут же взяла её в руки.

Незнакомец безразлично смотрел в объектив, белый рубец пересекал край левого уха. Дважды он вошёл на мои предприятия через ворота, при караульных. Кто-то рассказал ему о собаках на заводе и расположении постов. Оба дозволения, по которым он прошёл, были настоящими, с подписями моих служащих. Кто-то снял слепок с ключа Костовича, и вручил его ему. И я должна выяснить, кто та крыса, что ему помогла.

Глава 11

Костович привёз чистовик испарителя тем же днём, сразу после обеда, и я отправилась в банк, не откладывая.

Чертёж запечатали при банковском служащем. Пакет приняли на хранение, расписку вместе с ключиком я убрала во внутренний карман. Надежда Павловна всё это время ожидала меня на диванчике у стены и поднялась, едва служащий вручил мне бумаги.

После банка поехали на завод. Выбитые окна временно забили досками, двор подмели, возле ямы выставили ограждение. Рабочие, столпившиеся у проходной, замолчали, когда мой экипаж остановился у ворот. Всех уже опросила полиция и отбыла восвояси. Народ ждал, чтобы пустили к станкам, и хотел знать, заплатят ли за пропущенные часы.

- Заплатят, но для начала вы должны ответить на вопросы господина Еникеева. Можете пройти в столовую и там дождаться своей очереди, - объявила я, войдя во двор.

Люди загудели, кто недовольно, кто обрадованно, что деньги они всё же получат. Костович, шагавший следом за мной, открыл было рот, но я успела первой:

- Мастерская опечатана, и пока к мотору вы подойти не сможете. Вам бы поспать, поезжайте домой или прилягте на диван в конторе, Огнеслав Степанович.

- Вы тоже полночи не спали, Александра Николаевна, но всё равно работаете, - насупившись, пробурчал он.

Савватеев, устроившийся возле сторожки с перевязанной головой, одобрительно кашлянул. Костович повернулся к нему:

- А ты чего расселся?

- Фельдшер пригрозил, что привяжет меня к лавке, если вздумаю ходить.

- Двоих бы вас связать, - проворчал изобретатель и ушёл в контору.

Для опроса нам освободили комнату заведующего складом. У стены стояли счёты, на подоконнике рядом с жестяной кружкой лежал надкусанный огурец. Надежда Павловна скромно села на табурет в углу, а Макар пододвинул ко мне стул и разложил на столе книги допуска, две фотографии человека с рубцом, список работников и карандаши.

Список принёс старший конторщик Гаврила Матвеевич Зорин. Невысокий мужчина лет пятидесяти служил на заводе ещё при прежнем хозяине. Костович хвалил его за точные счета, Степанида Кузьминична не находила в его книгах ни одного пропавшего рубля. Зорин помнил даты поставок без записей, знал семьи рабочих и никогда не повышал голоса. Он нравился всем.

- Люди разделены по мастерским, - объяснял он, помогая Макару раскладывать документы. - Сначала механическая, после литейная, склад и двор. Ночную смену я отметил крестом.

- Все работники знают, что собак ночью выпускают, не так ли? - уточнил Макар.

- Все заводские. Ефим Прохорович из этого тайны никогда не делал. Наоборот, предупреждал, чтобы после запирания ворот никто через забор не лазил.

- А про верхнее окно механической?

Зорин поправил манжету, на секунду задумавшись.

- Тоже многие. Летом его оставляют приоткрытым каждый вечер.

- Кто имеет доступ к дозволениям?

- Чистые бланки хранятся у меня, и заводские, и фабричные. Степанида Кузьминична с Аграфеной Тихоновной по вторникам подписывают бумаги здесь, так удобней. Я заполняю бланки по их поручению и приношу на подпись.

- Где именно хранятся? - Макар поднял голову.

- В нижнем ящике моего стола.

- Под замком?

- Днём нет. Ящик запираю на ночь, - помедлив, отозвался Зорин.

- Понятно… Вы заполняли дозволения на этого человека? - Еникеев подвинул фотографии через стол.

Зорин взял верхнюю, приблизил к глазам, затем посмотрел вторую. Лицо его осталось спокойным.

- Не припомню. Через меня проходят десятки бумаг, - он пожал плечами, возвращая карточки.

Мы отпустили его. Гаврила Матвеевич поклонился и вышел. В коридоре он распорядился звать первого человека из механической.

За два часа мы узнали, что собаки внушают рабочим большое уважение, Савватеев ругается без повторов, Костович способен искать очки, держа их в руке, а братья Ложкины по средам приносят караулу домашний квас. О чертеже номер семнадцать никто не слышал. Кто-то примечал висящий на шее у изобретателя какой-то ключ. И да, Огнеслав Степанович любит в обед поспать на диване в конторе.

Дозволения приносили посыльный из бюро, конторский мальчишка, сам Зорин или мастер, ожидавший посетителя. Это всё ни на шаг не приблизило нас к человеку, подготовившему кражу.

Макар ставил в списке короткие пометки. Я пила чай и старалась не зевать. Следующим вошёл Кондрат Рябов, слесарь из механической. Он снял картуз и остался у двери. На лбу темнела полоса машинного масла, хотя завод сегодня не работал.

- Подойдите, Кондрат Петрович, - предложила я. - Мы спрашиваем всех об одном и том же. Когда вы узнали, что собак выпускают ночью?

Рябов приблизился, но садиться не стал. Картуз он держал перед собой обеими руками и то расправлял, то снова сминал его край.

- Да почитай сразу, как сюда пришёл, - ответил Кондрат и пожал плечами. - Ефим Прохорович сам предупредил, чтобы после запирания ворот никто через забор не лазил.

- Кто обычно закрывал верхнее окно механической мастерской? - уточнил Еникеев, пристально рассматривая мужика.

- Кто последним уходил, тот и закрывал, - Рябов перестал теребить картуз. - Чаще я или Мишка Краснов.

- О семнадцатом чертеже вы слышали? - спросил Макар.

Кондрат ответил не сразу. Пальцы судорожно стиснули сукно.

- Огнеслав Степанович сам про него рассказал, - произнёс он после короткой заминки и отвёл взгляд.

- Когда? - я подался вперёд. - Не стоит от нас что-то скрывать, если ничего плохого вы не сделали, то и наказания не будет, наоборот, за помощь я вас награжу.

Мужчина мигом воспрял и, наморщив лоб, глотая слова, зачастил:

- Недели три назад, после удачного испытания. Мы тогда втроём в трактир ходили: я, Огнеслав Степанович и Митька.

- Какой Митька? - я напряглась, почувствовав, что сейчас услышу что-то важное.

- Подсобный из механической, - пояснил Кондрат. - Беляев. Он к тому времени с неделю у нас работал.

Макар нашёл нужную фамилию и поставил напротив точку.

- Дмитрий Иванович Беляев, двадцати двух лет, - прочёл он. - Принят в конце июня. Сегодня должен быть в дневной смене.

- Я что-то не видел его сегодня, - отозвался Рябов, неуверенно оглянувшись на дверь.

- И среди опрошенных его нет, - заметила я, проверив фамилии.

Макар поднялся и распахнул дверь.

- Фёдор, разыщи Беляева. Сначала проверь столовую и мастерские, после отправь человека по этому адресу, - распорядился он, передав охраннику листок.

- Сделаю, Макар Фомич, - кивнул Фёдор и торопливо направился к лестнице.

Еникеев вернулся к столу, но садиться не стал.

- Кто предложил пойти в трактир? - спросил он, сложив руки на груди.

- Митька, - ответил Кондрат. - Испытание удачно прошло, мотор больше часа под нагрузкой выдержал. Огнеслав Степанович довольный был, вот Беляев и пристал: такое дело обмыть надобно.

- Костович сразу согласился? - уточнила я, взяв карандаш.

- Сначала отмахивался, - сообщил Рябов с невольной улыбкой. - Сказал, что шпильку заменить нужно и не время по трактирам ходить. Митька не отстал, расхваливал «Якорь» и тамошнюю селёдку.

- Кто платил? - Макар внимательно следил за лицом и руками рабочего.

- Первую бутылку Митька поставил, - Кондрат пристыженно потёр шею. - После Огнеслав Степанович ещё заказал, а я за закуску добавил.

- Однако ж, - хмыкнул Еникеев, - целую бутылку купил. При этом неделю как на работу устроился.

- Может, у него заначка была? - предположил Рябов, потупившись. - Я не спрашивал.

- О моторе кто заговорил? - спросила я.

- Дык Огнеслав Степанович только о нём и говорил, - развёл руками Кондрат. - Рисовал пальцем по столу каналы испарителя, объяснял, сколько машина сил даст. Я половины не понял, уж больно мудрёно оно.

- А Беляев понял? - Макар подошёл к Рябову и замер рядом с ним буквально нос к носу.

- Вопросы задавал толковые, - признал мужик и сделал полшага назад. - Спросил, можно ли готовый мотор разобрать, снять размеры и такой же построить.

- Что ему ответил Костович?

- Засмеялся и сказал, что снаружи можно хоть каждую заклёпку перемерить, а без испарителя всё равно получится железный сундук.

- Тогда он и назвал семнадцатый лист?

- Тогда. - Рябов кивнул. - Сказал, что все размеры там, до последней линии.

А я мысленно восхитилась Костовичем: хоть он и был пьян, но назвал номер неверного чертежа. Спьяну перепутал или по старой привычке уводил любопытных в сторону - не знаю, спрошу у него самого, хотя вряд ли он помнит детали того вечера.

- Беляев спрашивал, где хранится чертёж?

- Вроде нет, не спрашивал. Только заметил, что за такую бумагу любой иностранный завод большие деньги даст.

- Как отреагировал Костович? - Макар наконец вернулся за стол, и Рябов с облегчением выдохнул.

- Вспылил. Митька сразу извинился и тему сменил. Посидели ещё немного и начали собираться. Огнеслав Степанович на ногах еле держался, Митька набивался проводить его до дома.

- И? - поторопил Еникеев.

- Я хоть тоже много выпил, а отпускать старика с юнцом отчего-то не захотел. Сам отвёз его на завод, он там на диване в конторе и заночевал.

- Что Беляев делал на заводе? - уточнила я, вернувшись к записям.

- Подметал, детали носил, помогал станки чистить, - перечислил Рябов, загибая пальцы. - Его к разной работе приставляли. То в механической, то на складе, то во дворе, то в конторе полы мыл, а порой и в столовой картошку чистил.

Я подняла голову.

- В конторе тоже мыл?

- И в конторе. Каждый день после обеда, пока Гаврила Матвеевич в банк ходит.

Макар коротко глянул на меня и сделал пометку.

- Говоришь, сегодня утром ты его не видел?

- Нет. Но после взрыва такая суматоха поднялась, я за всеми не следил.

- К началу смены он обычно не опаздывал?

- Ни разу, - Кондрат растерянно почесал затылок. - Всегда раньше гудка приходил, возле ворот ждал.

- С кем из рабочих Беляев был ближе всего?

- Со всеми понемногу. Мог с литейщиками пообедать, после к столярам пристать. Обо всех расспрашивал, но и про себя рассказывал охотно. Мы думали, общительный паренёк.

- Что рассказывал? - Макар вновь взял карандаш.

- Будто из Тверской губернии, отец умер, мать в деревне осталась. В Петербурге прежде на лесопилке работал, после на складе.

- На какой лесопилке? - уточнила я.

- Не говорил, - признался Рябов и развёл руками. - А я и не спрашивал.

- Особые приметы у него были? - Еникеев приготовился записывать.

- Мизинец на правой руке плохо сгибался. Говорил, на лесопилке повредил. Ещё табаком не курил, а нюхал его из жестяной коробочки.

- Хорошо подумайте, - потребовал Макар, сделав две пометки. - Шрамы, хромота, сломанный нос, а может, непривычный говор?

- Ничего такого, - Рябов досадливо поморщился. - Молодой, безусый. Ростом с меня, только худее. Волосы русые, нос прямой.

В коридоре послышались быстрые шаги. Дверь открыл Фёдор.

- На заводе Беляева нет, - сообщил охранник. - В столовой его не видели, в мастерских тоже. У ворот, говорят, сегодня не появлялся.

- По месту жительства послали? - Макар поднялся со стула.

- Семён поехал.

- Проверьте, не получал ли Беляев расчёт и не отпрашивался ли у мастера, - распорядилась я, ощущая нарастающее беспокойство.

- Уже проверили, Александра Николаевна. Расчёта не брал, не отпрашивался.

Рябова отпустили, оставшихся рабочих опросили за полтора часа. Несколько человек подтвердили, что Беляев интересовался всей жизнью завода, но вопросы задавал безобидные.

Семён вернулся после пяти. По его лицу я поняла, что хороших новостей не будет.

- Беляев снимал угол у вдовы на Шлиссельбургском тракте, - доложил он. - Платил всегда вперёд. Вчера вечером пришёл позже обычного, собрал вещи и ушёл. Хозяйке сказал, мать заболела и надо срочно ехать домой.

- Вчера вечером, - повторила я. - До взрыва.

- Выходит, так.

Макар послал за Зориным.

- Паспорт Беляева у вас? - спросила я Гаврилу Матвеевича.

- Копия сведений есть, подлинник вернули после записи, - ответил Гаврила Матвеевич. - Паспорт выдан в Тверской губернии. Принят двадцать шестого июня.

- Проверь через полицию, настоящий ли он, - распорядилась я, посмотрев на Макара.

- Сделаю, -поклонился Еникеев.

Дмитрий Беляев поступил на завод по всем правилам. Около месяца исправно приходил на работу, выполнял поручения и втирался в доверие к людям. Вечером накануне нападения он забрал вещи и исчез.

Слишком своевременно, чтобы считать это случайностью.

Домой мы с Надеждой Павловной вернулись к ужину. Компаньонка пару раз обеспокоенно взглянула на меня, но ни о чём не спросила. Я вяло поела и сразу отправилась спать.

***

Проснулась я по обыкновению рано, но с тяжёлой головой и ломотой во всём теле.

Умывшись, присоединилась к дяде Михаилу за завтраком. Ела, с трудом запихивая в себя сладкую кашу.

Насытившись, рассказала ему о вчерашнем допросе. Дядя выслушал, задал несколько уточняющих вопросов и пришёл к тем же выводам, что и я.

- Уверен, Беляев мыл полы в конторе, когда Зорин в банк ходил. Костович в обед спит там же на диване. Ключ при нём. Слепок снять - дело нехитрое, была бы коробочка с воском.

- И бланки в незапертом ящике, - я отодвинула тарелку. - Выходит, Беляев всё и сделал.

Дядя кивнул, намазывая масло на хлеб. Я потянулась было за булочкой, и вдруг меня озарило. Замерев с протянутой к выпечке рукой, я перебрала в голове вчерашний день: список Зорина, пометки Макара, книгу с датами.

Двадцать шестое июня.

- Что с тобой, Сашенька? - встревожился дядя Михаил.

- Нет, дядя, даты не сходятся, - отмерла я. - Беляев поступил на завод в конце июня. А человек с рубцом первый раз прошёл на фабрику в мае. Приказчиком от поставщика пружин.

От моих слов дядя опешил:

- Тогда кто ему выписал майское дозволение?

- Не Беляев. Его тогда здесь не было. Крыса, вероятно, всё ещё спокойно разгуливает по территории завода.

Я резко встала, ножки стула противно вжикнули по лакированному полу.

Выходило, что меченый работал с весны. Тихо, аккуратно: поддельный бланк, пробный проход на фабрику, где охраны меньше, затем проник на завод, осмотрел мастерскую. Кто-то в конторе дал ему бумагу ещё до появления Беляева.

- Если предположить, что это французы, то им шум ни к чему, - произнесла я вслух, развивая мысль. - Они бы украли тихо, так, что никто бы и не заметил. Взрыв на заводе, на окраине столицы - это лишняя шумиха, совершенно ненужная посольству.

- Согласен, - кивнул дядя, потерев подбородок.

- Как знать, может, Беляев и меченый в одной упряжке, а, может статься, у обоих совершенно разные хозяева. И чертёж Беляеву нужен не меньше, чем пожар на моём заводе.

- Сашенька, откуда у тебя столько врагов? - всё сильнее хмурился Оболенский.

- Вестимо откуда, - криво улыбнулась я. - Конкурентов и среди своих наберётся с десяток.

Тут доложили, что ко мне приехали Степанида Кузьминична и Аграфена Тихоновна.

Мы устроились в малой гостиной. Еникеев разложил на столе два подозрительных дозволения, рядом фотографии одного и того же мужчины, но в разных образах.

Я взяла майское дозволение. Внизу, над подписью Степаниды, стояла приписка: «по поручению Александры Николаевны».

- Вот этого я не поручала, - я протянула ей лист.

Степанида Кузьминична надела очки и придвинула к себе бланк.

- Вроде как моя рука, - нахмурилась она. - А этого я никогда не видела. - Она ткнула пальцем в карточку. - Вот только я подписываю десятки дозволений и не каждого посетителя вижу. Раз написано, что по твоему поручению, я и не переспросила.

- Подпись ваша? - уточнил Макар, не сводя с неё взгляда.

- Моя, - после недолгого колебания согласилась она.

Аграфена Тихоновна свой бланк рассматривала чуточку дольше.

- Вроде как я подписала, - наконец произнесла она и постучала ногтем по нижней части. - Только механика Бурова не припомню. И приписку эту тоже.

- Распишитесь здесь, пожалуйста. Несколько раз, - Еникеев выдал им по чистому листу.

Степанида первой взяла перо и поставила четыре подписи одну под другой. Вышли они разными: один росчерк длиннее, другой выше, в третьем слиплись две буквы. Аграфена Тихоновна повторила следом. Её подписи тоже различались, хотя наклон у всех был один и тот же.

Макар поочерёдно сравнил их с дозволениями.

- Вроде похоже, - пробормотал он. - И всё-таки что-то не так.

Подпись на бланке выглядела уверенной. Ни дрожащих линий, ни исправлений. Я уже решила, что подозрение так подозрением и останется, когда дядя Михаил, тихо сидевший в сторонке, предложил:

- А зачем гадать? Передайте бумаги сведущим людям. Пусть сравнят чернила, нажим и сами подписи.

Я с благодарностью улыбнулась ему. Голова раскалывалась, и сама я не сообразила, хотя мысль лежала на поверхности. Тут же вспомнилось имя эксперта, к которому когда-то обращался Илья Петрович.