Графиня Оболенская. Мосты в будущее

- Я думал об этом, но всё удобного случая не представлялось, чтобы обсудить. Я не против, если мы поживём у тебя. Охрана налажена, комнат больше, чем у меня.

- Я боялась, что ты откажешься, - облегчённо выдохнула она.

- Почему?

- Потому что это мой дом. Твоя матушка заметила: мужчине нелегко поселиться у жены и не чувствовать себя гостем.

- Гостем я себя чувствовать не намерен, - он переплёл свои пальцы с её. - Поселимся здесь, а позже, не спеша, подыщем небольшой дом, который выберем вместе. Не твой и не мой, а наш. На Литейном пусть живёт Михаил Константинович, если захочет.

- Мне такой вариант нравится, - ответила Александра так быстро, что он невольно улыбнулся. - Только новое жильё должно быть неподалёку. Мне отсюда удобно ездить и на Васильевский, и за Невскую заставу.

- Я и не надеялся увезти тебя от заводов дальше, чем на две улицы.

- Спасибо… Ты даже не представляешь, как для меня ценно то, что ты делаешь.

Пётр кивнул и, перехватив её руку, поднёс к губам. Поцеловал тонкие пальцы, каждый, один за другим, при этом следя, как невеста всё сильнее заливается румянцем, то ли смущения, то ли желания… Кто бы знал, какого труда ему стоило остановиться. Прочистив горло, чуть севшим голосом, заговорил:

- Но прежде позволь показать тебе бумаги, которые дадут нашему браку необходимую основательность.

- Если для женитьбы на мне нужно столько бумаг, ещё не поздно передумать, - Саша посмотрела на пухлую папку, которую он принёс с собой.

Громов лишь многозначительно приподнял брови, на что Саша тихо рассмеялась. Мужчина провёл её к дивану, усадил и сам устроился рядом.

- Венчаться будем в приходской церкви этого дома, - начал он, открывая папку и вынимая листы. - Священник подтвердил восемнадцатое сентября и составит брачный обыск: проверит возраст, вероисповедание, отсутствие родства и иных препятствий. От нас нужны метрические выписи о рождении и крещении. Твоя почти готова. Мою пришлось искать в московской книге.

- Ты родился в Москве?

- Отец тогда служил там. Через год его перевели в Петербург.

Следующий лист Пётр замешкался и не сразу вынул. Александра заметила его движение и перестала улыбаться.

- А это что?

- Выписка о смерти первой жены. Без неё священник не удостоверит, что я вдов и имею право вступить в новый брак.

Её пальцы легли поверх его руки. Александра не произнесла ни слова и не попыталась утешить привычными фразами. Пётр накрыл её ладонь своей. Помолчали.

- Нужны ещё два или три поручителя, - продолжил он спустя несколько мгновений. - Они подтвердят, что препятствий к браку не знают. Со стороны твоей семьи может выступить Михаил Константинович. Я попрошу отца.

- И всё?

- Ещё оглашения в церкви, исповедь, причастие и несколько подписей. После чего государство и церковь признают, что мы не совершаем ничего предосудительного.

- Список гостей, видимо, проверять будут не менее строго, - покачала головой Александра.

- Отнюдь, - улыбнулся Громов. - Но мне всё же интересно, сколько человек ты собралась позвать?

Александра принялась загибать пальцы: Михаил Константинович, чета Громовых, Мотя, Степанида, Аграфена Тихоновна, Маша с родителями и Зина с мужем, Ратманов, Звонарёв, Кербедз. На секунду остановилась, задумалась и прибавила всю команду архитекторов.

- Получается, что немало, - виновато покосилась на него она.

- Если добавить моих сослуживцев, знакомых отца и всех, кто считает себя нашими друзьями, придётся снимать зал Дворянского собрания.

- Нет, давай всё же не раздувать список гостей, - замахала руками Саша. - После венчания устроим праздничный обед здесь или у твоих родителей?

- Проведём здесь, комнаты просторнее. - Пётр вынул из папки следующую бумагу. - Теперь о путешествии. До Парижа добираться больше двух суток, до Рима не меньше трёх. Слишком много времени уйдёт на дорогу. Я предлагаю Берлин и Дрезден. До Берлина около сорока часов, а оттуда до Дрездена ещё три. Посмотрим Дрезденскую галерею, погуляем вдоль Эльбы, а если погода позволит, съездим в Саксонскую Швейцарию.

- Когда?

- Уедем на следующий день после свадьбы, вернёмся через две недели.

Пётр приготовился торговаться. Александра не оставляла бюро даже во время болезни, а за пределы столицы выезжала лишь на свои производства и то ненадолго.

- Хорошо, - легко согласилась она. А он, набрав воздуха в грудь побольше, с шумом выдохнул. Невеста проницательно на него покосилась и, всё поняв, звонко рассмеялась.

Пётр смотрел на неё, не веря, что не ослышался. Та ли это Александра, которая не привыкла, да и не умела отдыхать? И вот она прямо сейчас без колебаний решила отказаться от работы… Невероятно!

- Остаётся фамилия, - продолжая улыбаться, она потянулась к лежавшей на журнальном столике карточке с образцами свадебных монограмм. - Мотя велела вышить «А. Г.». После венчания я стану Громовой.

- По общему правилу – да.

- А Громовой-Оболенской стать нельзя?

Пётр не ответил сразу. Вопрос вовсе его не удивил.

- Самовольно соединять фамилии нельзя, - начал объяснять он. - На это требуется Высочайшее соизволение. Я могу составить всеподданнейшее прошение о дозволении тебе именоваться Громовой-Оболенской. Его надлежит подать через Канцелярию прошений, на Высочайшее имя приносимых, при Императорской Главной квартире. Затем дело поступит в Департамент герольдии Сената.

- Сколько это займёт?

- Не знаю. Несколько месяцев, возможно, год. К венчанию ответа наверняка не будет. И обещать, что прошение удовлетворят, я не стану. Обычно двойную фамилию дозволяют, когда род пресекается и некому сохранить его имя. У тебя есть дядя, да и род Оболенских не угасает.

- Значит, откажут?

- Такой вариант вполне возможен, но просить закон ведь не запрещает.

Девушка встала, прошлась к окну и вернулась.

- Составляй, - решилась Александра. - Попытка не пытка.

- Хорошо. После свадьбы в церковных книгах тебя запишут Громовой, урождённой графиней Оболенской. Если получим соизволение, документы переменят. Только имей в виду, что двойная фамилия не передаст мне твой титул и не создаст нового. Официально именоваться графиней Громовой-Оболенской ты не сможешь.

- Переживу, - она вернулась на диван.

В дверь постучали. Мотя вошла, держа поднос с чашками и розетками с вареньем и мёдом.

- Сашенька, там Макар вернулся. Говорит, дело не терпит.

- Пусть войдёт.

Еникеев вошёл следом за няней, поздоровался с Петром и положил на стол две книги и плоский конверт.

- Степан Герасимович велел сверить всех посетителей не по фамилиям, а по лицам и особым приметам, - начал Макар. - Мы с Васей и двумя людьми Савватеева просидели над карточками до вечера. Нашли вот это.

Он вынул две фотографии и положил рядом. На первой был мужчина лет сорока с пышными усами, в приказчичьей тужурке. На второй - гладко выбритый механик в рабочей куртке. Волосы он зачесал иначе, голову на одном снимке держал прямо, на другом слегка повернул.

Макар, видя вопрос на лицах присутствующих, коснулся ногтем левого уха мужика на карточке. Верхний край был стянут белым рубцом и образовывал маленькую зазубрину. Одинаковую на обеих карточках.

- Один человек, - заключил Пётр и придвинул снимки к лампе.

- Да, - подтвердил Макар. - В мае прошёл на мебельную фабрику как приказчик поставщика пружин и набивки. В июле явился на завод механиком из Риги, будто бы по делу Костовича. Назвался разными именами.

- Дозволения были? - Александра, поджав губы и нахмурившись, опёрлась ладонями о стол.

- Оба раза. Первое подписала Степанида Кузьминична, второе Аграфена Тихоновна.

- А моего поручения не было, - задумчиво протянула Александра.

- Не было, - отрицательно покачал головой Еникеев. - Каждая считала, что другая всё проверила.

- Значит, мы сами дважды впустили его к себе, - зябко повела плечами Оболенская.

- Подобного более не повторится, - мрачно пообещал Макар. - Завтра утром съезжу к Савватееву, вместе пронумеруем новые дозволения, старые объявим недействительными, а ещё выставим дополнительные посты.

- Не дополнительные, а незаметные, - поправила Александра. - Савватееву передай: усилить двор, крыши и соседние переулки. Без суеты у ворот.

- Сделаю.

- Найди этого типа и как следует допроси: кто передал просьбы, откуда узнал имена поставщиков и устройство наших контор.

- Понял, Александра Николаевна, всё будет сделано.

***

К полуночи фабричный двор опустел. В окнах конторы погас свет, обходчик запер склад, проверил засов на воротах и прошёл вдоль забора, постукивая палкой по доскам. Буран и Гром проводили его до середины двора, затем свернули к мастерским.

Днём собак держали у ворот на длинных цепях. Ночью Савватеев выпускал их. Чужого, остановившегося снаружи в дневное время, они встречали лаем; того, кто решался приблизиться к заводу ночью, брали без голоса.

Ерёма по обыкновению схоронился на крыше склада, примыкавшего к задней стене завода. За кирпичной трубой его не было видно ни из соседнего переулка, ни с дворовых крыш. Зато он видел фабричный двор, глухую стену мастерской Костовича и два соседних участка как на ладони.

Ночь выдалась безветренной. В верхнем окне механической мастерской оставили узкую щель для воздуха. За забором изредка стучали колёса поздних экипажей, далеко свистел паровоз. Ерёма сидел возле трубы, положив берданку поперёк колен, и считал удары часов на ближайшей колокольне.

После двенадцатого удара Буран вдруг замер. До того пёс неторопливо обходил стену, обнюхивая углы. Теперь же поднял морду, втянул воздух и повернулся к дальнему забору. Гром, шедший следом, тоже остановился. Шерсть на его загривке приподнялась.

Собаки не залаяли.

Ерёма взял берданку с колен и тоже прислушался. За досками что-то царапнуло. Потом над забором показались пальцы. Человек подтянулся, высунул голову и осмотрел двор. Двигался он неловко, сапог дважды задел доску.

Буран и Гром исчезли в тени.

Человек не стал лезть через забор дальше, зато замахнулся и бросил далеко вперёд какой-то свёрток. Посылка глухо шлёпнулась оземь, а незваный гость, ещё немного пошумев, исчез по ту сторону ограды.

Псы прошли мимо свёртка, даже не обратив на неё внимания.

Тот, кто так шумно дал о себе знать, точно хотел, чтобы его заметили. Отвлекающий манёвр?

Охотник быстро перевёл взгляд на соседние крыши.

Слева чернел пустой сарай, дальше высился ветхий двухэтажный доходный дом, где снимали комнаты рабочие окрестных заводов. Справа, за узким проездом, стояла одноэтажная мастерская с пологой железной кровлей. У печной трубы темнела полоса, часть которой вдруг шевельнулась.

Ерёма упёр приклад в плечо, прицелился.

Тень чиркнула спичкой, огонёк на мгновение осветил пальцы, рукав и нижнюю половину лица врага, который поднёс пламя к шнуру. Ерёма выстрелил раньше, чем фитиль успел загореться.

Бабах!

Ночь содрогнулась от грохота.

Тень дёрнулась, повалилась на кровлю и больше не шевельнулась. Спичка вылетела из пальцев, прокатилась по железу и погасла. Возле трупа остались лежать четыре динамитных патрона, стянутые бечёвкой. Из одного торчал короткий бикфордов шнур.

Выстрел поднял весь караул. Дверь сторожки распахнулась, на крыльцо выскочили двое охранников, один с ружьём, другой с фонарём. Савватеев, заканчивавший обход возле конторы, вскинул голову к крыше склада. Буран и Гром остановились посреди двора и одновременно повернулись на звук.

Пока все смотрели туда, откуда грянул выстрел, над забором с противоположной стороны взметнулась рука. Она сразу исчезла, но вторая связка уже летела во двор.

Ерёма заметил движение краем глаза.

- У мастерской! Динамит! - закричал он.

Савватеев резко обернулся. Псы сорвались к забору, охранник с ружьём бросился следом.

Связка ударилась о камни возле стены механической мастерской.

Фитиль продолжал гореть, съедая последние вершки.

Глава 10

Интерлюдия

Фитиль догорал.

Савватеев добежал до связки в три шага, подхватил её за бечёвку и швырнул на середину двора, подальше от стены.

- Ложись!

Динамит ударился о булыжник, подскочил и замер посреди двора. Савватеев рванул прочь, но не успел укрыться. Взрыв вырвал булыжники из мощения, взметнул песок и щебень. Камни застучали по крыше, посыпались стёкла. Воздушная волна ударила Савватеева в спину и вдавила в стену. Некоторое время он не слышал ничего, кроме звона в ушах.

Потом вернулись остальные звуки. Орали сторожа, заходились лаем собаки с соседних дворов, где-то истошно ревел ребёнок. Ерёма что-то кричал с крыши склада, но слов было не разобрать.

Савватеев поднялся на колени и провёл ладонью по лицу. Пальцы оказались в крови, осколок стекла рассёк кожу возле виска. Он чувствовал боль на спине и боку. Впрочем, руки-ноги слушались, значит, остальное могло и подождать.

Посреди двора зияла выбоина. Несколько булыжников вырвало из мощения, в конторе и ближайшей мастерской не осталось целых окон, но стены устояли.

Буран и Гром лежали возле ворот, прижавшись к земле. Буран поднялся первым, мотнул головой и повернулся к дальнему забору, где перед взрывом шумел первый человек.

- Ко мне!

Псы подбежали. У Грома подгибались лапы. Савватеев присел и провёл ладонями по их шеям и бокам, проверяя, нет ли ран.

- Фёдор, останешься во дворе. Никого не впускать и не выпускать, к выбоине не подходить, в мастерскую не соваться. Семён, бери револьвер и за мной.

- А тот, на крыше?

- Думаю, Ерёма его обезвредил.

Фёдор побежал к воротам. Семён, оглушённый не меньше собак, двинулся следом. За калиткой Савватеев подвёл псов к тому месту, где стоял человек, бросивший во двор первый свёрток. Земля под забором была смята сапогами, на верхней доске темнела свежая царапина, а на расщеплённом краю застрял клочок тёмной ткани, вырванный, должно быть, из штанины.

Обследовали и место, откуда прилетела связка динамитных патронов. Буран опустил морду к камням, шумно втянул воздух и зачихал. Гром сунулся следом, но Савватеев успел ухватить его за ошейник.

В щелях мощёного проезда темнел рассыпанный порошок. Савватеев растёр щепоть между пальцами, поднёс к лицу и почувствовал, как защипало в носу. Это был перец. Значит, тот, кто бросил динамит, заранее подумал о собаках. Первый положился на приманку: рассчитывал, что псы остановятся возле свёртка и за ним не пойдут. Второй чужой уловке не доверился и позаботился о себе сам. Предусмотрительный ирод.

Перец не уничтожал запах, но совать в него собачьи носы Савватеев не собирался, особенно после взрыва. К тому же беглец не оставил ни одной вещи, по которой можно было бы выделить его запах среди множества других. Поэтому он отвёл собак обратно к дальнему забору. Оба пса обнюхали примятую землю и обрывок ткани.

- Ищи!

Псы рванули вперёд.

Савватеев и Семён едва поспевали. След вёл узким переулком, огибал заводскую стену и пересекал пустую улицу. На мостовой Буран сбавил ход, несколько раз вернулся назад, описывая дугу. Гром отошёл к канаве, втянул воздух и свернул за угол доходного дома. У водосточной трубы нашёлся отпечаток ботинка, возле поленницы валялась сбитая щепка. Перед аркой Савватеев придержал Семёна за плечо.

- Стрелять, если пойдёт на нас. Не раньше.

За аркой открылся тесный двор, заставленный телегами и дровяными ящиками. Слева темнел проход на соседнюю улицу. Буран пересёк двор и вдруг повернул к сараям, а Гром пригнулся и исчез между штабелями досок.

Крак!

Смачно хрустнуло дерево и из-за сарая пулей выскочил мужчина, бросился к арке, но успел пробежать всего несколько шагов. Буран протаранил его в бок, сбил и тут же отскочил. Мужик перекатился и выхватил нож.

Гром подобрался к нему со спины и взял его за рукав, ткань затрещала, нож звякнул о камни.

- Держать! Не рвать!

Мужчина попытался встать, но Буран навалился ему на грудь и оскалился перед самым лицом. Беглец испуганно замер, прекратив сопротивление. Савватеев наступил на нож и отшвырнул его в сторону, затем ухватил задержанного за ворот и перевернул на живот. Семён стянул пленнику запястья ремнём.

- Кто послал?

- Не понимаю, о чём толкуете, - прохрипел в ответ тот.

Лицо у задержанного оказалось молодым, простоватым, с редкой светлой бородой. Савватеев обшарил его карманы. Деньги, спички, мятый носовой платок и более ничего. Поднял руки задержанного к свету, льющемуся из окна дворницкой. На правом обшлаге белел мелкий порошок, от пальцев пахло сырым мясом.

- Чем собак угощал?

Тот поглядел на пленителя исподлобья и промолчал. Издалека донёсся полицейский свисток. Взрыв поднял на ноги всю округу.

Обратно шли минут десять. Возле ворот уже толпились городовые и разбуженные жильцы соседних домов. Фёдор никого во двор не пустил и теперь спорил с околоточным надзирателем.

Ерёма спустился с крыши склада. Берданку он держал в правой руке, стволом вниз.

- Живы?

- Как видишь.

- Я про собак, - хмыкнул Ерёма, - ты как кошка, девять жизней, - добавил он, фыркнув в усы.

Гром подошёл к охотнику и ткнулся носом в ладонь.

- Псы целы. И смогли взять одного, - отозвался Ефим Прохорович.

Ерёма оглядел связанного.

- Интересно, однако.

- Весьма.

Пока Савватеев объяснялся с околоточным, один из сторожей принёс холстину, переброшенную во двор первым человеком. Свёрток развернули на камнях. Внутри лежали куски сырой говядины, обсыпанные белым порошком.

- Для собак приготовили, - Савватеев присел рядом, не касаясь мяса.

- Отчего же не взяли? - удивился городовой.

- Мои псы чужого без команды не берут.

Городовой уважительно и с опаской покосился на собак, лежавших возле задержанного и не спускавших с него жёлтых жутких в свете луны и фонарей глаз.

Мастерская уцелела, один нападавший лежал мёртвым на соседней крыше, второго связали. А вот третий смог уйти.

Савватеев поднял голову, осмотрел крыши, оконные проёмы и тут взглядом зацепился за несоответствие: верхнее окно механической, в которой каждый вечер оставляли щель в два пальца для воздуха, сейчас было распахнуто настежь.

Резко повернувшись к своим людям, отправил двоих за Александрой Николаевной и Костовичем.

***

Я проснулась от стука в дверь.

- Александра Николаевна!

В голосе Моти было столько тревоги, что сон как рукой сняло. Я быстро села в кровати и откликнулась:

- Входи.

Няня появилась со свечой в руке, на халат накинут широкий платок.

- Охранник с завода приехал, говорит, срочно.

- Сказал, что случилось?

- Мне не сказал, но Макару вроде как уже докладывает, - отозвалась она. - Они оба ждут тебя в кабинете.

- Помоги одеться, - попросила я, вставая.

Мы управились за несколько минут. Я выбрала первое попавшееся платье, волосы собрала и заколола шпильками. Мотя затянула на мне ботинки и накинула сверху пальто.

Макар и Фёдор ждали в кабинете, по лицу Еникеева стало ясно - новости неприятные.

- Динамит бросили к стене мастерской, но Савватеев успел откинуть его в сторону, - сообщил Макар, не дожидаясь вопроса.

- С ним всё в порядке? - стараясь не показать, как мне поплохело, спросила я.

- Да. Рассекло висок. Собаки целы.

- Остальные?

- Ерёма застрелил человека, который собирался поджечь другую связку на соседней крыше. Второго взяли живым. Был и третий, но он ушёл.

- Фёдор, расскажи всё с самого начала, - посмотрела я на охранника и села на ближайший стул.

Через десять минут мужчина смолк. В воцарившейся тишине я пыталась сложить услышанное в общую картину, но пока получалось плохо, мысли разбегались, руки предательски подрагивали.

- Костовичу сообщили?

- Послали за ним. И на Знаменскую тоже.

- Едем, - решительно подскочила я и шагнула к двери.

Мотя тут же загородила дорогу.

- Ночью, на завод, где динамит взрывали?

- Да, няня, именно туда.

- Тогда возьмите и меня.

- Нет, следи за домом. Сходи, пожалуйста, и разбуди Михаила Константиновича, он поедет со мной.

Ей мой ответ не понравился, но спорить она не стала.

Дядя вышел к нам через семь минут, в жилете поверх ночной рубашки и с сюртуком в руке. Галстук он завязывал уже на лестнице.

- Кого убили? - спросил он вместо приветствия.

- Из наших никого.

- Уже неплохо, - Михаил остановился на нижней ступени и посмотрел на Макара. - Еникеев, оружие при тебе?

- При мне.

- Тогда поехали.

Ангару с собой я брать не стала.

Улицы были пустынны. Экипаж выехал на Невский, у Знаменской площади свернул на Лиговскую и покатил к Обводному каналу. На востоке появилась серая полоса, фонари ещё горели. Макар сидел напротив и упирался ладонями в колени. Фёдор устроился рядом с возницей. Дядя отобрал у меня перчатки, которые я успела скрутить в жгут, положил их подле себя, и, посмотрев на Еникеева, спросил:

- Теперь по порядку. Что сгорело?

- Ничего не сгорело, бросили динамит во двор, Савватеев успел отшвырнуть его в центр двора. Стёкла выбило, землю разворотило.

- Стёкла вставим, яму закроем, - дядя помолчал, глядя на проносящиеся мимо тёмные витрины Лиговки.

Возле Обводного нас обогнал пожарный обоз, который вскоре свернул в другую сторону. Дядя проводил его задумчивым взглядом.

- Задержанный что-нибудь сказал? - снова посмотрев на Макара, уточнил он.

- Назвался Иваном Петровым.

- Изобретательно.

- Бумаг при нём нет, мелочь в карманах, да нож со спичками.

- На человека с рубцом с той карточки похож?

- Савватеев говорит, что сходства нет.

Возле завода стояли полицейские экипажи. За воротами собрались городовые, сторожа и рабочие из ближних домов, поднятые грохотом. Домой никто не расходился. Пахло сырой землёй и гарью. Посреди двора темнела внушительная выбоина, камни знатно разбросало.

Савватеев сидел на перевёрнутом ящике, пока фельдшер перевязывал ему висок. Буран и Гром лежали у его ног и подняли головы, едва я вошла.

- Хотел бы сказать, доброй ночи, Александра Николаевна, Михаил Константинович, но, увы, оно не совсем такое, - проворчал он вместо приветствия.

- Как вы? – спросила я, подходя ближе.

- Терпимо, - криво улыбнулся он. - Рассечение и синяки на спине, ерунда.

Я присела перед собаками. Буран позволил погладить себя по шее, Гром обнюхал подол моего платья.

- След подрывника не нашли?

- Нет. Он обсыпал мостовую перцем. Зато взяли другого. Догнали его, куртку ему порвали и руку прикусили.

Савватеев поднялся с ящика, придержавшись за стену, и кивнул на механическую мастерскую:

- Огнеслав Степанович уже там, - не успел он договорить, как из дверей показался взлохмаченный Костович.

- Александра Николаевна, мотор не тронут. Камни выбили окно, посекли верстак. Пойдёмте, покажу, - махнул он мне рукой.

Я вошла внутрь. Под ногами хрустело стекло. Один обломок пробил наружную обшивку и застрял в деревянной стойке, ещё несколько помельче изрубили дверь. Если бы Савватеев не отбросил динамит, боюсь представить, что стало бы с мастерской. Чертёжный шкаф выглядел относительно целым.

- Гляньте, - Костович кивком указал на скважину в дверце шкафа. Возле неё, на лаке, остались две короткие явно свежие царапины. - Давайте проверим, все ли бумаги на месте, - добавил он, снял с жилетной цепочки ключ, вставил в скважину и повернул. Замок щёлкнул и дверца открылась.

Костович вынул документы и начал перебирать свёрнутые листы. Каждый был перевязан лентой и снабжён номером. Мужчина дошёл до конца, вернулся к началу и пересчитал заново. Лицо у него слегка побледнело.

- Семнадцатого нет.

- Что на нём было?

- Испаритель. Сечения, размеры каналов, перегородки. - Он положил ладонь на край ящика и замолчал.

В воцарившейся тишине было слышно, как во дворе околоточный диктует что-то писарю. А потом Огнеслав Степанович вдруг с облегчением выдохнул и коротко, зло рассмеялся.

- Это нехорошо, конечно, но всё же им сегодня не повезло.

- Объяснитесь, - я подняла упавший стул и села на него.

- Семнадцатый - это мартовский вариант. Я его чертил, когда пробовал вести пары через две перегородки. На тёплом воздухе испарение шло, а в мороз проваливалось, мотор глох на третьей минуте. Я тот вариант бросил и переделал всё заново.

- А новый где?

- Дома, Александра Николаевна. Финальный чертёж я в этом шкафу не держу. Да и никогда не держал. Тут рабочие варианты и отвергнутые, а чистовик у меня в квартире, в комоде под бельём.

Вор знал номер листа. Знал, в каком шкафу тот лежит и как открыть замок. Не знал он единственного - привычек старого изобретателя прятать ценное под матрас. От этой мысли я не сдержала смешок. А после вовсе рассмеялась, аж слёзы из глаз брызнули.