Личная цель

– Второй. На галерке, упал в цех, – снова отчетливо прозвучало в ухе. Путь был расчищен.

Мы ворвались внутрь подобно двум теням. В свете пляшущих от горящей изоляции языков пламени метались фигуры. В центре, на коленях, с пистолетом у виска, сидел Скальд. Охранник занес над ним руку с кастетом.

Третий выстрел Ворона был ювелирным. Пуля вошла точно в дельтовидную мышцу вооруженной руки охранника. Мужчина с криком рухнул на бок.

– Периметр чист. Берите и уходите, – донеслось сверху.

Я рванулся вперед, подхватил под руку Скальда – он был мокрый от пота и дрожал мелкой дрожью. Артём прикрывал отход, контролируя пространство короткими, профессиональными взглядами. Мы вырвались из цеха и рванули к точке эвакуации – заброшенному тепловому тоннелю.

– Пошли! – прошипел Артём, уже срываясь с места. Его лицо было искажено не яростью, а холодной, расчетливой целеустремленностью.

Мы двигались как единый механизм: тени в проемах, короткие перебежки от укрытия к укрытию, мгновенная немой оценка обстановки. Скальд, собрав волю в кулак, бежал между нами, его дыхание было хриплым, но ровным.

Через двадцать минут, уже в движущемся по проселочной дороге микроавтобусе, пришло осознание. Мы дышали, как загнанные звери. Скальд, завернутый в термоодеяло, молча смотрел в одну точку, его тело все еще вздрагивало. Артём, стиснув зубы, накладывал давящую повязку на предплечье – один из охранников успел выпустить очередь, и пуля прошла навылет, оставив аккуратные входное и выходное отверстия.

– Идиоты! Безмозглые, безбашенные кретины! – в наушниках орала Вера, ее голос впервые за все годы сотрудничества сорвался на визг. – Вы могли всех нас положить! Существует же протокол! Алгоритм!

– Заткнись, Сова, – хрипло, но беззлобно прервал ее Артём. – Мы своего не бросаем. Точка.

Я откинулся на сиденье, закрыв глаза. Адреналин отступал, оставляя после себя ватную пустоту и костную усталость. И снова – тихая, но назойливая вибрация в кармане.

Я вытащил телефон. Одно новое сообщение.

Мая: Все в порядке? Понимаю, что вы можете быть заняты, просто хотела бы знать.

Она написала. Сквозь всю эту грязь, кровь, пороховую гарь и страх ее слова были как глоток чистого, холодного воздуха из другого, нормального мира. Я посмотрел на свои руки. Они были в ссадинах, въевшейся грязи и засохшей крови Артёма. Я был весь в этом – в пыли, в запахе опасности и лжи. А она там, в своем светлом и понятном мире, просто беспокоилась. Я не мог ответить. Не сейчас. Не таким, каким был в эту секунду. Я просто зажал телефон в ладони, чувствуя его гладкий, холодный корпус как единственный талисман, связывающий меня с чем– то человеческим и добрым.

Артём, заметив мой взгляд, хмыкнул, прижимая бинт:

– Написала?

Я кивнул.

– Отвечай. Что все ок, работа рутинная, задержались, скоро будешь. Стандартная легенда. Ложь во спасение, братан.

Он был прав. Она не должна была знать. Никогда. Это был мой крест. Моя броня. И мое одиночество.

Я закрыл глаза, все еще сжимая телефон в руке. Операция была завершена. Скальд был спасен. Задание, пусть и с жутким скрипом, выполнено.

Но самая сложная часть только начиналась. Мне предстояло вернуться. К ней. Смотреть ей в глаза. И снова начинать лгать. И с каждым разом эта ложь будет становиться все тяжелее и все больнее отзываться где–то глубоко внутри.

Ночь с 14 на 15 сентября.

Дверь внедорожника захлопнулась, отсекая меня от того мира, где всего минуту назад я был просто мужчиной, проводившим девушку после свидания. Воздух в салоне пах дезинфекцией, холодным кофе и немым напряжением.

– Рассказывай, – бросил я, пристегиваясь.

Машина уже неслась по ночному городу. Проблесковые маячки, заливая асфальт синим, рассекали темноту, но скорость держалась на грани разрешенной – лишнее внимание нам было ни к чему.

Артём, оторвавшись от планшета, посмотрел на меня с редкой для него беспримесной серьезностью.

– Скальд. Вышел на связь в обход каналов. Паника в голосе. На объекте «Зеро» в Н–ске завтра в полночь – сделка. «Обсидиан» выставляет живого носителя.

Я почувствовал, как холодная волна пробежала по спине. «Носитель» – на нашем жаргоне означало либо ученого, либо инженера– конструктора, в чьей голове хранились критически важные данные: формулы, схемы, алгоритмы. Чаще – последнего представителя закрытого учреждения, которого пытались вывезти за рубеж.

– Почему через Скальда? Канал «Совы» провален?

– Вычислен и заглушен, – кивнул Артём. – «Обсидиан» провел зачистку. Скальд смог выскользнуть, вышел на прямой контакт. Говорит, пахнет жареным. Если не влезем сейчас – «носителя» погрузят в «грузовик» и увезут в неизвестном направлении. Навсегда.

Машина резко свернула на территорию закрытого ангара. Внутри царила лихорадочная, но отточенная суета. Техники в комбинезонах готовили к срочному вылету турбовинтовой самолет. И именно там я увидел Веру.

Она стояла перед стендом с мониторами, ее пальцы порхали по клавиатуре, а на лице застыла маска ледяной концентрации. Вера – наш техногений, мозговой центр. Худая, всегда в черном, с пронзительным взглядом зеленых глаз, она была нервной системой любой операции.

– Марк, – кивнула она мне, не отрываясь от экрана. – Легенда готова. Документы, маршруты, биографии – все залито в нужные базы. Ты – Михаил Сомов, старший инженер «РосТеплоСнаба» приехал с командой для срочного аудита котельной. Артём – твой подчиненный. Ворон… – она бросила взгляд на молчаливого снайпера, уже проверяющего кофр, – Ворон будет вашими глазами и тихой гарантией.

Она протянула мне планшет со схемами завода «Зеро» – бывшего машиностроительного гиганта, ныне пристанища теневых сделок.

– Спасибо, Сова.

– Не благодари, – ее голос был сух, как спиртовая салфетка. – Верните носителя и Скальда. Он хороший малый. И ценный. – Она на секунду подняла на меня взгляд, и в ее обычно непроницаемых глазах мелькнула трещина – редкая тень личного беспокойства.

Через сорок минут мы были в воздухе. Я пытался вытеснить из головы образ Маи. Нужно было тонуть в деталях задания, но он всплывал снова, как назойвая мелодия.

– Отключайся, братан, – сказал Артём, угадав мое состояние. – Она переживет. А если не переживет – значит, не твоя. Сейчас мы нужны здесь. На все сто.

– Легко сказать.

– Видел, как ты на нее смотришь. Будто в первый раз. Мило. Но сейчас, – он ткнул пальцем в планшет с тепловой картой завода, – соберись. Там, внизу, зависит слишком многое. Наш человек и тот, кого он прикрывал.

Он был прав. Артём, этот вечный шутник и бабник, в работе преображался. Он становился скалой – надежной, безэмоциональной и смертоносно эффективной.

Мы приземлились в Н–ске под утро, на заброшенном аэродроме. Ржавый микроавтобус, конспиративная квартира в спальном районе – стандартный набор: потертый ковер, мебель из линолеума и прошлого века, и идеально замаскированная под бытовой хлам техника наблюдения.

Работа закипела молчаливо и быстро. Пока Вера дистанционно взламывала городские камеры и сливала данные со спутников, Ворон, не говоря ни слова, взял свой кофр и растворился в утреннем тумане. Артём раскладывал и собирал оружие с механической точностью часовщика. Я вбивал в память карту местности, ища точки для скрытного наблюдения и, хотя бы три разных пути отхода.

Через два часа Ворон вернулся. Он разложил на столе от руки начерченную схему завода и ткнул длинным, жилистым пальцем в крышу самого высокого здания – бывшей водонапорной башни.

– Здесь. Полный обзор главного цеха. Два входа, три окна. Подходы чистые.

Больше ему говорить было не нужно. Он нашел свою позицию.

Ночь настала слишком быстро.

Мы замерли в полуразрушенном цеху напротив цели. Воздух был ледяным, пропахшим остывшим металлом, машинным маслом и крысиным пометом. В наушниках царила тишина – Ворон не выходил на связь без крайней нужды. Мы знали, что он там, наверху, в своей стихии, и перекрестье его прицела уже накрыло территорию.

– Скальд на месте. Группа «Обсидиана» подъезжает, трое на «гелендвагене», – доложила Вера. И вдруг ее голос, всегда ровный, сорвался на полтона выше. – Стой... Это не...

– Сова, что там? – тихо спросил я, чувствуя, как сжимается желудок.

– Марк... Никакого «носителя» нет. Перехватываю их внутренние переговоры. Это ловушка. Скальда вычислили. Его и продают. «Бывший агент, живой, для допроса». Идут торги.

Тишина в наушниках стала звенящей. Я встретился взглядом с Артёмом. Его лицо превратилось в бесстрастную каменную маску, но в глазах бушевал тот же холодный ад.

– Сова, подтверди! – его голос прозвучал низко и опасно, как скрежет металла.

– Подтверждаю, – голос Веры снова стал механическим, но в нем слышалась сдавленная ярость. – Идет аукцион в режиме реального времени. У вас есть три минуты на принятие решения. Протокол пятой категории предписывает отступление. Цель скомпрометирована.

Протокол. Правила. Они кричали «уходить». Вход в заведомую ловушку – профессиональное самоубийство. Я посмотрел на Артёма. Он уже смотрел на меня. Без слов. Вопросов не было. Мы не могли уйти. Не из–за приказа или долга. А потому что в том цеху был наш. Человек, который два года жил в аду, и которому мы дали слово.

– Ворон. Ты в эфире?

В наушниках послышался легкий, почти призрачный шум дыхания.

– В эфире. Вижу четырех вокруг цели. Еще трое у восточного входа, за пригорком. Жду команды.

– Сова, готовь «шум». Ворон, прикрываешь. Артём, пошли.

Вера выругалась шепотом, но ее пальцы уже застучали по клавиатуре с бешеной скоростью. Через десять секунд на противоположном конце заводской территории раздался оглушительный, сухой взрыв трансформаторной будки, и все прожектора погасли, погрузив территорию в густую тьму, нарушаемую лишь языками пламени. Почти сразу в наушниках раздался приглушенный, аккуратный хлопок выстрела Ворона с глушителем.

– Первый. У восточного входа. Упал в кусты.

Сердце колотилось где–то в горле, адреналин застилал зрение кислотным туманом. Но поверх этого животного ужаса и ярости, яркой, болезненной вспышкой, вспыхнул другой образ. Мая. В своем нежно–синем платье, с недоуменным взглядом у кинотеатра. Прямо сейчас, пока мой мир взрывался и рушился, она, прислала сообщение. И эта мысль была одновременно невыносимой и дающей какую–то дикую, иррациональную силу. Я должен был выжить. Чтобы иметь право, когда– нибудь рассказать ей правду. Или чтобы продолжать лгать, глядя в ее глаза. От этой мысли становилось еще больнее.

– Второй. На галерке, упал в цех, – снова отчетливо прозвучало в ухе. Путь был расчищен.

Мы ворвались внутрь подобно двум теням. В свете пляшущих от горящей изоляции языков пламени метались фигуры. В центре, на коленях, с пистолетом у виска, сидел Скальд. Охранник занес над ним руку с кастетом.

Третий выстрел Ворона был ювелирным. Пуля вошла точно в дельтовидную мышцу вооруженной руки охранника. Мужчина с криком рухнул на бок.

– Периметр чист. Берите и уходите, – донеслось сверху.

Я рванулся вперед, подхватил под руку Скальда – он был мокрый от пота и дрожал мелкой дрожью. Артём прикрывал отход, контролируя пространство короткими, профессиональными взглядами. Мы вырвались из цеха и рванули к точке эвакуации – заброшенному тепловому тоннелю.

– Пошли! – прошипел Артём, уже срываясь с места. Его лицо было искажено не яростью, а холодной, расчетливой целеустремленностью.

Мы двигались как единый механизм: тени в проемах, короткие перебежки от укрытия к укрытию, мгновенная немой оценка обстановки. Скальд, собрав волю в кулак, бежал между нами, его дыхание было хриплым, но ровным.

Через двадцать минут, уже в движущемся по проселочной дороге микроавтобусе, пришло осознание. Мы дышали, как загнанные звери. Скальд, завернутый в термоодеяло, молча смотрел в одну точку, его тело все еще вздрагивало. Артём, стиснув зубы, накладывал давящую повязку на предплечье – один из охранников успел выпустить очередь, и пуля прошла навылет, оставив аккуратные входное и выходное отверстия.

– Идиоты! Безмозглые, безбашенные кретины! – в наушниках орала Вера, ее голос впервые за все годы сотрудничества сорвался на визг. – Вы могли всех нас положить! Существует же протокол! Алгоритм!

– Заткнись, Сова, – хрипло, но беззлобно прервал ее Артём. – Мы своего не бросаем. Точка.

Я откинулся на сиденье, закрыв глаза. Адреналин отступал, оставляя после себя ватную пустоту и костную усталость. И снова – тихая, но назойливая вибрация в кармане.

Я вытащил телефон. Одно новое сообщение.

Мая: Все в порядке? Понимаю, что вы можете быть заняты, просто хотела бы знать.

Она написала. Сквозь всю эту грязь, кровь, пороховую гарь и страх ее слова были как глоток чистого, холодного воздуха из другого, нормального мира. Я посмотрел на свои руки. Они были в ссадинах, въевшейся грязи и засохшей крови Артёма. Я был весь в этом – в пыли, в запахе опасности и лжи. А она там, в своем светлом и понятном мире, просто беспокоилась. Я не мог ответить. Не сейчас. Не таким, каким был в эту секунду. Я просто зажал телефон в ладони, чувствуя его гладкий, холодный корпус как единственный талисман, связывающий меня с чем– то человеческим и добрым.

Артём, заметив мой взгляд, хмыкнул, прижимая бинт:

– Написала?

Я кивнул.

– Отвечай. Что все ок, работа рутинная, задержались, скоро будешь. Стандартная легенда. Ложь во спасение, братан.

Он был прав. Она не должна была знать. Никогда. Это был мой крест. Моя броня. И мое одиночество.

Я закрыл глаза, все еще сжимая телефон в руке. Операция была завершена. Скальд был спасен. Задание, пусть и с жутким скрипом, выполнено.

Но самая сложная часть только начиналась. Мне предстояло вернуться. К ней. Смотреть ей в глаза. И снова начинать лгать. И с каждым разом эта ложь будет становиться все тяжелее и все больнее отзываться где–то глубоко внутри.

Мая

13.09

Дверь подъезда захлопнулась, отсекая меня от него и от того непонятного, срочного мира, в который он исчезал. Я прислонилась спиной к холодному металлу, пытаясь отдышаться. В горле стоял ком, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Его слова повисли в воздухе ледяным приговором: «Мне нужно уехать. Срочно».

И всё же... сквозь обиду и непонимание пробивалось что–то ещё. Я закрыла глаза, и передо мной снова всплыл его растерянный взгляд, его тихий, хриплый голос: «Мне очень жаль».

Поднимаясь по лестнице, я ловила себя на мысли: несмотря на весь этот хаос, я ни на секунду не пожалела, что пошла сегодня с ним. Это было моё первое настоящее свидание – не прогулка с другом, как с Мишей, а встреча с мужчиной, чей взгляд заставлял кровь приливать к щекам, который слушал, затаив дыхание, и чьё случайное прикосновение отзывалось током по коже. Это было страшно, непредсказуемо и... по–настоящему. Впервые я чувствовала себя не просто студенткой Маей, а женщиной.

Воскресенье. Утро 14.09

Утро было серым и тихим. Дождь барабанил по стеклу, создавая уютный фон для ленивого пробуждения.

Я лежала в кровати, глядя в потолок, и заставляла себя не тянуться к телефону. Получалось плохо. Рука сама тянулась к тумбочке, пальцы касались холодного корпуса, экран загорался... и гас. Пустота.

Он не написал.

Я вздохнула, отложила телефон и уставилась в потолок. Мысленно прокручивала вчерашний вечер, его слова, его взгляд. А потом заставила себя встать. Жизнь продолжается. Даже если он молчит.

На кухне мама уже хлопотала у плиты, папа читал газету за столом. Пахло блинами и кофе.

– Проснулась, соня? – улыбнулась мама. – Садись завтракать.

Я села, взяла блинчик, намазала сгущёнкой. Обычные, простые вещи. Они успокаивали.

После завтрака достала учебники. Экзамены никто не отменял, даже если у тебя разрывается сердце. Я заставила себя читать, конспектировать, вникать. Сначала было трудно – мысли то и дело улетали в неизвестном направлении, к нему. Но постепенно текст захватил, логика психологических теорий затянула в свою стройную систему.

«Избегающий тип привязанности характеризуется страхом близости, дистанцированием в моменты эмоционального сближения...»

Я усмехнулась. Иронично.

Днём помогла маме с уборкой, потом сходила в магазин за продуктами. Вечером читала книгу – обычный детектив, без сложных смыслов. Просто чтобы отвлечься.

Перед сном, уже в кровати, я снова взяла телефон. Набрала короткое сообщение, стараясь звучать не навязливо, а просто по–человечески:

Мая: Всё в порядке? Понимаю, что вы можете быть заняты, просто хотела бы знать.

Отправила и положила телефон экраном вниз.

Ночь с воскресенья на понедельник 14.09–15.09

Я проснулась среди ночи от собственного беспокойства. Тишина в квартире была гнетущей. На часах – 02:17.

Я потянулась к телефону. Ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Только моё вчерашнее сообщение, одинокое и безответное.

Что–то холодное сжалось под ложечкой. Может, он ранен? В беде? А может, ему просто всё равно, и его «сожаление» было лишь красивой ложью?

Я закусила губу, заставляя себя отогнать панические мысли. Вдох–выдох. Я психолог или кто? Надо уметь справляться с тревогой.

Но сон уже бежал от меня. Я ворочалась, прислушиваясь к мнимой вибрации, которая так и не прозвучала.

Понедельник. Университет 15.09

Утро встретило меня серым небом и тяжёлой головой. На лекцию по клинической психологии я шла как в тумане.

Тема была сложная и увлекательная – «Психопатология повседневной жизни: защитные механизмы психики». Профессор Васильев, ходячая энциклопедия в поношенном пиджаке, разбирал кейс пациента с выраженным компульсивным контролем и избегающим типом привязанности.

– Обратите внимание, – его голос, монотонный и проникающий, заполнил аудиторию. – Пациент бессознательно саботирует любые близкие отношения в момент их потенциального развития. Увольняется с работы перед повышением, разрывает помолвку за неделю до свадьбы. Почему? Потому что глубинное ядро его личности сформировано страхом. Страхом уязвимости, страхом быть покинутым, страхом, что его истинное «я» будет отвергнуто. Работа, долг, миссия – лишь социально приемлемые ширмы, за которые удобно спрятаться.

Я замерла, забыв дышать. Сухие академические термины били точно в цель, как будто профессор описывал не абстрактного пациента, а конкретного мужчину с напряжёнными плечами и испуганными глазами.

Он не просто исчезает. Он бежит. Не от меня. От самого себя.

Эта мысль была одновременно леденящей и странно успокаивающей. Значит, дело не во мне. Значит, его отстранённость – это симптом, а не диагноз наших отношений.

После пары в коридоре было оживлённо. Я заметила Мишу и Марину у окна – они стояли близко друг к другу, и Миша что–то тихо говорил ей, склонив голову. Марина слушала, и на её лице была такая мягкая, счастливая улыбка, что я невольно улыбнулась сама.

Алёна, стоявшая рядом со мной, тоже заметила их.

– О, смотри–ка, – она толкнула меня локтем. – Голубки воркуют. Похоже, у них всё серьёзно.

– Похоже, – согласилась я.

– Ну, хоть у кого–то личная жизнь налаживается, – хмыкнула Алёна и вдруг крикнула в их сторону: – Эй, Миш, а слабо при всех признаться? Или только на ушко можно?

Миша обернулся, смутился, но Марина рассмеялась и махнула нам рукой. Алёна довольно улыбнулась и потащила меня дальше.

– Не дай бог обнаглеют от счастья, – прокомментировала она. – Надо иногда опускать их с небес на землю.

Я только покачала головой. Алёна есть Алёна.

Вторник. Вечер 16.09

День тянулся медленно. Я сидела над конспектами, пыталась вникнуть в тему, но мысли разбегались. Телефон лежал рядом, молчал.

К десяти вечера я уже перестала надеяться. Собралась ложиться спать, когда экран вдруг вспыхнул.

Марк: Мая, привет. Я вернулся. Прости за срочный выезд.

Я смотрела на экран, чувствуя, как внутри разливается тепло. Два с половиной дня ожидания, тревоги, сомнений – и вот он. Жив. Вернулся. Написал.

Я тут же ответила, стараясь, чтобы тон был таким же сдержанным

Я : Хорошо, что написали. Я волновалась.

Я не стала спрашивать «где ты был?» или «что случилось?». Я дала ему понять, что принимаю его правила. Пока. Но главное – он вышел на связь. В этих двух коротких сообщениях родилось наше первое, хрупкое, но настоящее соглашение.

Среда 17.09

Вечером среды Алёна влетела ко мне, как ураган, – без стука, с громоздким рюкзаком за спиной и пачкой мятых распечаток в руках.

– Спасай! – объявила она, сбрасывая куртку на первый попавшийся стул. – У меня в голове полный винегрет из Фрейда, Юнга и этого твоего Адлера с его «стремлением к превосходству». Если я еще раз перепутаю, где у Фрейда «катарсис», а где у Юнга «индивидуация», Кузнецова меня живьём похоронит под гипсовым бюстом основателя психоанализа.

Мы устроились на полу в моей комнате, разложив вокруг себя ворох конспектов. Я с почти физическим наслаждением погрузилась в стройный, структурированный мир психологических теорий. Здесь всё подчинялось логике, всё можно было объяснить, классифицировать, разложить по полочкам.

– Ладно, поехали, – Алёна с решительным видом ткнула пальцем в свои неразборчивые записи. – Объясняй мне, как младенцу, про основные механизмы психологической защиты.

Я вздохнула и начала объяснять. Сначала про отрицание, потом про рационализацию, потом про проекцию.

– ...и, наконец, интеллектуализация, – закончила я. – Когда человек прячется от эмоций за умными терминами и логическими построениями.

Алёна внимательно посмотрела на меня.

– Май... а ты себя хорошо чувствуешь? – спросила она без обычной иронии. – Ты вся... будто натянутая струна. Это всё из–за учёбы?

– Да нет, просто устала, – я постаралась улыбнуться. – Да и Миша с Мариной меня сегодня порадовали. Выглядели такими счастливыми.

– О, это да! – Алёна оживилась. – Я так за них рада! Столько лет вокруг да около ходили, наконец–то решились. А Маринка сегодня такая сияющая была – прямо не нарадуется.

– А ты как? – спросила я, чтобы сменить тему. – С Денисом всё хорошо?

– Всё путём, – она пожала плечами, но в голосе не было прежнего энтузиазма. – Встречаемся, гуляем, обсуждаем будущее. Всё чинно, благородно, как у взрослых людей.

– А что не так?

– Да всё так, – Алёна вздохнула. – Просто... скучно, наверное. Нет того огня, понимаешь? Того, чтобы сердце замирало. Может, я романтизирую, а может...

Она не договорила, но я поняла. Мы сидели молча, каждая думала о своём.

– Ладно, – Алёна хлопнула в ладоши. – Хватит философствовать. Давай лучше завтра после пар завалим в то кафе, где круассаны с миндалём? Я угощаю. А то мы совсем заучились.

– Давай, – улыбнулась я. – С удовольствием.

Мы ещё немного поболтали об учёбе, о том, что Игнатьев задал слишком много, о том, что Миша с Мариной наверняка скоро объявят о чём–то серьёзном.

Алёна

Дома меня ждала пустая квартира. Родители снова задержались на работе. Я скинула куртку и плюхнулась на диван, глядя в потолок.

Тишина была оглушительной.

Я взяла телефон. Денис прислал очередное фото своих новых носков – на этот раз с Человеком–пауком. «Оцени эстетику!» – гласила подпись.

Я отправила в ответ смешной стикер, но внутри было пусто.

Иногда мне казалось, что я ищу в парнях не любовь, а просто способ заполнить эту тишину. Чтобы кто–то был рядом. Чтобы не чувствовать себя одной в этой огромной квартире, где родители появляются только затем, чтобы оставить деньги на холодильнике и очередные инструкции.

Родители... Они обеспечивали меня всем, кроме своего присутствия. Их карьера всегда была на первом месте. Сначала я злилась, потом смирилась, а теперь просто искала тепло на стороне.

Денис был хорошим парнем, но... безопасным. Как и все до него. С ним не было ни трепета, ни страсти, ни этой сумасшедшей химии, которая, судя по всему, была между Маей и её Марком. Мои отношения напоминали аккуратно составленное расписание: свидание в четверг, кино в субботу, "как дела?" утром в воскресенье. Всё предсказуемо. Скучно.

На учёбу я ходила, потому что надо. Психология была интересной, но не горела я ею, как Мая. Конспекты давались с трудом, лекции пролетали мимо ушей. Иногда я ловила себя на мысли, что завидую Мае не только из–за парней, но и из–за её целеустремлённости. Она знала, чего хочет. А я? Я хотела, чтобы меня просто любили. И чтобы дом не был таким пустым.

Я вздохнула и набрала Денису: «Рада, что они поднимают тебе настроение». Потом отложила телефон и уставилась в телевизор.

Может, Мая и права, что рискует с этим Марком. Может, лучше одна искра, чем вечное безопасное затишье.