Читать книгу Личная цель ( AdelinaTM) онлайн бесплатно на Bookz (20-ая страница книги)
Личная цель
Личная цель
Оценить:

4

Полная версия:

Личная цель

Гном кивнул и неожиданно быстрым движением ноги сделал подсечку Костикову. Тот, не ожидавший атаки, грузно рухнул на маты. Прежде чем он успел опомниться, Гном был уже на нем, его колено блокадой лежало на шее Костикова, а его рука была выкручена в неестественном положении.

– Вот и весь бой, – равнодушно констатировал Гном, поднимаясь. – Две секунды.

Я видел, как в глазах новобранцев что–то щелкало. Они видели не показуху, а ремесло. Грязное, быстрое и безжалостное.

– Запомните, – сказал я, привлекая их внимание. – Ваш главный козырь – не сила, а знание. Знание слабых точек. Знание физики. И готовность сделать то, что не готов сделать ваш противник.

Мы провели в зале еще два часа. К концу тренировки новобранцы были измотаны, но в их глазах горел новый огонь – понимание. Понимание того, что их учат не фокусам, а языку выживания.

Пока они уходили в душ, Артём подошел ко мне.

– Ну что, кэп? – он хлопнул меня по плечу. – Получиться достойная смена?

– Возможно, – кивнул я, глядя на уходящих ребят. – Надеюсь, им никогда не придется применить это на практике.

– С нашей–то работой? – Артём усмехнулся. – Мечтать не вредно. Ладно, я пошел. Вера какое–то совещание экстренное собирает.

Он ушел, оставив меня одного в пустом зале. Я подошел к груше и нанес несколько точных ударов. Вспомнил ее улыбку на крыше. Ее слова: «Это идеальный подарок». И понял, что обучаю этих ребят не просто ремеслу. Я обучаю их выживать в том мире, который я сам создал вокруг себя. Мире, от которого я так отчаянно пытался оградить ее. Ирония судьбы была горькой, но неизбежной. Чтобы защитить один свет, приходилось погружаться во тьму. И надеяться, что тьма, когда–нибудь не поглотит тебя самого.

Груша отскакивала от моих ударов с глухим, методичным стуком. Правый хук, левый джеб, апперкот. Мускулы горели, дыхание было ровным и глубоким. Тренировка давно перестала быть необходимостью – она стала ритуалом, способом убедиться, что тело еще слушается, что я все еще в форме, даже если моя работа теперь больше за столом, чем в поле.

«Грифон» затаился. Все наши попытки выманить его, просчитать его ходы, упирались в стену. Он был как призрак, и с каждым днем тишины напряжение в отделе нарастало. А когда враг невидим, самое разумное – готовить своих к его появлению.

Дверь в зал открылась, и внутрь вошел человек, чье появление всегда означало только одно – смена планов. Игорь Васильевич. Наш шеф. Он не был в спортивной форме, его темный костюм резко контрастировал с потными стенами зала.

– Марк, – его голос был ровным, без эмоций. – Отбой. Тренировку новобранцев с завтрашнего дня передаешь Ястребу.

Я перестал бить по груше, ловя ее на обратном ходу. Сердце учащенно забилось, но не от физической нагрузки.

–В чем причина? – спросил я, вытирая лицо полотенцем.

– Причина в том, что твои навыки нужнее за монитором, – он подошел ближе, его пронзительный взгляд изучал меня. – «Грифон» не клюнул на приманку. Он умнее, чем мы думали. Игра меняется. Тебе нужна другая подготовка.

– Я готов к любым заданиям, – отчеканил я, чувствуя знакомый привкус адреналина.

– Это не полевая операция, Марк, – Васильевич покачал головой. – Это аналитика. Глубокая. Ты будешь работать в паре с Верой. Мы перелопатим все, что у нас есть по «Грифону». Каждую сделку, каждый контакт, каждый потерянный след. Ты видел его почерк вживую. Твоя интуиция – наш главный актив сейчас.

Он был прав. Я ненавидел признавать это, но он был прав. Бегать с оружием в руках я больше не мог. Моя война переместилась в цифровое пространство, в лабиринт данных, где Вера была королевой, а я – всего лишь солдатом, пытающимся не отстать.

– Понял, – коротко кивнул я. – Когда начинаем?

– Вчера, – сухо ответил Васильевич. – Вера уже ждет тебя в серверной. И, Марк... – он сделал паузу, и его взгляд стал тяжелее. – Отвлекись от личного. «Грифон» не прощает ошибок. У тебя есть фактор…уязвимости. Помни об этом.

Он развернулся и вышел из зала, оставив меня наедине с гулом вентиляции и тяжестью его слов. Он не угрожал. Он констатировал факт. Мая была моим самым большим счастьем и самым понять. Я с силой ударил по груше в последний раз, отправив ее в хаотичное вращение. Затем потушил свет и направился к выходу. Тренировка была окончена. Начиналась настоящая работа. Работа, от результата которой теперь зависело не только выполнение задания, но и безопасность того, кто стал для меня важнее всего на свете.

Мая.

На следующий день я проснулась с улыбкой, прилипшей к губам. За окном был обычный пасмурный февраль, но в душе у меня бушевало самое настоящее лето. Я еще долго ворочалась, не в силах уснуть, снова и снова прокручивая в голове каждый миг того невероятного вечера.

Я была в полном, абсолютном шоке. От Марка – такого сдержанного, всегда сосредоточенного, чей взгляд мог просчитать ситуацию на десять ходов вперед – я никак не ожидала такой внимательности к «календарному» празднику. Мне казалось, он из тех, кто считает День святого Валентина навязанной, коммерческой мишурой. А он... Он устроил мне целый праздник.

Раньше, стоило кому–то попытаться вытащить меня из дома, как я тут же придумывала тысячу и одну причину для отказа. Даже Алёна, моя лучшая подруга, не понимала, что я нахожу интересного в четырех стенах. Но в своей комнате мне никогда не было скучно. Здесь царил мой мир, наполненный книжными и сериальными героями. Я могла погрузиться в их жизни с головой и не выходить, пока не узнаю, чем закончится та или иная история. Родители давно смирились с тем, что моя вселенная ограничивается моей комнатой, и очень удивлялись, заметив, что я стала выходить из дома куда чаще обычного.

Память сама перенесла меня в тот осенний парк. Золотые листья мягко хрустели под ногами, а он, вопреки всему своему вечному цейтноту, не торопил меня и не поглядывал на часы.

Мы зашли в маленькое, неприметное кафе с потрескавшимися от времени кожаными диванами, и он, к моему изумлению, заказал не свой обычный эспрессо, а какао с зефиром. «Для разнообразия», – буркнул он, но по едва заметной, смущенной улыбке, тронувшей уголки его губ, я поняла – он делает это для меня.

Мы тогда разговаривали о книгах. Я, распалившись, рассказывала о своем дипломе, о том, как литературные герои переживают экзистенциальные кризисы и находят силы жить дальше.

– А у тебя есть книга, которая тебя сформировала? – спросила я его, не ожидая услышать ничего, кроме дежурного «на все руки» или отговорки.

Он задумался, его взгляд ушел в окно, где по стеклу стекали капли дождя и зажигались первые огни вечернего города.

– «Мастер и Маргарита», – неожиданно четко произнес он. – В двенадцать лет я прочитал ее залпом. И понял одну простую вещь: мир никогда не бывает черно–белым. Что в нем всегда есть место для иррационального, неподконтрольного, того, что ломает все твои схемы. И что иногда самое разумное и верное решение – со стороны выглядит чистым безумием.

Этот ответ поразил меня до глубины души. За его внешней холодностью и аналитичностью скрывался человек, способный на такую философскую глубину. В тот вечер в кафе я поняла, что хочу узнавать его все больше и больше. И вчерашний подарок с книгой стал прямым продолжением того осеннего разговора. Он не просто купил что–то красивое и дорогое. Он вернул меня в тот день, дав понять, что помнит каждое наше слово. Он слушал. Всегда слушал.

И в этом был весь он – человек, который не бросался громкими словами, но чьи поступки кричали о его чувствах громче любых признаний. Эти сладкие мысли прервал настойчивый звонок в дверь.

На пороге стояла Алёна, сияющая как новогодняя ёлка, с огромным букетом роз и фирменной коробкой дорогих конфет. – Ну, рассказывай! – с порога потребовала она, вваливаясь в прихожую и скидывая ботинки. – Я вся извелась! Ну? Как прошло? Он тебя на вертолете над городом катал? Или в ресторане на крыше с видом на Кремль кормил устрицами?

Я только загадочно улыбнулась и провела ее в комнату. – Ничего подобного. Мы были в оранжерее. Алёна замерла с раскрытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. – В оранжерее? – наконец выдохнула она. – В ФЕВРАЛЕ? Марк, тот самый Марк, который выглядит как олицетворение прагматизма и суровости?

Из кухни вышла мама, привлеченная нашими возбужденными голосами, вытирая руки полотенцем. – Алёна, здравствуй! Как твои дела? Как родители? – спросила она, тепло улыбаясь. Родители Алены были известными архитекторами и постоянно разъезжали по стране с проектами, но, когда выдавалась возможность, всегда заходили к нам в гости. – Здравствуйте, Ольга Петровна! Спасибо, все прекрасно. У родителей тоже, они только сегодня утром уехали в очередную командировку. – Понятно... Ну, если будет скучно, заходи к нам. Мы всегда рады. Мая – то у меня вечно в учебе: практика, диплом... Голова кругом. Но и отдыхать иногда нужно, – с легким укором посмотрела мама на меня. – Я ее понимаю, Ольга Петровна. Хочется поскорее защититься и наконец– то вздохнуть свободно, – мило улыбнулась ей Алёна. – Это да... Ну ладно, не буду вам мешать. Только сильно не шумите.

Как только дверь закрылась, я продолжила, глядя на ошарашенное лицо подруги. – Это была маленькая кофейня «У Геннадия», в которую просто так не попасть. А в глубине – застекленная оранжерея с растениями, и среди них – один– единственный столик. За стеклом падал снег, а внутри было по– летнему тепло. И он накормил меня тыквенным супом и запеченной рыбой. А на десерт был теплый яблочный пирог.

Лицо Алены выражало полнейшее недоумение, которое постепенно начало сменяться неподдельным восторгом. – Серьезно? Тыквенный суп? В оранжерее?.. Это... Это гениально! – она рассмеялась. – А мой Сергей закатил ужин в том новом пафосном ресторане. Я вся в блестках, свечи, саксофонист под окнами... Было красиво, не спорю. Фото в инстаграм собрали кучу лайков. Но... – ее смех стих, и в глазах появилась легкая грусть. – Как– то все по шаблону. Как в инструкции "Идеальное свидание на 14 февраля". А твой Марк... Он придумал что–то , что могло прийти в голову только ему. И только для тебя. Это дорогого стоит. – И книгу подарил, – не удержалась я, – Первое издание Агаты Кристи, которое я искала для коллекции. Он это запомнил.

Алёна смотрела на меня с новым, почтительным интересом. – Вот это да... – протянула она. – Я, честно говоря, после твоих первых рассказов о его работе, о его молчаливости и этих внезапных отлучках... Я думала, он просто суровый, сложный тип, с которым тебе будет нелегко. А он... Он просто другой. И он явно в тебя влюблен по уши, если готов так стараться.

Ее слова попали точно в цель, задев ту самую струну, что тихо вибрировала во мне с самого утра. Да, он другой. Его способ проявлять чувства не вписывался в общепринятые рамки. Он не дарил гламурных, готовых сценариев. Он дарил моменты. Частичку своего странного, порой пугающего мира, в который он меня допускал.

– Знаешь, – задумчиво сказала Алёна, – после этого идеального, но какого–то бездушного ужина с Сергеем, я начинаю думать, что твой Марк... Он настоящий. Со своим багажом, со своими тараканами и страхами. Но он не прячет их от тебя за ширмой показной идеальности. Он доверяет тебе. И его суп в оранжерее... Он куда честнее и ценнее, чем тот саксофонист за большие деньги.

После ее ухода я осталась одна, но уже не с тихим восторгом, а с глубоким, спокойным пониманием. Алёна была права. Марк не играл в романтику по правилам. Он создавал свои. И в этих его правилах не было места показной красивости и пафосу.

После ухода Алены в квартире воцарилась тишина, наполненная отголосками нашего смеха и теплом откровений. Я еще какое–то время сидела на кровати, обняв колени, пытаясь сохранить это хрупкое ощущение счастья. Но в тишине стали проступать иные, тревожные ноты. Мысли о Марке, такие светлые минуту назад, невольно цеплялись за его работу, за ту опасность, что была ее неотъемлемой частью. Мне вдруг страстно захотелось обыденности, чего–то простого и настоящего, что могло бы заземлить меня.

Я вышла на кухню. Мама стояла у раковины, чистя картошку. Из радио доносились тихие позывные «Маяка».

– Давай я помогу, – предложила я, подходя к столу и беря второй нож. Мама кивнула с улыбкой.

– Спасибо, дочка. Ну что, Алёна рассказала про своего ухожера?

– Да уж, – усмехнулась я. – Кажется, она слишком влюбчивая, но дело ее, вдруг он тот самый для нее.

Мы помолчали, сосредоточившись на работе. Стук ножа о разделочную доску был умиротворяющим.

– А как у тебя дела, Май? – мягко спросила мама, перекладывая очищенную картошку в миску с водой. – Ты совсем пропадаешь. То учеба, то практика... Как она, кстати?

Я почувствовала, как внутри что–то сжалось. Психоневрологический диспансере не был обычной больницей. Она представляла собой закрытое учреждение с высочайшим уровнем безопасности, куда помещали людей, чья психика была травмирована работой в условиях экстремального стресса: бывших сотрудников спецподразделений, разведчиков, тех, кто работал в зонах военных конфликтов. Место, где лечили сломанные души, видевшие слишком много.

– Да, – осторожно ответила я. – Практика... Сложная. Но очень интересная.

– И что же нового узнала? – мама вытерла руки полотенцем и прислонилась к столешнице, глядя на меня с искренним интересом.

Я задумалась, подбирая слова. Как описать то, что я видела? Как рассказать о сорокалетнем мужчине, бывшем бойце, который впадал в кататонию при звуке пролетающего вертолета? О молодой женщине, аналитике, не способной выйти из дома, потому что ей везде чудились слежка и угрозы?

– Узнала, насколько хрупким может быть человеческое сознание, – начала я медленно. – И насколько же сильным может быть дух, чтобы собрать себя по кусочкам. Мы изучаем разные методы. Арт–терапию, например. Ты бы видела... Некоторые не могут говорить о том, что с ними случилось. Но они рисуют. И их картины... Это крик. Крик, который наконец–то нашел выход.

Я умолчала о том, что видела рисунки, полные такого хаоса и боли, что после них по ночам снились кошмары. Умолчала о том, как один из пациентов, во время групповой терапии, внезапно среагировал на мое присутствие – его взгляд, пустой и острый, как скальпель, на несколько секунд остановился на мне, и он пробормотал что–то о «молодых для такой работы... Для таких знаний».

– А что будет после выпуска? – спросила мама, и в ее голосе я услышала нотку тревоги. – Ты не думала там остаться? Место–то... Специфическое. Этот вопрос висел в воздухе с самого первого дня моей практики. Это место где сталкивались самые темные стороны человеческой психики, порожденные тем самым миром, в котором работал Марк. Миром риска, насилия и постоянной опасности.

– Не знаю, мам, – честно ответила я, откладывая нож. – С одной стороны... Это безумно важно. Помогать таким людям. Они... Они как бы застревают между двумя реальностями – той, что была там, и той, что здесь. Им нужна помощь, чтобы вернуться. Но...

Мой взгляд упал на окно, за которым темнел вечерний город.

– Но это тяжело. Очень тяжело. Иногда после смены я прихожу домой и часами не могу прийти в себя. Как будто прикасаешься к самой тьме, что прячется в людях.

Мама подошла и обняла меня за плечи.

– Ты сильная, Мая. Но не забывай о себе. Мир не делится только на черное и белое. Есть и простые радости. – она ласково подмигнула мне.

Я улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по груди. Ее слова стали тем самым якорем, который мне был нужен.

– Да, есть. И я очень за это благодарна.

Позже, лежа в кровати, я думала о странном переплетении моей жизни. Я, которая всегда пряталась от мира в книгах и четырех стенах, теперь одним краем своей жизни касалась той самой пугающей реальности – через Марка и через свою практику. Диспансер был зеркалом, в котором отражались последствия той жизни, которую он вел. И помогая его теням – я, возможно, училась понимать и его самого. Это было страшно. Но в этом был и свой смысл.

Я закрыла глаза, представляя не книги в шкафу, а его лицо на фоне ночного неба. И поняла, что готова быть сильной. Не только для себя, но и для него. Потому что его «безумие» по меркам окружающих было той самой ценой, которую он платил за чью–то безопасность. И если я могу помочь тем, кто сломался, заплатив такую же цену, то, возможно, это и есть мой путь.

Марк.

Мы выяснили, что схема Грифона – это классический арбитраж страха. Он скупал партии списанного или «потерянного» армейского оружия через подставные фирмы в Восточной Европе, а затем перепродавал его в тридорога горячим точкам и местным группировкам, которые не могли легально выйти на крупных поставщиков. Его уникальность была в безупречной логистике и «гарантиях безопасности», которые он предоставлял клиентам – за неуплату или слив информации следовала безжалостная и мгновенная расправа. Он был не просто торговцем; он был теневым гарантом, и это делало его опаснее любого боевика. Но главный вопрос, который не давал мне покоя и который мы с Верой пытались разрешить: зачем он вышел на меня лично? Рисковать всей своей безупречной конструкцией лишь для того, чтобы посмотреть в глаза тому, кто виновен в смерти его брата? Это была эмоция, а Грифон, судя по всему, был сделан изо льда и расчетов. Значит, за этим стоял иной, еще не ясный нам тактический ход. Возможно, он проверял меня, пытался вывести из равновесия, чтобы я совершил ошибку.

Работа в информационном поле была для меня не новой, но сидеть, как Вера, часами, выискивая аномалии в цепочках транзакций и паттернах передвижения грузов, оказалось настоящим испытанием на прочность. Каждая свободная минута уходила на спортзал. Там я мог выплеснуть всю ярость и страх, копившиеся за мониторами.

Первый удар – под ребра, чтобы вытеснить воздух. Второй – резко вверх, в челюсть, пока противник в ступоре. Третий – по колену, безжалостно выбивая почву из–под ног. Я представлял, что передо мной не манекен, а он – Грифон. Тот, кто превратил мою жизнь в осаду, кто сделал самое дорогое – мою Маю – потенциальной мишенью. Если раньше главной угрозой был риск не вернуться домой из командировки, то теперь этот человек мог забрать у меня всё навсегда, даже не прикасаясь ко мне. От этой мысли, холодной и цепкой, становилось страшнее, чем под любым обстрелом.

Параллельно с основной работой я, как одержимый, отслеживал и следы Маи. Меня успокаивало, что ее круг общения невелик и прозрачен: родители, подруга Алёна, преподаватели и некий Миша. Но после той случайной встречи, когда я увидел их вместе, мне потребовалось железное самообладание, чтобы не спуститься в тотальную паранойю. Мне нужно было знать. Вдруг я действительно опоздал и все мои попытки построить что–то настоящее – лишь самообман на грани отчаяния?

– Может, квартиру свою мне подаришь? Ты тут частый гость. О чем на этот раз думаешь? – прервал мои мысли Артём, заходя в зал.

– Так, о разном.

– О Грифоне?

– Не только, – ответил я, отрабатывая серию ударов по манекену. Артём надел перчатки и начал отрабатывать удары на соседней груше.

– Марк, я знаю тебя сто лет. Ты никогда не был таким. Даже с Кирой. Я думал, с ней ты будешь переживать 24/7, но нет – ты был спокоен как скала. На заданиях в горячих точках, где шансы вернуться были мизерными, ты волновался меньше, чем сейчас. Поэтому, брат, остынь. Мы найдем его раньше, чем он посмеет дотронуться до Маи. У него нет ни единого шанса против нас.

В его словах было то спокойствие, которого мне так не хватало. Если я не могу доверять собственному разуму, съедаемому страхом, значит, нужно довериться Артёму. Его инстинкты никогда нас не подводили.

– Я знаю. Просто она такая... хрупкая. И не в смысле слабости. А в смысле чего–то настоящего, что можно одним неверным движением разрушить. Я не переживу, если с ней что–то случится из–за меня. Она позволила мне быть собой.

– Понимаю. Поэтому давай сегодня после работы куда–нибудь сходим, выпьем. Когда мы в последний раз так делали?

– Не могу. Нужно работать. Васильевич не отстанет, пока мы не найдем Грифона. Да и я сам хочу поскорее покончить с этим. Каждый день, что он на свободе, – это день, когда я не могу быть полностью спокоен за нее.

– Что ж, тогда я буду в гнезде. Если что, залетайте.

Я молча кивнул, нанес по манекену еще один сокрушительный удар, представив, что это Грифон получает по заслугам, и направился в раздевалку.

Выйдя из раздевалки, я проверил телефон. Новых сообщений не было. Три часа ночи. Она, наверное, уже спит... Если, конечно, не засиделась над дипломом, который почти дописала.

И тут меня осенило. Когда она закончит свою последнюю главу и получит диплом, она шагнет в мир, где рано или поздно узнает правду. Она поймет, что все это время перед ней был не «аналитик» Марк, а человек, который годами работает на грани жизни и смерти, чьи руки знают вес оружия не по теоритическим мануалам.

Мая не глупа. Она, с ее проницательностью, давно должна была сложить пазл из моих шрамов, ночных звонков и умения «сливаться с толпой». Но почему она ничего не спрашивает? Почему молчаливо принимает мои отлучки, уклончивые ответы о работе, мою потребность в одиночестве после тяжелых дней? Если она видит все эти трещины в моем фасаде и не уходит, принимая их как часть меня... Значит, её слова о любви – не просто слова. Это – осознанный выбор.

Я усмехнулся. Черт. Марк, тебе двадцать восемь, а ты ломаешь голову над тем, почему умная и красивая девушка еще не сбежала от тебя, словно от пожара.

Мне стоит не рефлексировать, а радоваться, что она со мной. Именно она научила меня замечать красоту в обыденном и ценить тишину. Теперь тишина для меня не гнетущая пустота, а такое же привлекательное и живое пространство, как и сама Мая, показавшая, что можно быть собой, никому ничего не доказывая.

И я обязан защитить эту тишину, этот хрупкий мир, что мы начали строить, любой ценой. Даже если эта цена – моя собственная душа.

Мая.

К концу третей недели практики в психоневрологическом диспансере я уже привыкла к его особой атмосфере: стерильный запах хлорки, смешанный с ароматом больничной кухни, приглушённый гул голосов в коридорах. Первобытный страх сменился осознанной, острой ответственностью. Доктор Петрова была права: здесь нельзя было позволить себе утонуть. Нужно было оставаться маяком. Но иногда свет маяка выхватывал из темноты такие картины, что становилось больно дышать.

Именно такой момент случился сегодня в общем отделении. В углу гостиной, как и последние несколько дней, неподвижно сидел мужчина лет тридцати с военной выправкой и пустым, уставшим в стену взглядом. «ПТСР. Ветеран. Регресс после курса терапии», – как обычно, тихо пояснила медсестра, проходя мимо.

Раньше я просто фиксировала это в дневнике наблюдений: «Пациент С., день 5. Сохраняется аутизация, контакт отсутствует». Но сегодня, после особенно тяжёлой лекции о соматических проявлениях травмы, что– то щёлкнуло. Я не просто увидела пациента. Я представила процесс. Медленное, невидимое эрозию психики под давлением постоянной угрозы. Как трещина, идущая от самого центра, пока однажды не рухнет всё. И в этот миг передо мной всплыло не абстрактное понятие, а его лицо – усталое, застывшее в напряжении после «тяжёлого рабочего дня». Его взгляд, который мог внезапно стать стеклянным и отстранённым, будто он оставался здесь только телом.

Вечером, измотанная и переполненная тяжелыми мыслями, я сидела дома за конспектами, когда зазвонил телефон. «Марк». Сердце екнуло. Мы не договаривались сегодня о встрече.

– Привет, – его голос в трубке звучал приглушенно и хрипло, будто он прошел через двадцать кругов ада. – Извини, что беспокою. Просто... тяжелый день выдался. Если ты не против... я сейчас около твоего дома, в машине. Могу подождать, если хочешь просто посидеть рядом. Если нет – я все пойму.

Во мне все сжалось от боли за него. «Тяжелый день» у моего аналитика всегда выглядел именно так – тихим отчаянием.

– Я сейчас, – быстро сказала я. – Выхожу.

Ночь была прохладной. Его скромная машина стояла в тени, в стороне от фонарей. Я подошла и открыла дверь. Он сидел, откинув голову на подголовник, глаза были закрыты. При свете приборной панели его лицо казалось осунувшимся, а на лбу залегли глубокие морщины.

bannerbanner