
Полная версия:
Личная цель
А я рассказывала ему о том, как хочу, когда–нибудь пожить в маленьком домике у моря, где из окна виден только песок и вода. О том, что боюсь высоты, но обожаю смотреть на город с крыш. О том, что хочу помогать людям не только как психолог, но и просто – быть рядом.
Мы говорили о книгах, спорили о лучших экранизациях Агаты Кристи, делились самыми нелепыми случаями из детства и о своих желаниях.
В его рассказах о родителях в Португалии сквозила тихая грусть и огромная любовь. Он говорил о них так, словно они были его тихой гаванью, куда он всегда мог вернуться, несмотря на все бури. Этот день был не о страсти, а о доверии. О том, чтобы снять слой за слоем и показать друг другу того ребенка, того подростка, того человека, которым мы были до того, как встретились. Мы не строили планов, мы просто узнавали карту друг друга.
К вечеру он отвез меня домой. У подъезда он поцеловал меня – нежно, долго, но без той ураганной силы, что была утром. Это был поцелуй–обещание.
– Спасибо за этот день, – прошептал он, касаясь лбом моего.
– Это тебе спасибо.
На следующий день я встретилась с Аленой в нашем любимом кафе. Она, увидев мое лицо, сразу подняла брови.
– Ну что, я вся во внимании! – объявила она, отодвигая чашку с капучино. – От тебя так и прет счастьем! Рассказывай все, с самого начала! Не упусти ни одной детали!
И я рассказала. О том, как приехал ко мне вечером 1 января. О нашем разговоре про его бывшую жену и его страх. О том, как он признался в любви. О том, как я не могла уснуть, и он лег рядом. О том, как мы заново узнавали друг друга. Я опустила только самые интимные детали утра на кухне, оставив их при себе, своим маленьким священным секретом.
– Вау, – выдохнула Алёна, когда я закончила. Ее глаза были круглыми от изумления. – Это... Это прямо как в книжке. Только лучше. Он... Он настоящий. Со своим багажом, со своими шрамами. И он тебе все это доверил.
– Да, – улыбнулась я. – И знаешь, что самое главное? Я не боюсь этого багажа. Мне кажется, я наконец–то его поняла. Не как психолог, а просто как женщина, которая его любит.
– Ну, тогда я очень–очень за тебя рада, – Алёна дотронулась до моей руки. – И знай, если он тебя, когда–нибудь обидит, я его сама лично найду и проколю шины его крутого внедорожника.
Я рассмеялась, и мы еще долго сидели, болтая о пустяках. Но внутри у меня было тихое, светлое чувство полного счастья. Прошедшие два дня были не просто свиданием. Они были началом. Началом чего–то настоящего, глубокого и нашего. И я знала – что бы ни случилось, мы будем разгадывать эту загадку по имени Марк вместе.
Мая
Новогодние каникулы подходили к концу, наполняя воздух горьковато–сладким ощущением скоротечности праздника. Марк снова пропал в своем рабочем вихре, но на этот раз все было иначе. Перед отъездом как–то на днях он крепко обнял меня и сказал: «Я буду на связи. Телефон всегда со мной. Обещаю». Его сообщения приходили урывками, чаще глубокой ночью, но они приходили. Короткие: «Всё ОК. Скучаю». Или: «Ты как?». Этого было достаточно. Я научилась ценить эти крошечные весточки, как драгоценные камни.
Чтобы отвлечься, я согласилась на предложение Алены сходить на каток. Легендарный городской каток «Зимняя сказка» был полон народа. Воздух звенел от смеха, скрипа коньков по льду и весёлой музыки. Пахло глинтвейном, жареными каштанами и свежим морозцем. Яркие гирлянды отражались в идеально гладком, сверкающем под прожекторами льду.
Мы собрались вчетвером: я, Алёна, Миша и Марина. Алёна, закутанная в огромный мохнатый снуд, сразу же схватила меня под руку, едва мы вышли на лёд.
– Ну что, как твой таинственный бойфренд? – без обиняков спросила она, неуверенно перебирая ногами. – Не растворился в зимних туманах?
– Нет, – улыбнулась я, стараясь держать равновесие. – Работает. Но пишет. Регулярно.
– «Работает», – фыркнула Алёна, комично раскинув руки, как мельница. – Интересно, что это за работа такая, которая не совместима с нормальным человеческим графиком? Секретный атомный реактор охраняет? Или инструкции шпионам раздаёт?
– Что– то вроде того, – отшутилась я, и, пытаясь сменить тему, потянулась поправить перчатку. Манжет пуховика отъехал, и на запястье блеснул тонкий серебряный браслет.
Алёна заметила его мгновенно, как рысь– модница.
– Ой, стой! Что это?! – Она чуть не поехала задом, цепляясь за мой рукав. – Новогодний подарок? Давай смотреть!
– Да, забыла тебе показать, – смущённо призналась я, протягивая руку.
Браслет был изящным, почти невесомым, с маленькой звёздочкой– подвеской. В свете гирлянд он переливался холодным, сдержанным блеском. Алёна ахнула.
– Мая! Да он же красивый! Совсем на тебя не похоже – скромно и со вкусом. Ну, теперь я почти готова простить ему все его исчезновения в небытие. Почти!
В этот момент к нам уверенно, взявшись за руки, подкатились Миша с Мариной. Они держались на льду гораздо лучше нас.
– Что это у вас тут, девочки, сокровища рассматриваете? – с улыбкой спросила Марина, её лицо было румяным от мороза и счастья.
– Смотрите! – Алёна, не отпуская мою руку, буквально подсунула её под нос паре. – Личный талисман от загадочного принца! Теперь Мая официально под защитой высших сил.
Миша внимательно посмотрел на браслет, потом на меня. В его глазах не было ни тени старой обиды, лишь тёплая, дружеская заинтересованность.
– Красиво, – сказал он просто и искренне. – Очень идёт тебе. Солидный подарок.
– Спасибо, Миш, – кивнула я.
– Да, Мая, правда, очень элегантный, – добавила Марина, одобрительно сжав мою руку в своей варежке. – Так рада за тебя.
Её радость была такой непритворной, что на душе потеплело.
Алёна, вдохновлённая всеобщим вниманием, решила освоить катание задом наперёд.
– Смотрите, я сейчас как фигуристка из телевизора! – объявила она и, оттолкнувшись, поехала, хаотично размахивая руками.
Через три секунды она чуть не снесла пару влюблённых подростков и, описывая неуклюжую дугу, врезалась в борт. Мы с Мариной и Мишей не смогли сдержать смех, наблюдая за её акробатическими этюдами.
– Алёна, может, начнём с малого? – предложил Миша, подкатывая к ней и протягивая руку. – Давай я тебя немного поддержу.
Пока он терпеливо пытался поставить Алену на коньки, а та с хохотом цеплялась за него, мы с Мариной сделали пару спокойных кругов.
– Выглядишь счастливой, Май, – заметила Марина.
– Да, – улыбнулась я. – И вы тоже. Вы с Мишей очень гармонично смотритесь вместе.
– Спасибо, – она покраснела ещё сильнее. – Знаешь, иногда кажется, что всё самое лучшее приходит, когда его совсем не ждёшь.
Позже, когда Алёна наконец устала от падений и отправилась за горячим шоколадом, Миша ненадолго оказался рядом со мной у бортика.
– Знаешь, Мая, – сказал он тихо, глядя на фигуры катающихся, – я по– настоящему рад, что у тебя всё сложилось. С этим твоим… Марком.
В его голосе не было ни фальши, ни подтекста, только чистая, мужская искренность.
– Спасибо, Миша, – я сжала его руку в варежке. – Большое тебе спасибо. И я за тебя очень рада. Ты отличный друг.
Он улыбнулся, кивнул, и мы присоединились к девушкам.
Мы провели на катке больше двух часов. Замёрзшие, румяные и довольные, мы вчетвером шли по вечерним улицам, распивая горячий шоколад из бумажных стаканчиков и болтая о пустяках. Было легко, тепло от дружбы и смеха. Но даже в самой весёлой суматохе, глядя на переплетающиеся тени от фонарей на снегу, я думала о нём. О том, как бы он вписался в эту картину. Наверное, стоял бы чуть в стороне, прислонившись к борту, с той своей сдержанной полуулыбкой. И, возможно, ловил бы мой взгляд через всю площадку – тёплый, спокойный, обещающий.
Вечером я вернулась домой в приятной мышечной усталости, с холодком в волосах и запахом зимнего воздуха на шарфе. В квартире пахло мамиными пирожками, горел свет в прихожей – и в этой простой, уютной реальности тихо звенело, как тот самый серебряный браслет на запястье, ожидание.
Мая:
Первый день практики в психоневрологическом диспансере встретил меня стерильным запахом хлорки и тихим гулом приглушенных голосов. Мои ладони вспотели, пока я шла по длинному коридору к кабинету куратора, доктора Петровой. Внутри меня все сжималось от противоречия: с одной стороны – жгучее желание помочь, с другой – леденящий страх не справиться, оказаться недостаточно сильной.
Доктор Петрова, женщина лет пятидесяти с усталыми, но добрыми глазами, провела для меня краткий инструктаж.
«Главное правило, Мая, – не проецировать. Их боли – их боли. Твоя задача – быть маяком, а не утопающим. Понимаешь?»
Я кивнула, но ее слова отозвались во мне тревожным эхом.
Моим первым заданием стало ведение дневника наблюдений за пациентами в общем отделении. Я сидела в углу гостиной, где пациенты смотрели телевизор, читали или просто молча смотрели в окно, и старалась быть невидимой.
И вот тогда я увидела его. Не его, конечно. Другого. Мужчину лет тридцати, с коротко стриженными волосами и военной выправкой. Он сидел, сгорбившись, на стуле, неподвижно уставившись в стену. Его взгляд был пустым и в то же время невероятно тяжелым, будто он видел что–то за ее пределами. Что–то ужасное. Врач шепотом пояснила: «Посттравматическое стрессовое расстройство. Ветеран. Не контактирует».
Мое сердце сжалось так больно, что я едва не вскрикнула. Внутри все перевернулось. Марк.
Внезапно мой собственный, живой и такой настоящий Марк, чьи прикосновения я помнила каждой клеткой кожи, наложился на этого безмолвного, разбитого человека. Неужели и он, мой аналитик, который часами корпит над отчетами и «сухими данными», может таким стать? Что, если однажды его сложная, стрессовая работа, оставит в его душе такой же шрам? Что, если тот холодный, отстраненный взгляд, который я иногда ловила в его глазах после «тяжелых переговоров», – это не просто усталость, а трещина, уходящая в самую глубину? Мысль о том, что он, сильный и несокрушимый, может однажды сломаться и оказаться в таком месте, была невыносимой. Я представила его здесь, на этом стуле, и мне стало физически плохо.
В этот момент ко мне подошел Миша. Он проходил практику здесь же, и вид у него был одновременно воодушевленным и подавленным.
– Ну что, как твои первые впечатления? – тихо спросил он, глядя на ту же сцену.
– Страшно, – честно призналась я. – И... беспомощно. А у тебя?
– Да так же, – он вздохнул. – Только что из отделения неврозов. Там женщина, у нее панические атаки из–за постоянного стресса на работе. Сидит, трясется, и говорит: «Я не могу, я больше не могу». А ты смотришь и понимаешь, что не можешь просто взять и выключить для нее этот стресс. Ты лишь можешь учить ее дышать, пока мир вокруг рушится. Не знаю, хватит ли у меня сил на это.
Его слова попали в точку. «Учишь дышать, пока мир рушится». Именно это я и пыталась делать для Марка? Быть его тихой гаванью, в то время как его мир «аналитики и данных», возможно, был одним сплошным давлением?
Марк:
Февраль встретил нас колючим ветром и серым, низким небом, нависшим над городом. Прошел уже месяц с тех новогодних каникул, что я провел с Маей. Месяц относительного затишья в работе и нарастающей внутренней бури.
Я стоял в том же учебном классе перед теми же новобранцами. Костиков, самый импульсивный, уже делал меньше ошибок. Он учился. Мы все учились.
– Не доверяйте шаблонам, – говорил я, глядя на их сосредоточенные лица. – Преступник не будет выглядеть как преступник из учебника. Ваша задача – видеть несоответствия. Малейшие.
После занятий я зашел в серверную к Вере. Она, не отрываясь от мониторов, коротко доложила:
– Информационный периметр объекта «Студентка» стабилен. Активность «Грифона» в ее сегменте нулевая. Все ее цифровые следы чисты. Никаких попыток сканирования или подхода. Я кивнул. Это была хорошая новость. Ежедневные отчеты Веры о безопасности Маи стали для меня таким же ритуалом, как утренний кофе.
–Спасибо, Вера.
– Не за что. Это моя работа, – она паузу, ее пальцы замерли над клавиатурой. – И... Есть еще одна входящая. Не по рабочему каналу.
Я насторожился.
– Что именно?
– Личная переписка подруги объекта «Студентка». Алёна. Она активно интересуется планами на четырнадцатое февраля. И открыто спрашивает у твоего объекта, что ей ожидать от тебя.
Я замер. Вера никогда не лезла в личные разговоры без крайней необходимости. Она посмотрела на меня, и в ее зеленых глазах мелькнуло что–то, что я бы назвал... Редкой искрой человеческого участия.
– Я понимаю, что это не входит в зону оперативных интересов, – произнесла она ровно. – Но, учитывая повышенную эмоциональную значимость этой даты для гражданских лиц и ее потенциальное влияние на... Психологическую стабильность объекта, я решила проинформировать тебя.
Стабильное эмоциональное состояние объекта снижает риски необдуманных поступков и, как следствие, оперативных провалов. Это было так на нее похоже – облекать простую человеческую заботу в стерильные, оперативные термины. Но я понял. Она, по–своему, пыталась помочь. Предупредить о возможном источнике стресса для Маи. И для меня.
В спортзале Артём, как всегда, был полон энергии.
–Ну что, Казанова, – начал он, пристраиваясь к моей беговой дорожке. – Скоро четырнадцатое. День всех влюбленных. Устраиваешь своей студентке романтический ужин при свечах? Цветы, конфеты, вся эта мишура?
Я не снизил темп, глядя прямо перед собой.
–Мы не обсуждали этого.
– То есть, никаких планов? – Артём сделал преувеличенно–шокированное лицо. – Братан, так нельзя! Девушки ждут этого! Особенно в первый год. Это же важно для них!
Слова Веры и теперь Артёма засели в мозгу, как заноза.
Мы стали видеться реже. Февраль выдался загруженным для нее – практика в клинике, бесконечные часы в библиотеке над дипломом. Наши встречи свелись к редким, украденным у жизни вечерам, когда она, уставшая, просто засыпала у меня под боком. И я видел, как ей тяжело. Видел тени под ее глазами. И теперь этот праздник... Но они были правы. Для нее это имело значение. Она никогда не просила, не намекала, но я чувствовал это.
Вечером, сидя в своей пустой квартире, я смотрел на городские огни и принимал решение. План начал вырисовываться в голове с той же четкостью, с какой я продумывал сложные операции. Не будет никаких ресторанов с толпами людей. Никаких банальных букетов. Это будет нечто иное. Что–то, что принадлежало бы только нам. Что–то, что сказало бы ей без слов: «Я вижу, как ты устала. Я помню все, что ты любишь. Я здесь». Я взял телефон.
Марк: У тебя сильно загружен день 14–го?
Мая: Практика до трех, потом встреча с научником в пять. Свободна буду только к семи. А что? Марк: Ничего. Просто освободи вечер. Я за тобой заеду.
Мая: Хорошо. Буду ждать.
План был запущен. Теперь нужно было все продумать до мелочей. Для нее.
Мая.
Мы ехали не в центр города, где в этот вечер должны были толпиться влюбленные пары, а по каким– то неприметным улочкам на окраине. Я уже потеряла ориентацию, когда он наконец свернул в узкий переулок и остановился перед неприметной дверью между заброшенным складом и мастерской.
– А это что? – с новым приступом любопытства спросила я.
– Кофейня «У Геннадия», – ответил он с загадочной улыбкой. – Только для своих.
Дверь открылась, и нас окутал густой аромат свежемолотого кофе и чего– то сладкого. Внутри было крошечное пространство, всего несколько столиков, заставленных книгами. За стойкой возился седой мужчина в очках.
– Марк! – оживился он. – А я уж думал, ты не придешь. Все готово.
Он провел нас через узкий коридор в... оранжерею. Небольшую, но уютную, застекленную со всех сторон. Растения, плющ, свисающий с потолка, и в центре – единственный столик, накрытый на двоих. За стеклом тихо падал снег, а внутри было по– летнему тепло и зелено.
– Марк... – я завороженно смотрела то на него, то на это волшебство вокруг. – Это невероятно.
– Геннадий – старый друг, – пояснил он, помогая мне снять пальто. – Разрешил устроить ужин в его святая святых.
Ужин был простым, но идеальным: домашний тыквенный суп– пюре, запеченная рыба с травами. Мы разговаривали обо всем – о запахе земли в оранжерее, о смешных случаях из студенческой жизни, о том, какие книги, по нашему мнению, совершенно испорчены экранизациями. В какой–то момент Геннадий принес десерт – теплый яблочный пирог с ванильным мороженым.
Именно тогда Марк, отодвинув свою тарелку, достал из сумки, стоявшей рядом с его стулом, небольшой свёрток в старой, потертой бумаге, перевязанный бечёвкой.
– А это... тебе, – сказал он немного смущённо, положив свёрток передо мной. – Нашёл недавно и сразу подумал о тебе.
Я развязала бечёвку, развернула бумагу и замерла. На столе лежала книга. Старая, в потёртом тканевом переплёте тёмно–синего цвета с потускневшим золотым тиснением. «Убийство в Восточном экспрессе». Агата Кристи. Издание явно не современное, 70– х, а может, и 60– х годов. Страницы пожелтели, от книги пахло временем, старым клеем и библиотекой.
– Марк... – я осторожно провела пальцами по обложке, боясь повредить хрупкую бумагу. – Это же... Ты нашёл первое русское издание? Это же невероятно.
– Не первое, но одно из ранних, – уточнил он, следивший за моей реакцией. – Видел в букинистическом и не смог пройти мимо. Помнишь, мы в первый раз в машине говорили о Пуаро? Показалось... уместным.
– Это больше чем уместно, – прошептала я, начиная листать страницы, трогая шероховатую бумагу. – Это самый идеальный подарок. Спасибо.
– Я рад, что тебе нравится, – он улыбнулся, и в этот момент в его глазах не было ничего, кроме тёплой, спокойной нежности.
Когда стрелки приблизились к десяти, он с сожалением взглянул на часы.
– Пора, – сказал он. – Уже поздно.
По дороге к машине он крепко держал мою руку в своей, а я другой прижимала к груди свёрток с книгой. У подъезда он, как всегда, вышел проводить меня.
– Спасибо за сегодня, – сказала я, поворачиваясь к нему. – За этот ужин, за оранжерею... и за книгу. Это было идеально.
Он стоял передо мной, серьёзный и немного неуклюжий в своей откровенности. В свете фонаря его лицо казалось резче, а глаза – темнее.
– Я тебя люблю, Мая, – сказал он тихо, без пафоса, как констатируя самый важный и неоспоримый факт. – Это правда. И это... меняет всё.
Сердце не упало и не подпрыгнуло. Оно будто разом наполнилось этим тихим, твёрдым звуком его голоса, стало тяжёлым и спокойным от этой правды.
– Я знаю, – ответила я так же тихо, потому что другой правды у меня сейчас не было. – Я тоже тебя люблю.
Он не стал целовать меня. Просто наклонился и на мгновение прижался губами к моему лбу – жест одновременно защитный и безгранично нежный.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Я поднялась в квартиру и подошла к окну. Он все еще стоял у подъезда, и только когда я помахала ему рукой, он медленно сел в свой неприметный «Фольксваген» и уехал. Этот вечер не был грандиозным приключением до утра. Но в своей простой, теплой искренности он стал самым настоящим свиданием в моей жизни.
Марк.
Я припарковался у подъезда Артёма и несколько минут сидел в машине, все еще ощущая теплоту от прикосновения ее руки. Эта ночь стоила всех хлопот. Вид ее сияющих глаз, когда она увидела оранжерею... Это было лучше любой оперативной победы.
Постучав в дверь, я услышал за дверью возню и через мгновение увидел Артёма в растянутых спортивных штанах и с игровым контроллером в руке. – Ну что, герой– любовник? – он широко ухмыльнулся, пропуская меня внутрь. – Как успехи? Геннадий звонил, сказал, ты увез ее около десяти. Как все прошло?
Я прошел в гостиную и опустился на диван, чувствуя приятную усталость. – Сюрприз понравился? – Артём уселся напротив, отложив контроллер. – Не зря я с этим Геннадием договаривался? Он сначала сомневался, что кто– то захочет ужинать среди кактусов февральским вечером. – Понравился, – коротко ответил я, но, должно быть, что–то в моем голосе выдало меня. Артём присвистнул. – Ого. Значит, действительно понравился. У тебя даже лицо другое. Меньше похоже на гранитную глыбу. Так, рассказывай подробности! Что там было? Шампанское? Лепестки роз? – Тыквенный суп и яблочный пирог, – сказал я, и сам не мог сдержать улыбки.
Артём на секунду остолбенел, а потом разразился хохотом. – Что?! Ты, Марк, опора государственной безопасности, тайком пронес в оранжерею... Тыквенный суп? Братан, это гениально! Это же лучше любого ресторана! – И книга, – добавил я. – Старое издание Кристи. Артём перестал смеяться и посмотрел на меня с неожиданным уважением. – Нет, серьезно. Ты либо гений, либо сумасшедший. Девушка– психолог, зимний сад, домашняя еда и редкая книга... – он покачал головой. – Это чертовски романтично. Признаю, я ошибался. Думал, ты ей коробку конфет вручишь и все.
Он встал, прошел на кухню и вернулся с двумя бутылками пива, протянув одну мне.
– За твой первый в жизни по–настоящему успешный небоевой вылет, – сказал он, чокнувшись со моей бутылкой. Я сделал глоток, чувствуя, как напряжение последних дней наконец–то отпускает.
– Она сказала, что это идеальный подарок, – произнес я скорее для себя, чем для него.
– Ну конечно, – фыркнул Артём.
Мы допили пиво в комфортном молчании. Впервые за долгие годы я чувствовал не тяжесть ответственности, а странное, легкое чувство... Правильности. Как будто я наконец–то сделал что–то не потому что должен, а потому что хотел. И это что–то оказалось самым важным заданием в моей жизни.
Следующее утро встретило меня не звонком будильника, а настойчивой вибрацией рабочего телефона.
Сообщение от Васильевича: «Построение в 08:00. Тренировочный зал. Новый этап подготовки.»
Час спустя я стоял в спортзале, наблюдая, как новобранцы – Костиков, Петров и Селиванов– переминаются с ноги на ногу. Воздух был насыщен запахом пота и металла. Сегодняшний урок был другим – не теория, не наблюдение. Сегодня была физика.
– С сегодняшнего дня вы учитесь не думать, – начал я, обходя их. – Вы учитесь реагировать. Ваше тело должно помнить то, что ваш мозг не успеет обработать.
В дверях зала появилась фигура, которую я знал почти так же хорошо, как Артёма. Это был «Ястреб» – наш ведущий инструктор по рукопашному бою, мужчина лет пятидесяти с лицом, испещренным шрамами, и взглядом, способным остановить быка.
– Подключайся, – кивнул я ему. Ястреб молча подошел к манекену и, одним плавным, сокрушительным движением, отправил его на пол. Звук удара эхом прокатился по залу. Новобранцы замерли.
– Сила – это хорошо, – прохрипел Ворон, его голос был низким и глухим, будто доносился из–под земли. – Но умение – лучше. Костиков, ко мне.
Костиков, пытаясь скрыть нервное напряжение, вышел вперед. Ястреб показал ему базовый болевой прием – быстрый, эффективный, без лишних движений.
– Цель – не убить, – пояснил я, пока Ястреб ставил Костикову руку. – Цель – нейтрализовать и обездвижить. На это у вас есть три секунды. Петров, Селеванов – отрабатывайте в паре.
Зал наполнился звуками тяжелого дыхания, коротких выкриков, глухих ударов по матам. Я наблюдал, как Петров, коренастый и сильный, пытается применить прием против ловким Селевановым. У него не выходило – он слишком полагался на мускулы.
– Думаешь, он сломает ему руку? – рядом со мной возник Артём, свежий и бодрый, с яблоком в руке.
– Если не перестанет напрягаться – да, – буркнул я в ответ.
– Эй, Петров! – крикнул Артём через зал. – Ты дрова рубишь или противника нейтрализуешь? Расслабься! Чего–ты как с медведем борешься! – Петров смущенно выпрямился, а Селеванов ухмыльнулся.
В это время Ворон подозвал к себе Костикова и еще одного нашего сотрудника, «Гнома» – невысокого, коренастого мужчину, специалиста по работе в ограниченном пространстве.
– А теперь, – сказал Ястреб, – покажи им, как это работает, когда противник больше и сильнее тебя.

