Я тебе не все прощу

Она подумала: он хороший, и это было в её жизни главное слово, которое она повторяла. Хороший, потому что ни разу не сказал ей грубо. Хороший, потому что не полез к ней в первую же встречу. Хороший, потому что ваза. Хороший, потому что «ты его увидела первая».

Лариса бы сказала: «Тебе пятнадцать? Он тебе что, задачу решает?» Но Ларисы рядом не было, был только телефон и увядшие розы. Телефон был. Она не позвонила.

Она встала, пошла на кухню, вынула розы из вазы. Стебли были скользкие, вода мутная и пахла. Она вылила воду в раковину и выбросила цветы. Вазу помыла и поставила обратно на полку. Пустую.

На секунду стало легче. Потом стало хуже.

Розы она выбросила. Карточку оставила. Она лежала в книге, на той странице, где Алиса остановилась. И Алиса подумала: розы можно выбросить, а бумажку нельзя. Бумажка не портится.

***

Она не ответила ему ни на следующий день, ни через день. Он тоже молчал. Два дня она не писала и два дня не получала.

Ей надо было подумать, но думать не получалось, потому что думала она всё об одном: он хороший, он хороший, он хороший. Мысль ходила по кругу и не находила выхода, как ученик, который не понял тему и делает вид, что решает.

Она перечитала его письмо про «это не отношения, это переписка». И в этот раз оно показалось ей честным.

На третий день он написал сам.

«Алиса, я вот тут подумал. Я был резок. Извини. Я с машиной нанервничался, устал, наговорил лишнего. Не надо мне было про это вообще говорить, когда ты не готова».

Она сидела на перемене, смотрела в телефон и улыбалась так, что пришлось отвернуться к окну. Дети бегали по коридору, кто-то звал её из-за двери. Она перечитала сообщение.

Внутри потеплело. Мужчина, который сам себя первый извиняет, — это редкость, это вообще ни с кем не было, чтобы она вот так просто получила извинения. Она попробовала вспомнить, сколько раз перед ней извинялись взрослые мужчины. Получилось ноль.

«Спасибо, что написал», — ответила она.

«Ты мне дорога, чтобы я из-за ерунды что-то терял. Ты не думай, что я тебя тороплю. Ты думай сколько надо».

Она опять выдохнула. В прошлый раз было так же.

Весь день она ходила лёгкая. Вечером он позвонил, они поговорили про школу, про то, что у неё в классе мальчик принёс хомяка и хомяк убежал. Он смеялся. Он был тот самый, прежний.

Она вспомнила, что он тоже не писал. Два дня она не писала и два дня не получала от него никаких вестей. И сразу сказала себе, что это ерунда, у него сервис, работа.

А на следующий день около четырёх, когда она сидела в учительской и правила тетради, позвонили. Вахтерша вызвала её к входу.

Она не поняла сначала, зачем. Спустилась и возле вахтерши увидела курьера.

— Вам.

Коробка конфет. Большая, красивая, в тёмной бумаге. И рядом — контейнер. Пакет, из которого несло так, что Алиса, стоя в холле, почувствовала, как у неё заболел живот от одного запаха.

Она раскрыла контейнеры. Внутри был обед. Горячий. Первое, второе, салат, всё отдельно, аккуратно. Из ресторана, судя по всему, потому что дома так не пакуют. Значит, кто-то другой варил. Он только заплатил.

Сверху лежала ложка в пакетике. Пластиковая, одноразовая. И почему-то именно от неё Алисе стало хуже всего.

Он не предупредил. Иначе она бы сказала «не надо». И тогда пришлось бы объяснять, почему не надо.

Вахтерша смотрела на неё и на конфеты и ничего не сказала, но Алиса поняла, что та всё поняла.

Она стояла в школьном холле с коробкой конфет и обедом в руках. Подумала, что это надо куда-то деть, и не придумала куда.

И поискала карточку. Карточки не было.

«Василий, что это?»

Она поставила контейнер на подоконник — руки были заняты, а писать надо.

«Это обед. Ты будешь сегодня нормально есть или опять бутерброд?»

Она засмеялась. И оглянулась. Смеётся в школьном холле, рядом с вахтёршей, которая на неё смотрела очень внимательно.

«Спасибо».

«Не за что. Ешь. И конфеты не съешь сама, отнеси на работу девочкам, так правильнее».

Она прочитала: «правильнее». И подумала, что он прав.

Она отнесла. В учительской коробку растащили за десять минут. Она не взяла ни одной. Она и так не очень любила конфеты, но дело было не в этом.

Лариса отставила чашку и взяла две.

— Это что?

— Это он.

— Через курьера?

— Через курьера.

— Смотри: мягко стелит, жёстко падать. Хотя жест красивый. Но всё же держи ухо в остро, чтоб знал, с какой бабой связался.

Обед Алиса съела. Было вкусно, и она злилась на себя за то, что вкусно.

А когда она проходила мимо вахты, вахтёрша сказала:

— Хороший у вас мужчина.

И Алиса кивнула.

Дома она разогрела ужин, который сама себе купила в субботу, и ела его и вспоминала обед.

Было тепло от того, что кто-то подумал про неё, что она голодная, и что этот кто-то был как заботливый родитель. Она подумала: «как родитель». И сразу подумала, что это хорошо. Так надёжнее.

Цветы. Опять цветы. Она не успевала их выбрасывать. Один раз — шарф, тёмно-синий, в цвет той самой куртки, которую она надевала. Он каким-то образом запомнил. Один раз было лекарство — незнакомое, но хорошее, дорогое: «У тебя тут насморк был, я слышал. Ну и вот. Профилактика». Один раз — сертификат в салон, и это ей понравилось меньше всего, потому что она никогда не ходила в салоны. Но она пошла. Ей сказали лечь и расслабиться. Она лежала и думала, что могла бы сама себе это купить. И ей сделали массаж, и понравилось.

Лариса сказала про сертификат: «Ты ему что, кукла?» Алиса ответила, что это приятно, когда о тебе думают.

Когда подарки шли ровно, она перестала их считать. Когда каждый день-два что-то приходило, она принимала это как норму. Это перестало быть событиями. Она перестала радоваться каждому, как радовалась первому.

Встречи она считала. Сообщения считала. Подарки — перестала.

Она попробовала вспомнить, о чём они говорили за эти недели. Вспомнила хомяка. И всё.

Ей было хорошо. Она ждала. Она уже не проверяла телефон так часто — она знала, что он напишет. Она стала сама первая писать ему нежные вещи и не задумывалась, отвечает ли он тем же.

Он отвечал теплом на тепло. «Спасибо, солнышко». «Ну ты у меня». «Хорошо, что ты есть».

Ни в одном из этих слов не было её имени.

Но «красавица» теперь пришло не утром. Оно пришло в случайный день, в полдень, в среду, как будто он вдруг вспомнил: а, точно, я же должен сказать. И потом не приходило ещё три дня.

Она не помнила, когда он последний раз говорил «моя чудесная».

Через десять дней он позвонил.

— Принцесса, у меня к тебе предложение. Давай ты приедешь в Москву. На один день. Встретимся, погуляем, покажу тебе город. Ты никогда там не была толком?

— Была. Один раз, в детстве.

— Ну вот значит, не была. Приезжай. Электричкой, тут удобно. Я тебя встречу на вокзале.

Она стояла у окна и смотрела, как во дворе кто-то выгуливает собаку. Потом открыла расписание электричек.

Она подумала, что он прав. Она действительно никогда не была в Москве толком. И что она его уже давно не видела, только по телефону. И что «на один день» — это же совсем немного. Один день. Туда и обратно.

Она не заметила, как это «немного» стало её аргументом.

«Хорошо», — написала она. «Я приеду в субботу».

«Хорошо. Не проспи».

***

В субботу она встала в шесть.

Собралась так, как не собиралась с института: помыла голову, высушила не наспех, а феном и расчёской, с какой-то пенкой для объёма, которую купила вчера в магазине специально и которую потом выбросит через год открытой. Надела джинсы и свитер, потому что в Москве наверняка холоднее. Под свитер — тонкую футболку, на всякий случай. Взяла сумку: кошелёк, телефон, помаду и ещё одну кофту. Про еду в дорогу она не подумала.

Она проверила, хватит ли на обратную электричку. Хватало. И проверила ещё раз, уже в вагоне.

На электричку садилась со странным чувством, будто делает что-то запретное. Она села у окна и поняла, что держится за сумку, как в автобусе в детстве.

Может, потому что Лариса в пятницу сказала:

— Ты куда собралась? К нему? Алиса.

Лариса разбирала тетради и не подняла головы.

— В Москву. На день.

— На день.

— На день. Я возвращаюсь вечером.

— Хорошо, — сказала Лариса и больше ничего не сказала.

Электричка «Ласточка» шла быстро, по расписанию. За окном менялось всё: сначала знакомые подмосковные платформы, потом дома всё выше, потом серые стены и трубы, потом вдруг Москва. Алиса искала в окне ту самую Красную площадь, но Москва оказалась не такой, как в детстве. Она прилипла к стеклу, как школьница на экскурсии, и не заметила, как стала искать глазами кого-то на перроне.

Она была в Москве второй раз в жизни.

На перроне было душно и людно. Поток вынес её на платформу, и она остановилась, чтобы никого не толкнуть. Стояла, держа сумку двумя руками, оглядываясь, как оглядывается человек, у которого нет привычки быть в чужих городах.

И увидела его сразу.

Он стоял у колонны, в пальто, с телефоном в руке, и улыбался ей издалека. Она пошла к нему, и с каждым шагом ей становилось всё легче и легче.

— Принцесса.

Он обнял её. Крепко, на секунду, ничего не сказал. От него пахло тем же, что и всегда, — не парфюм, а что-то своё, чистое. Она не ожидала, что ей будет так хорошо от этих рук.

Он не сказал ей «Алиса». Он сказал «принцесса» — и это значило, что разговор начинается с того места, где его оставили.

— Как доехала?

— Хорошо.

— Холодно было?

— Немного.

— Я тебе говорил, у нас тут осень. Хочешь кофе?

Он повёл её к машине. Та же чёрная, та же чистая. Алиса села и снова это почувствовала — как будто ты в комнате, а не в машине. Он закрыл дверь, и стало тихо, и весь вокзальный гул остался снаружи, за стеклом, будто его выключили. Она положила сумку на колени и только теперь разжала руки.

Он привёз её куда-то, где были белые стены, лампы на длинных шнурах и много окон. Она не запомнила названия.

Они ели. Он опять заказал и себе и ей, не спрашивая, ей это даже нравилось — ей никогда не надо было выбирать, он всегда решал. Она не поняла, что это было, но было вкусно.

Она полезла за кошельком, и он посмотрел на неё так, что она убрала руку. И это ей понравилось больше, чем не понравилось.

— Ну как тебе Москва?

— Много людей.

— Это да. Я, знаешь, за что её люблю? За то, что тут можно исчезнуть. Тут тебя никто не найдёт, если ты сам не захочешь.

Она кивнула и согласилась, что это замечательно.

Они гуляли. Он водил её по улицам, показывал, говорил про дома, про то, что тут было раньше, про какие-то свои места. Несколько раз они заходили в кафе, потому что он всё время хотел её кормить. Один раз заходили смотреть на что-то, что она не запомнила.

Она замёрзла и засунула руки в карманы. Был вечер, горели витрины.

— Ты счастливая сейчас?

— Да.

— Хорошо, — сказал он просто.

И она поняла, что это был не вопрос, а проверка. Ей это даже понравилось: значит, он тоже следит, что с ней происходит.

И она поняла, что это был не вопрос, а проверка. Ей это даже понравилось: значит, он тоже следит, что с ней происходит. Она была в Москве второй раз в жизни, и этот раз не был похож на тот. Хотя город был тот же.

Они зашли в последнее кафе уже поздно. Она посмотрела на телефон и подняла брови: она как-то пропустила время. Он посмотрел тоже.

— О, — сказал он. — Ушла последняя?

— Что последняя?

— Электричка.

Он сказал «последняя» раньше, чем она успела открыть приложение.

Алиса открыла его и посмотрела. Последняя электричка, которая шла до Твери и на которой она могла вернуться, ушла в двадцать три сорок восемь. Было без десяти двенадцать. Уже ушла.

Она подняла на него глаза.

— Она ушла.

— Да. Я, честно, сам не заметил. Я думал, у тебя тут что-то до часу есть.

Она не поняла, специально он или нет.

Она сидела и молчала. Подумала про такси и поняла, что не знает, сколько у неё на карте.

— Ты не переживай, — сказал он спокойно. — Это ерунда. Тут рядом есть хостел.

— Хостел?

— Ну а куда ты поедешь в двенадцать ночи. Это опасно, и вообще. Я тебе сниму.

— Я поеду на такси.

— Алиса, у тебя это восемь тысяч будет. Зачем. Хостел — это триста рублей койка, чисто, я знаю это место, я там останавливался, когда у меня машина в сервисе стояла.

Он вышел, позвонил, вернулся.

— Всё, есть место. Тут двадцать минут. Койка, как я тебе и сказал. Ничего шикарного, но чисто, тебе хватит на шесть часов.

Она поехала с ним. Он отвёз её, довёл до двери, зашёл внутрь, посмотрел комнату. Ей было приятно, что он зашёл первым. Так делают, когда о тебе заботятся. Она не заметила, что вошла второй.

Комната была обычная — там стояло четыре койки, и на одной из них уже спал какой-то мужчина, судя по ботинкам. Она увидела это и остановилась.

— Тут мужчина.

Он заглянул.

— А, да. Ну а где ты в триста рублей хочешь отдельную? Это хостел. Ты не бойся, это обычное дело, там все с дороги, все спят.

Он сказал «обычное дело» так, как будто это правда. И от этого ей стало спокойнее.

— Василий.

— Что?

— Я не хочу.

Он посмотрел на неё. И потом — она видела это по лицу — принял решение, и то решение, которое ей понравилось.

— Ладно. Пойдём, поищем отдельную. Тут за углом вроде был один нормальный, но он дороже. Ты не против?

— Не против.

Она уже сама не понимала, чего она не хочет — комнаты с чужим мужчиной или того, чтобы он подумал, что она привередливая. Но переспрашивать было поздно, и она пошла за ним.

Он нашёл. Отдельный номер, маленький, с одной кроватью, с полотенцами и с душем на этаже. Он заплатил и отдал ей ключ.

— Вот. Запирайся изнутри.

Он развернул её телефон в своих руках, показал дорогу до вокзала и проверил, что она запомнила:

— Повтори.

— Налево до угла, потом прямо.

— Молодец.

Голос у него был такой, будто он провожает дочку в школу. Спокойный, заботливый, чужой.

Он поцеловал её в краешек губ, чуть прижав к стене. Переместил поцелуй на бровь, на мочку уха, вернулся к другому уголку губ, а после остановился. Чуть хриплым голосом попрощался:

— Ну, спокойной ночи, принцесса. Не проспи.

Она стояла и ждала, что он попросит остаться. Он не попросил.

Ей бы сказать сейчас: останься. Одно слово. Или спросить: ты придёшь завтра утром? Ни того, ни другого она не сказала — смотрела, как он идёт к лестнице, как оглядывается на повороте, как улыбается последний раз.

И уехал.

Она легла на кровать одетая. Она не плакала. Лежала и смотрела в потолок, и в голове у неё была одна мысль, которая никак не укладывалась: почему он так спокойно это сделал. Почему так спокойно сказал, что последняя электричка ушла. Почему не пошутил.

Почему у него был уже готов хостел.

Мысль была как заноза: не больно, пока не тронешь. А она трогала — и трогала, и трогала, и от этого становилось только хуже.

В сумке лежал билет на двадцать два пятнадцать. Он ей больше не был нужен, но она его не выбросила.

Она поймала себя на том, что начинает себя укорять. Он же тебя не тронул, он же тебя не обидел, он просто не стал тебя трогать, и вот ты из-за этого теперь придумываешь. Это же очень порядочно. Это же именно то, что ты, Алиса, хотела.

И она уснула. Быстро, как ребёнок.

Утром встала, умылась, вышла на холодную улицу и, как ей и сказали, дошла до вокзала. Шла и проверяла дорогу по памяти: налево до угла, потом прямо. Всё совпало. Она даже немного обрадовалась — вот, оказывается, ничего страшного, когда тебе показывают, куда идти.

В электричке она сидела у окна. Те же платформы, те же трубы, те же дома, только всё меньше и меньше. Москва уходила. Алиса не оборачивалась. И улыбалась. Просто улыбалась, и одна женщина напротив даже спросила:

— Девушка, вам плохо?

— Нет, — сказала Алиса. — Мне хорошо.

Она ехала домой и ждала следующей встречи. Как ждала всю неделю.

И только у Твери она снова подумала: а почему хостел-то был готов.

В телефоне лежало: «Доехала? Напиши, как будешь дома. Спасибо за вчера. Ты классная».

***

Следующая встреча сорвалась.

Он написал в пятницу: «Алиса, я в Калугу уезжаю, заказ срочный. С воскресенья по среду».

Она прочитала и положила телефон экраном вниз, как в кафе.

«Хорошо».

Она не спросила, что за заказ. Не спросила, надолго ли. Она уже знала это «хорошо» наизусть — оно у неё было заготовлено, как домашнее задание, которое делают не думая.

В понедельник он позвонил в обед. Она вышла в коридор, потому что в учительской были люди.

— Принцесса. Слушай. Ты на работе?

— На работе.

— У меня тут график сдвинулся. Я в среду освобожусь, в четверг у меня вообще пусто, в пятницу тоже. Ты не поверишь — мне дали два дня среди недели.

— И?

— И я приеду. В четверг утром. Побуду до пятницы. У тебя уроки во сколько?

— У меня в четверг семь уроков.

— Ну вот. Ты отучишься, я тебя встречу. А в четверг вечером — куда хочешь.

Она стояла в коридоре и не знала, что сказать. Она уже привыкла, что он не приезжает. Она уже привыкла, что всё срывается. Она перестала ждать к субботе. И перестала думать, что это странно.

«Куда хочешь» — это было не про неё. Она никогда ничего не хотела вслух.

И тут — приедет. Среди недели. Сам.

— Ты правда приедешь?

— Обижаешь.

От Москвы до Твери два часа на «Ласточке». Она проверяла. Он об этом знал.

Она вернулась в учительскую и на доске для расписания, где висели замены на неделю, посмотрела четверг. Семь уроков, шестым — её класс. До конца дня она каждый раз, заходя в учительскую, косилась на этот листок. Как будто боялась, что часы переедут.

Он приехал в четверг, как и обещал, к шестому уроку. Она не написала ему про окно. Она хотела посмотреть, что он будет делать.

Она вышла на окно в рекреации и посмотрела вниз. На площади у школы ходил мужчина в пальто и курил. Ходил вдоль газона, туда и обратно, и смотрел на окна. Она не сразу поняла, что это он.

— Ты куришь?

— Иногда. Если нервничаю.

— Почему ты нервничаешь?

— Потому что жду тебя на площади у школы, как школьник. Все тётки в окна смотрят.

Она засмеялась. Он опять решил за неё — где встретить, куда пойти, что она захочет.

До дома они ехали на автобусе. Он не поехал на машине. Оставил её на стоянке у вокзала, потому что во дворе негде было ставить. Не гость с машиной, а человек, который едет на автобусе с работы, как все.

В автобусе он держался за поручень над её головой, и она всю дорогу смотрела на его руку. Так возят домой. Так возвращаются домой вместе. Она поймала себя на том, что ей хочется, чтобы кто-нибудь из школы их увидел.

Дома она поставила чайник. Он сел на табурет, посмотрел на её кухню и сказал:

— Ну рассказывай, как твой день. И не говори «нормально».

И она стала рассказывать. Про девочку из седьмого класса, которая решает лучше всех, но врёт, что не решает, потому что если она решает, её дразнят. Про то, что директриса опять заговорила про начальные классы. Про то, что Петров влюбился в одноклассницу и перестал делать вообще всё.

Он слушал. Он задавал вопросы не те, которые задают, чтобы отвязаться, а настоящие. Он спрашивал: «А почему она врёт, что не решает? Она что, хочет быть как все?» И она объясняла, и это было интересно, и это было легко. Она говорила и слышала себя умной.

Она говорила, наверное, час, и чайник вскипел дважды, и она оба раза про него забыла. Никто её так не слушал — не из вежливости, не пережидая, пока она закончит, чтобы сказать своё. Он слушал так, будто она рассказывает что-то важное, и от этого её день, обычный её день, с проверкой тетрадей и опоздавшим звонком, становился важным.

В четверг они просидели до ночи за маленьким столом на кухне. В какой-то момент он нежно взял её за руку и притянул к себе, давая понять, чтобы она села ему на колени. Она села. Было странно, будто переходит какую-то черту. Табурет под ним скрипнул, а её колени оказались выше его, и она не знала, куда девать руки, и положила их ему на плечи, как в танце. Он был тёплый и твёрдый под руками. Плечи широкие, рубашка на спине натянута, и она вдруг остро поняла его размер — не глазами, а ладонями, через ткань, как будто до этого он был картинкой, а теперь стал человеком, который занимает место в её кухне.

И ей стало неловко от того, как сильно ей это нравится.

Он поцеловал её привычно не в губы, покрывая нежными поцелуями лицо, плечи, шею. За ухом у неё было холодно от его дыхания, и она поймала себя на том, что наклоняет голову сама, чтобы ему было удобнее. Его рука легла ей на затылок — не держала, просто легла, тяжёлая и спокойная, — и от этого она перестала понимать, куда деть глаза. Он целовал горло, и она почувствовала, как голос у неё ушёл куда-то вниз, в живот, и там остался.

Он приступил к губам — сначала мягко, едва касаясь, и она почувствовала, что у неё пересохло во рту и что это неловко, хотела отстраниться, чтобы глотнуть, а он в этот момент прижал её крепче, и она ответила, и он поцеловал страстно, рьяно, прижимая к себе.

Его руки шли по её телу сверху вниз, не торопясь, как будто он знал, где остановиться, чтобы она успела захотеть продолжения. Он провёл ладонями по спине, по бокам, и там, где он останавливался, кожа оставалась горячей, а рядом — холодной, и она поняла, что вся состоит из этих мест. Он взял её за бёдра и подвинул к себе ближе, так что она села плотнее, и она почувствовала через джинсы, что он уже готов, и это было не страшно и почему-то приятно знать.

Она не сопротивлялась. И в какой-то момент подумала, что наверное ей надо ответить тем же и снять с него рубашку. Она расстегнула две пуговицы. Он остановился, выждал момент, помог ей освободить его из рукавов и, подхватив её, отнёс в комнату.

Он снял с неё свитер через голову и на секунду задержал его на её лице, так что она ничего не видела. Потом положил её на кровать и сам разделся — быстро, без суеты, как будто это было не в первый раз, и это её почему-то успокоило.

При свете лампы ей казалось, что она полновата, и она ждала, что он что-то скажет на это. Он не сказал ничего про её тело. Ни плохого, ни хорошего. Он лёг так, что придавил её, и от тяжести ей стало легче.

Он не спрашивал. Он понял сам.

Он трогал её долго — так долго, что ей стало неловко от собственного нетерпения. Он провёл рукой по животу, ниже, и она вздрогнула и хотела свести колени, а он не дал, не силой, просто положил ладонь на колено и подождал, и она развела их сама. И это было самое странное в этом вечере: она всё делала сама, а казалось, что её ведут.

Потом он вошёл в неё.

Она ждала боли и не дождалась. Было тесно и горячо, и сначала слишком много всего сразу, и она подумала, что сейчас скажет ему подождать, но не сказала. А потом он двинулся, и мысль ушла. Не разлетелась, не рассыпалась — просто ушла, как будто её выключили, и осталось только тело, которое вдруг стало одним целым и знало, что делать.

Ей было хорошо. Не так, как в книжках, где всё сразу, — сначала просто хорошо и непривычно, а потом лучше, и она не заметила, когда это «лучше» стало таким, что она перестала слышать, как скрипит кровать. Она держалась за его плечи, потом за простыню, потом опять за плечи, и в какой-то момент услышала свой собственный голос и не узнала его.

И только где-то на середине, в этой горячей пустоте, она вспомнила: он не предохранялся. Ничего не спросил, ничего не сказал. И она ничего не сказала. Мысль пришла и ушла — места для неё не было, а потом уже стало поздно, а потом уже всё равно.

Он кончил и в последний момент вышел из неё. Она почувствовала, как он дёрнулся и как легло на живот — тёплое, чужое, липкое. Он тяжело дышал ей в шею, а она лежала и смотрела в потолок и почему-то не могла пошевелить рукой.

Потом он лежал на ней, тяжёлый, и не сразу слез, и она держала руку у него на спине, как держала сумку в электричке двумя руками.

— Извини, — сказал он, не поднимая головы. — Не успел.

— Ничего, — сказала она.

И только потом, глядя в потолок, она подумала: он не спросил. И всё получилось.

Она лежала и разбирала это слово — «получилось». Как будто само. Как будто у него не было ни автора, ни рук, ни того, кто сказал «не успел» и остался лежать сверху, тяжёлый и довольный.

— Алиса, — сказал он тихо.

Не «принцесса».

Она не сразу поняла, почему ей от этого стало не по себе. Он назвал её по имени ровно тогда, когда надо было назвать по-настоящему, — и она вдруг услышала, как звучит её имя в его голосе: не как обращение, а как просьба о снисхождении.

В душ он с ней не пошёл, только после. Когда она проходила мимо он игриво шлёпнул по попе. После они легли в объятиях и быстро уснули.