Я тебе не все прощу

Вася пришёл в дом и остановился.

— Как ты с ними быстро поладила. Ты создана, чтобы быть мамой!

Она услышала «создана» и остановилась на этом слове. Не «хорошо получается», не «молодец». Создана. Как будто её для этого сделали — и как будто теперь она это должна.

В воскресенье девочки не хотели её отпускать. Надя держала её за руку до самой машины.

— Приезжай в следующий раз, — сказал он, уже когда садились. — Они тебя спрашивали.

Алисе было приятно. И тепло от этих слов.

Ей не пришло в голову спросить, откуда он знает, о чём спрашивали дочки. И не пришло в голову, что можно было приехать не тогда, когда он позовёт, а тогда, когда ей захочется. Ей вообще уже давно ничего такого не приходило в голову.

***

Через неделю Алиса снова была в Купавне.

Она приезжала каждую неделю.

В тот её приезд Василий обронил, будто ненароком:

— Алиса, ты не глянешь, там в дальнем углу у меня вещи из прошлой жизни, надо разобрать. Я не могу этим заниматься, у меня на них рука не поднимается.

Это были вещи Ольги. Ольгу она знала по его рассказам.

Она почему-то сразу поняла, чьи это вещи. Как поняла бы по запаху, по плечикам на блузках, по размеру туфель.

Алиса разбирала коробки, в которых были женские вещи, и раскладывала по верхам, чтобы не рыться. Когда дошла до стопки фотографий, смотреть их не стала. Просто сложила с остальным хламом.

Лишь задержалась взглядом на одной — где были все: дети, он и Ольга.

Она смотрела не на Ольгу. Она смотрела на него, и он был там счастливый. Такого лица она у него не видела ни разу.

И вдруг подумала: а ведь её он попросил убрать Ольгу. Не себя, не свои фотографии, не свою прошлую жизнь — а её. И теперь у него всё было чисто, и она была в этом чисто.

Вася зашёл, посмотрел и сказал:

— Ну вот, теперь можно жить.

Она помогала ему с ремонтом. Она держала рулетку. Она подавала уровень, шпатель, кисть. Она узнала, что такое «канавка под провод» и как правильно клеить скотч по плинтусу.

Один раз она сама шпатлевала стену — маленькую, в углу, — и это было приятно, и потом она эту стену каждый раз гладила, когда проходила мимо, как будто она была живая.

И вот так, не заметив, она стала чувствовать себя женщиной в этом доме.

Раньше она была при нём. Теперь она была в доме.

Она уже знала, где у него что лежит. Она уже говорила «мы».

И ещё она знала, где у него что лежит, — а он всё ещё не спросил, чего хочет она. Но это ей не приходило в голову.

Лариса спросила один раз, в учительской, в начале ноября. Закрыла дверь, села напротив и смотрела поверх очков, не отводя глаз.

— Ты вообще где живёшь?

— В Твери.

— А по факту?

Алиса не ответила.

— Алиса, я тебе не мать. Я тебя не воспитываю. Я тебе скажу одно: ты у него убираешься?

— Ну, бывает.

— Ты у него убираешься.

— Не убираюсь. Помогаю.

— Ты помогаешь убираться в доме мужчины, который тебе не муж. У которого трое детей от другой женщины. Который тебя замуж не позвал.

Она помолчала.

— И в дом, который, я так понимаю, оформлен не на тебя.

Алиса смотрела в тетрадь.

— А на кого он оформлен?

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Не спрашивала.

— Спроси.

Она не спросила. Не смогла. Потому что боялась, что он обидится. И потому что боялась, что ответ ей не понравится.

Она сидела и думала, что Лариса не права. Что Лариса не знает его. Что помогать — это не убираться. Что «помогаю» — это другое слово, и оно правильное.

И ещё она думала, что завтра придёт в эту же учительскую, и Лариса будет молчать, и это будет хуже, чем разговор.

— Ты на меня не сердись, — сказала Лариса.

— Я не сержусь.

— Вот и он так же говорит.

Алиса подняла глаза.

— Что?

— Ничего. — Лариса взяла ручку. — Иди, у тебя урок через пят