Я тебе не все прощу

Утром она проснулась первой. Лежала, слушала, как он дышит, и боялась пошевелиться, чтобы не разбудить. Кухня была в двух шагах. Она так и не встала.

В пятницу он днём ушёл «по делам» — она так и не поняла, по каким: «У меня тут есть один человек, надо заехать». Она не спросила, кто. Она даже не подумала спросить. И вернулся к шести с сумкой еды.

Готовили вместе. Он резал неаккуратно, крупно, и она его не поправляла, потому что он был большой и смешной с ножом. Они ели на её маленькой кухне, и было тесно, и от этой тесноты было хорошо.

Вечером она сидела в зале и проверяла тетради. Он сидел рядом, в кресле, которое она купила год назад одна, и смотрел какие-то видео в телефоне с одним наушником, чтобы не мешать.

— Ты долго ещё?

— Ещё минут сорок.

— Сорок минут.

— Ну да.

Он помолчал.

— Слушай. Я вот смотрю на это всё и думаю.

— Что?

— Мы с тобой как живём. Я приехал в четверг, я в пятницу. Это два дня. Из них ты полтора дня в школе, а вечерами ты проверяешь тетради. Я тут сижу в кресле и смотрю, как ты работаешь. Это, знаешь, не сильно похоже на то, как я себе это представлял.

Алиса положила ручку.

— А как ты себе это представлял?

— Ну, не так. Я себе представлял, что я приеду, и мы будем вместе. А мы не вместе. Ты через сорок минут освободишься, и у тебя глаза красные, и ты уставшая, и я тебя даже трогать не буду, потому что тебе надо спать. — Он вздохнул. — Ты не сердись.

— Я не сержусь.

— Я знаю, что ты не сердишься. Ты никогда не сердишься. Ты терпишь.

Она посмотрела на него.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что мы теряем время. Вот я приехал на два дня. Из них — один рабочий день у тебя, и один день у меня рабочий, потому что мне надо было в Купавну заехать. Итого у нас с тобой — вчерашний вечер и сегодняшний вечер. Это два вечера. За два вечера человек не узнаётся.

— Так устроено, — сказала она. — У меня работа, у тебя работа.

— Да. Устроено. А можно устроить иначе.

Она уже поняла, что будет дальше, ещё до того, как он это сказал. Она ждала этого и всё это время уговаривала себя, что это не так.

— Можно как-то так сделать, — сказал он, — чтобы ты зашла ко мне днём. Просто днём, Алиса. Без ночи, без ничего. Просто приехала, побыли вместе, я тебя потом привёл на электричку. Или я к тебе заеду днём. Вот как сегодня.

— Ты не можешь заехать днём.

— Я вчера в Купавну ездил. Мог бы вместо этого в Тверь. Я просто не знал, что так можно.

— Василий.

— Что?

— Дело не в этом.

Он посмотрел на неё.

— А в чём?

— В том, что если ты будешь заезжать днём, то это будет так. Днями. А потом ещё. А потом ещё. И я не буду понимать, что у меня происходит.

— А что, должно быть понятно?

— Мне — да.

Он замолчал. Потом встал, налил себе воды. Он стоял к ней спиной, и она смотрела на его спину и на то, как аккуратно он ставит стакан на стол — не стучит, ничего не проливает. Так спокойно, что ей самой стало казаться, будто она наговорила лишнего.

— Алиса, я тебе вопрос задал: ты ко мне хочешь или нет?

— Хочу.

— Ну вот. Тогда чего ты боишься?

Она смотрела на свои тетради.

— Я не боюсь.

— Боишься. Ты боишься, что тебя обманут. Я тебя понимаю, я тоже разведён, у меня тоже прошлое. Но я тебе два месяца каждый день пишу. Я тебе цветы вожу курьерами, чтобы ты утром встала и вспомнила, что тебя кто-то любит. Я из Калуги тебе писал. И вот я тут, в твоей кухне, резал лук. Я тебе не чужой. И я тебя прошу об одном: зайди ко мне днём. Не ночевать. Днём.

Обманут. Она ни разу не думала про обман. Она думала про то, что не понимает, что с ней происходит.

И вот это было самое неприятное: он говорил ей про обман, а она не могла ему объяснить, что обмана она не боится. Она боится, что однажды не сможет понять, где кончается её день и начинается его. Про такое не говорят вслух, потому что это не звучит как страх. Это звучит как каприз.

Она посмотрела на тетради. Две стопки, на первой — листок с закладкой. Она вдруг вспомнила, что не поставила сегодня оценки в журнал и завтра утром надо будет вписать их до уроков, и удивилась, что это вспомнилось сейчас.

— Ты не боишься, — сказал он вдруг. — Ты просто меня не любишь. Вот и всё. Скажи это, я не обижусь.

— Я тебя люблю.

— Тогда почему ты не хочешь зайти ко мне днём?

— Потому что это не одно и то же.

— Почему?

— Потому что зайти днём — это не про любовь. Это про то, что у меня не останется своего дня.

Он долго смотрел на неё.

— Ну вот и я говорю: оказывается, можно.

Она не поняла, о чём он. А потом поняла: это он про Купавну. Про то, что можно было вместо Купавны поехать в Тверь.

От этого ей стало смешно, и она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ, и она поняла, что они сейчас не разговаривают, а снова договариваются о чём-то, и что она не знает, о чём именно.

Она сидела и думала.

Он прав. Почему она не может просто заехать к нему днём. Разве это плохо, разве он просит что-то плохое. Она довольно долго одна, и вот мужчина, который каждый день бьётся в её дверь, ищет её, а она придумывает.

Если она не может даже просто зайти к нему днём, то зачем она вообще всё это делала.

— Хорошо, — сказала она.

Он поднял голову.

— Что?

— Хорошо. Я как-нибудь приеду днём.

Она сказала это и почувствовала, как плечи опустились. Как будто всё это время держалась за что-то и наконец отпустила.

— Как-нибудь — это когда? — спросил он.

— Я скажу.

— Скажи заранее. Мне же надо знать, что я свободен.

— Скажу.

Он подошёл и поцеловал её в макушку. Потом сказал:

— Вот и умница. Вот и хорошо.

Она и правда хотела. Просто её вопрос был не про это.

В этот вечер она ждала, что он её захочет. Он не захотел. Они просто уснули.

Она лежала рядом, слушала, как он дышит, и думала, что, наверное, она его обидела. Он же весь вечер говорил с ней, искал слова, а она спорила. Наверное, поэтому. Наверное, поэтому он и не хочет. Так бывает, когда человеку дают отпор.

Он уехал утром. Она проводила его. На прощание он сказал:

— Ну, когда?

— Я посмотрю. Но у тебя строительные материалы…

— Для тебя я хоть генеральную уборку сделаю. Смотри. Я жду.

Он помахал ей из машины, а она стояла на тротуаре, пока машина не свернула за угол. Потом пошла домой, и в квартире было тихо и слишком прибрано: чашка на сушилке одна, полотенце на крючке одно, кресло пустое.

Тогда она думала, что она молодец.

***

Так это и началось.

Первый раз она приехала в первую субботу октября, утром, на первой электричке — чтобы «днём побыть с ним и вернуться вечером». Дважды за утро она повторила это про себя, как расписание.

Он встретил её на станции, и она впервые увидела Купавну, а не только название.

Посёлок ей понравился. Сосны были такие высокие, что над дорогой стояла холодная тень, хотя было уже солнечное утро. На одном участке кто-то жарил шашлык в десять утра, и это показалось ей хорошим знаком.

Его участок она увидела издалека — по стройке было видно. Большая коробка, обложенная, с хорошей крышей, вокруг ещё строилась терраса, лежала часть материалов, стоял забор. Крыша хорошая — значит, деньги есть и он не бросает. Терраса не готова — значит, у него планы. Она читала дом, как читают человека.

Участок ей понравился: не ухоженный, но и не заброшенный. То же самое она могла бы сказать про него, но не сказала.

Он поцеловал её на улице, перед стройкой. Она почувствовала себя гостьей, и это было приятно. Так давно её никто никуда не приглашал. Он пригласил её пройти в дом.

Пыль была. Он писал, что будет хуже, а было просто пыльно. Она подумала, что он её зря пугал. Она уже тогда заметила, что он её немного пугает заранее, чтобы потом было не страшно.

Она шла за ним по бетону в своих городских ботинках, и дом гудел. Пустой звук был такой, будто кто-то шёл следом. Она споткнулась о кабель и взялась за его руку.

Он провёл её наверх. На втором этаже была одна выведенная стена и перегородка, а всё остальное — каркас и плёнка. В углу под плёнкой лежали материалы, в другом стояла бочка.

Единственная отделанная комната была детская. Там стояли стол и две кроватки. Полы там были ламинат, и обои были, а окно — завешено.

Третья кроватка стояла в его спальне.

Он провёл её дальше и сказал:

— А вот тут будет спальня.

Комната была обжита. Были развешены его вещи, стояла большая кровать, у окна висела простыня, изображая кусок обоев, а возле большой кровати ютилась детская.

Она посмотрела на маленькую кровать в его спальне и подумала, что ребёнок спит здесь. Рядом с ним. Малышка, два года, ей два года — Соня. Девочка, которая ещё не умеет спать одна.

Он проводил её обратно на первый этаж.

Встал в центре и смотрел не на дом, а на неё. Ждал реакции.

— Ну?

— Большой, — сказала она.

— Это ещё не всё. — Он взял её за руку и повёл по воздуху, показывая. — Тут у меня будет всё. Вот тут я хочу пристроить террасу, выход во двор. Лестница — вот. Второй этаж — там я хочу детскую и спальню. Мастерская будет там же. Всё нормально. А тут кухня, большой зал, и со второго этажа можно будет смотреть, что тут творится.

Она стояла и думала, что ей здесь неудобно. И что неудобно — это не повод.

Она вспомнила, как однажды — ещё до всего этого — пообещала себе, что больше не будет в чужой пыли. А потом подумала: он столько лет это строит. Он готовился. Значит, надо посмотреть, не обижать.

Она вспомнила, как однажды — ещё до всего этого, после чужой стройки, где она мыла окна и красила стены, — пообещала себе, что больше никогда не будет в чужой пыли.

А потом подумала: он столько лет это строит. Он готовился. Значит, надо посмотреть, не обидеть.

И она переборола себя и прошла через весь дом. И ничего не случилось — только один раз зашлась кашлем и сказала: «Прости». И он ответил: «Да ничего, тут пыль реально».

В куче строительного мусора лежали детские вещи. Красная курточка. Один ботинок. Детский горшок.

Она и так знала, что у него есть дети. Он говорил. Но одно дело — когда говорят, и совсем другое — когда ты стоишь и смотришь на один ботинок, а рядом лежит обрезок доски.

Её взгляд зацепился за него как раз между штабелем досок и этой курточкой.

Она ещё раз посмотрела на пыль, на кучу у стены, на его лицо — и сказала:

— Слушай. А давай я тут приберусь по-быстрому? Ну хоть на первом.

Он посмотрел на неё и засмеялся.

— В гости приехала или работать?

— В гости. Просто не могу смотреть.

— Ты у меня золото, — сказал он.

Она не спросила ни про окно, ни про третью кроватку. Она решила, что спросит потом.

Ей стало неудобно за свой кашель, и она выпила таблетку. Разрешения она не спросила.

Пока он работал над террасой, ей было позволено делать что угодно. Она чувствовала себя хозяйкой — и чувствовала так не зря: начала большую уборку.

Кухня была маленькая и похожа на неубранный угол, где ей позволили готовить. Стола для готовки не было. Тот, что был, стоял под скосом лестницы и был завален упаковками из-под яиц.

Мусор она вынесла быстро. Разобрала, что испортилось в холодильнике. Решила помыть полы, но её смущали строительные материалы посередине залы. Два мешка она оттащила сама и освободила место.

Бетон оказался куда упрямее. Пришлось гуглить, как вообще убирают строительную пыль. Гугл сказал, что никак, и дал несколько рекомендаций.

К вечеру упаковка таблеток заметно порядела.

Она приготовила ужин и поняла, что очень сильно устала. И только потом подумала: а ведь она так и не спросила — почему окно заложили и зачем в этом доме третья кроватка.

Вася пришёл, увидел полы — и обрадовался. Сказал, что столько сделано, что он не ожидал. Потом сел есть и похвалил ужин. Рассказал, что начал делать крышу террасы. Ей было приятно, что он тоже работал. Как будто они делали дом вместе.

Потом он посмотрел на неё и сказал:

— Слушай. Оставайся. Куда ты поедешь такая.

Она стояла с тарелкой в руках.

Ей очень хотелось остаться. Именно поэтому она и сказала:

— Вась, мы же договаривались.

— Куда ты поедешь, ложись тут, место есть.

Алиса подумала, что и правда сильно устала. Руки гудели после швабры, в пояснице тянуло.

Он притянул её к себе. Она уткнулась лбом ему в плечо и поняла, что уже не встанет. В его объятиях было тепло, и от него пахло трассой и улицей.

— Вась, я устала как собака.

— Я знаю.

— И я вся в пыли.

— Ты вся в пыли, — согласился он. — И?..

Она засмеялась.

— И всё.

Он держал её, пока она не перестала смеяться. Потом поднял её лицо за подбородок и стал смотреть.

Она не сказала «нет».

Ночь была как награда за проделанную работу в доме. Он давал ей насладиться близостью, подзадоривая и играя. Он был медленный, и терпеливый, и очень довольный собой.

Омрачало то, что ванная была только на первом этаже — без двери и без отделки.

Алиса пошла туда в его халате. Его тапочки были ей велики, и она шла в них, как в ластах, по чужому бетону, и на лестнице придерживалась за стену, потому что перила ещё не поставили.

А он норовил её догнать. И догнал. На кухне.

— Сладкая моя. — Он не выпускал её. Поправил ей прядь, поцеловал. Потом его руки пошли по ней, и он уже не спешил.

Он посадил её на стол, тот самый, под скосом лестницы. Столешница была холодная. Она вздрогнула, и он засмеялся ей в шею.

— Холодно?

— Холодно.

— Сейчас согрею.

Он снял с неё халат и повесил на спинку стула. Аккуратно.

Его руки были шершавые от работы, и он трогал её ими так, как трогают вещь, которую берегли. Сначала с плеч, потом по спине. И она подумала, что это не он медленный, а она не может.

Она отдалась. На клеёнке, которой были прикрыты детские вещи.

Потом он поднял её и понёс наверх. Она держалась за его шею и смотрела через плечо, как мимо проплывает тёмный провал второго этажа и как на секунду мелькнула незакрытая дверь детской.

На следующий день она уехала днём. Оставив зубную щётку и расчёску у него.

Он проводил её до электрички, поцеловал на прощанье, сказал: «Буду скучать». И она уехала.

Тверь казалась мрачнее, чем была весь сентябрь. Но неделя пролетела быстро.

В среду он предложил ей приехать снова — только не в субботу, а в пятницу вечером, пообещав вкусный домашний ужин.

Она согласилась раньше, чем успела подумать.

Лариса хотела было что-то сказать про её новые отношения, но только вздохнула и помешала чай. Потом сказала:

— Уж очень быстро.

Больше ничего. Алиса не спросила «что».

Про третью кроватку она себе ничего не сказала.

В четверг, заранее, она собирала сумку, как в долгую поездку: полотенце, шампунь, халат, прокладки, крем, тапочки. Перепроверила.

А потом посмотрела на сумку и поняла, что берёт больше, чем нужно на вечер. И не стала ничего выкладывать.

В пятницу по пути купила моющее средство. Ей показалось, что так будет правильно.

В пятницу она ехала уже вечером, когда было темно. Вася встречал её на вокзале.

Она увидела его сразу, быстро подбежала, обняла. Он подхватил её, покружил. Это казалось прекрасным.

«Самое лучшее мгновение», — подумалось ей невольно.

До дома ехали быстро. В пути он всю дорогу держал её за руку, немного поглаживая.

В доме он виновато улыбнулся:

— Прости, я после работы, ещё не успел решить по ужину. Давай приготовим вместе, так будет вкуснее.

— Конечно.

Еды не было вовсе. Алиса оставила сумку поверх вещей, на клеёнке, и заглянула в холодильник. Он заглянул вместе с ней и подмигнул.

Готовили вдвоём. Вася рассказывал, что на неделе надо будет на несколько дней ехать в Калугу. А на следующей неделе приедут девочки.

Алиса погрустнела. Ей не хотелось знакомиться.

Вася продолжил, приободряя её:

— А может, ты приедешь и вы познакомитесь? Будут все мои дорогие девочки рядом и познакомятся.

В первое мгновение идея Алисе не понравилась, и она мотнула головой. Он посмотрел вопросительно. И ждал.

— Да, давай попробуем.

— Вот и славно, будет генеральная репетиция семьи.

Репетиция. Значит, будет и премьера.

Вечером начался дождь. Стук капель эхом отражался по всему дому. Это было не страшно, даже чем-то сказочно. В тот вечер он не отходил от неё.

На следующий день она поехала с ним в строительный магазин. Покупали панель для лестницы.

Она стояла рядом, пока он смотрел на образцы, и держала список. Он спрашивал у продавца то, чего она не понимала, и продавец понимал.

Они вышли, и он сказал:

— Вот, ты теперь в теме.

Алиса засмеялась. Но что-то у неё внутри от этого сжалось.

К вечеру она разобрала пакеты. Положила свои вещи в шкаф — не в угол, а в шкаф, — и нашла там место.

Потом он сказал:

— Слушай, а ты молодец, что средство взяла. Сразу видно — хозяйка.

Она кивнула. И подумала, что это ведь он её похвалил, а не наоборот.

Вечером она чувствовала себя уже уютнее. У неё были свои вещи в этом доме. Место ей выделили.

Третья неделя октября летела так же быстро, но на этот раз тревожнее.

Она не знала ничего о его дочках, даже их имён. Это она поняла во вторник.

Написала:

«Вась, а как твоих дочек зовут и может расскажешь, что им интересно?»

Ответ пришёл быстро:

«Надя — 8, музыкалка. Люба — 5 в декабре. Соня — 2».

Коротко, — подумала Алиса. Слишком коротко. Она ждала другого тона.

И ещё она подумала: как это — три дочери, и за столько времени ни одной подробности. Ни во что играют, ни чего боятся, ни как зовёт их мать. Она знала про его крышу, про террасу, про панель для лестницы — а про Надю не знала ничего.

Всю неделю она думала, как будет с ними общаться, во что играть. Вспоминала подругу с детьми и то, как та разговаривала со своей дочкой. Вспомнила и про детский горшок в куче мусора.

В среду спросила:

«Вась, а во сколько они приедут, может мне пораньше приехать?»

«Я их привезу вечером. Тебя захвачу с ними с вокзала».

Время, место, она — всё сходилось. Она подумала даже о том, сколько мест в машине.

Под тревогой купила влажных салфеток. Вспомнила, что не увидела у него слюнявчика для младшей, и на всякий случай купила его тоже. Фрукты и несколько йогуртов, детских, без сахара — она долго читала состав на полке, как будто сдавала экзамен.

Сумка получилась больше, чем в прошлый раз.

Она не спросила, где они будут спать.

В пятницу она ждала его на вокзале. Он позвонил, попросил подойти к машине. Алиса нашла его сразу.

Василий, как обычно, вышел, забрал её вещи и пошутил:

— Столько вещей, мы съезжаемся? Если что, я не против.

После этого поцеловал её, стоя у багажника. Коротко, но мягко. Она не ответила на шутку.

Помог ей сесть в машину. Позади сидели дети.

— Девочки, поздоровайтесь с Алисой!

— Здравствуйте! — хором отозвались две девочки. От этого самая младшая проснулась и заплакала.

Алиса поздоровалась в ответ — тише. Её не услышали.

Крупная девочка в очках погладила малышку, успокаивая. Люба смотрела в окно. Соня держалась за сестру.

У Сони была красная куртка.

Алиса подумала про красную курточку в куче строительного мусора и ничего не сказала.

Она не знала, куда деть руки, и держала свою сумку на коленях, как щит. Вспомнила про йогурты и не достала их.

Василий завёл машину и больше ничего не сказал.

Всю дорогу молчали.

Когда приехали, Вася выгружал детей. Алиса не стала дожидаться его, как было всегда, — сама открыла себе дверь, сама взяла свои вещи.

Надя и Люба побежали в дом. Младшая спала у Васи на руках. Надя держала её за руку, Люба несла что-то из машины.

Алиса пошла за ним.

Девочки быстро начали играть в лабиринтах строительных мешков. Ей это уже не казалось забавным.

— Девочки, как насчёт перекуса перед ужином? — Алиса надеялась со второй попытки наладить контакт.

Они были даже очень согласны.

Алиса организовала место на кухне, дала девочкам по йогурту, остальное убрала в холодильник. Спросила, играли ли они когда-нибудь в кулинаров, объяснила правила и дала простые задания.

Вася в это время укладывал малышку.

Девочки помогали — неуклюже пытались почистить лук, резать салат.

— Им ещё рано такое, — обронил Василий, забирая нож у старшей. Надя надулась, обижаясь на папу. — Идите лучше поиграйте.

Последнее было детям.

Алиса не поняла, почему им рано. Старшей восемь, а она не умеет ровно резать.

— Я просто хотела с ними найти общее… — Алиса не успела договорить.

— Сначала спрашивай. Они мои дочки, и я за них в ответе. — Он отрезал резко.

Такой тон от него она слышала в первый раз.

— Мы пока пойдём поиграем, — продолжил он мягче. — Ты пока приготовь ужин.

Он поцеловал её в лоб и пошёл играть с детьми.

Она осталась на маленькой неотделённой кухне. Весь дом был над ней.

Дом шумел наверху, а здесь, внизу, было тихо, и руки сами нашли нож. Она ещё ни разу не готовила для его детей. Готовила для него — да. А тут как будто держала экзамен, и экзаменатор был в другой комнате.

Она осталась на маленькой неотделённой кухне. Весь дом был над ней.

Ужин был вкусным. Никто не сказал ей об этом.

За столом Надя спросила:

— Пап, а это твоя служанка?

— Нет, — отозвался Вася со смехом. — Алиса моя женщина.

— А это как? Она тебе принадлежит?

— Она как мама, только пока не официально, — закончил он объяснять дочкам.

Алиса не подняла глаз от тарелки.

Она услышала «принадлежит» и почему-то не удивилась. Удивилась она другому: что не удивилась. Дети говорят то, что слышат дома. Значит, где-то это уже звучало — может, при них, может, в трубку, может, просто вслух, для себя.

И ещё: он сказал «только пока». Как будто это вопрос времени, а не её решения.

Спать ложились рано. Девочки просили сказку, и Вася остался в их комнате читать.

Дверей не было, и она слышала, как он читает «Карлсона», с голосами.

Она лежала и слушала. Голосами он умел. Она вдруг подумала: а если бы он читал ей так. Не про дела, не про террасу, не про то, что где будет, — а голосами, за кого-то другого. И тут же себя остановила: при чём тут она, он читает детям.

Соня спала на детской кроватке в его комнате. Алиса не знала, как понять, всё ли с ней хорошо, и не стала её трогать.

Она переоделась и легла.

Позже пришёл Вася.

Он попробовал пристать к ней, но она шепнула, что не может при ребёнке.

— Ну что ты сама как маленькая. Она же спит.

— Старшие услышат. Дверей же нет. Давай спать.

Он полежал, потом повернулся на другой бок.

Она лежала и смотрела в темноту. Сказала — и стало не легче, а хуже. Как будто она ему отказала. Как будто у неё не было причины, а был каприз, и причина была только у него — устал, обиделся, повернулся. Она лежала и слушала, как он дышит, и ждала, что он скажет что-нибудь ещё. Он не сказал.

Алиса проспала дольше обычного и встала только около одиннадцати. Её никто не будил. С первого этажа слышались весёлый смех и разговоры.

Приходил он — коротко, про качель, — и вёл себя так, как будто вечера не было.

Алиса не стала торопиться спускаться. Переоделась, привела себя в порядок. Только после этого спустилась и поздоровалась.

Она почему-то ждала, что он скажет про ночь. Хотя бы слово. Он не сказал ни слова, и от этого ей стало казаться, что ночь была только с ней.

Надя и правда была крупной, в очках. Она смотрела на Алису, как смотрят взрослые, когда решают, можно ли доверять.

Люба держалась за подол и молчала.

По столу Алиса поняла, что все уже позавтракали.

— Девочки, а где папа и Соня?

— А они на улице. Папа обещал качель повесить.

Ей хотелось посмотреть на качель. Она не вышла.

Поела, спокойно всё убрала, посмотрела, что часть продуктов, которые она привезла, уже съели. Ей было приятно, что съели. Потом стало неприятно, что приятно.

Пока она убиралась, Надя за ней наблюдала. Потом сказала:

— Тётя Алиса, а можно я вам помогу?

Алиса не удержалась и согласилась. Только договорились, что папе не скажут.

Девочки помогали — неаккуратно, но старательно. Надя рассказала, что мама и папа им не разрешают такое делать: только заниматься, играть или телевизор смотреть.

Алиса сказала, что она наоборот любит убираться и не против помощников. И это было правдой.

— А почему нельзя? — спросила она.

— Мама говорит, это не детское дело.

Алиса ничего не сказала. Она подумала, что в её детстве только детское и было.

К середине дня девочки были довольны и усталы. Соня спала в коляске на террасе, и её приносил он. Младшая подошла и прижалась губами ей в щёку — неловко, как будто впервые.