Я тебе не все прощу

Брата она однажды упомянула. «А брат?» Он ответил: «Долгая история». И она больше не спрашивала. Она даже не заметила, как это вышло — она ведь всегда была из тех, кто спрашивает до конца.

Она не знала про него: где именно он живёт, как называется улица, видел ли кто-нибудь из его друзей её фотографию, чем именно он занимается, знает ли его бывшая, что он с кем-то знакомится. И почему он не говорит про брата — вообще ни слова за полтора месяца.

Она тогда подумала, что это ерунда. А потом перестала думать — потому что пришло сообщение:

«Принцесса, у меня к тебе серьёзный разговор. Завтра позвоню. Спокойной ночи».

Он не позвонил утром. И в обед не позвонил.

Алиса провела день, поглядывая на телефон между уроками, и к шестому уроку уже прилично себя накрутила. Она не написала первой — не хотела быть той, кто спрашивает «почему молчишь». Внутри неё сидела девочка, которая знала, что первой писать нельзя, что первая написавшая — проигравшая, и эта девочка была глупая, но упёртая.

Он позвонил в семь вечера. Голос был ровный. Таким голосом он один раз отвечал кому-то по второй линии, когда при ней звонили поставщики.

— Привет. Я вчера не спал.

— Что случилось?

Он помолчал.

— Атака была. Ночью.

— Какая атака?

— Дроны. Летели через нас. Ничего не было у нас, но слышно было. У нас сбили, я тебе не буду рассказывать, как это выглядит, тебе не надо. Дома дрожали. У меня во дворе осколки на крышу падали, на профнастил, я всю ночь выходил и смотрел, чтобы ничего не загорелось.

Алиса стояла посреди кухни.

— Господи.

— Да не господи. Мы ещё легко отделались. У нас рядом, через дорогу, трёхэтажку накрыло. Там жертвы. Губернатор приезжал, выступал, утром все об этом говорили. Я на девочек смотрел: спят, ничего не слышали. Слава богу, у них окно во двор. Я их не будил.

Она не знала, что сказать. Она жила в Твери, и у неё в городе тоже было подобное, только не так, чтобы падало на крышу.

— У нас тоже летали, — сказала она.

— У вас летали, — ответил он. — А у нас по крыше.

— Да, — сказала она. — У нас по крыше не падало.

И потом подумала, что её страхи меньше. И что теперь она вообще не имеет права на свои страхи. Себя она будто оставила за порогом какой-то очереди — той, где дают право жаловаться, — и дальше шла уже без себя.

— Как ты? — спросила она.

— Нормально. Мужик, привык. — Он выдохнул. — Как день?

Она сказала правду:

— Неплохо. Но настроение не очень.

— Понимаю, солнышко, держись. Это нужно просто принять.

— Спасибо. Но всё равно ученики такие непутевые, сил нет.

— Согласен, полностью.

Он согласился, но она не поняла, с чем именно.

И дальше он спросил, что она ела, и они поговорили о еде, и это было нормально и хорошо, и она положила трубку успокоенная. Вечером он написал, как обычно.

Но что-то в разговоре её зацепило, и она не сразу поняла что. Потом поняла. Он ни разу не спросил, как у неё это было. Он говорил про себя, а когда она сказала, что у неё настроение не очень, он ответил очень хорошими словами, правильными, тёплыми — и сразу перевёл на еду. Как будто и не заметил, что она попросила задержаться на этом.

Алиса подумала, что он устал, что у него была бессонная ночь, что рядом дом сложило и жертвы, и вообще, какое ей право. И погнала эту мысль.

А мысль не ушла — легла, как кот, под столом и сидела там.

Она проверила тетради. Впервые за две недели. Потому что не могла больше ни о чём думать. Потом легла и положила телефон на подушку. Не рядом, а именно на подушку — чтобы если он напишет, услышать не ухом, а щекой.

На следующий день она прислала ему сердечко. Просто так, ни с того ни с сего, посреди рабочего дня.

Он ответил:

«Как приятно получить твоё сердечко».

Она улыбнулась и потом весь день его подпитывала. Сердечко туда, смайлик сюда, «спасибо за вчера» в третьем часу. Он отвечал, но коротко. «Спасибо». «Хорошо». «Я на работе». В конце концов она написала:

«Ты какой-то сухой сегодня».

«Я не сухой. Я занят. Работа — это работа. Я же не могу тебе весь день про любовь писать, у меня люди, заказы».

Она закрыла телефон и сказала себе, что он прав. Он действительно прав. Взрослый человек, работа, поставки, стройка, дети. Какое право она имеет требовать от него «принцессу» в рабочее время. И всё же перед глазами стояло, как она весь день кидала ему сердечки — как в колодец, — и как он отвечал ей «хорошо».

Тем же вечером он позвонил и был прежний — тёплый, разговорчивый, рассказывал про сломанную машину, которую весь день возил по сервисам, смеялся. И она расслабилась, и всё встало на место. Каждый раз всё вставало на место — она даже начала думать, что это и есть нормальная жизнь: когда вечером всё встаёт на место.

Так теперь стало. «Принцесса» уже не в каждом сообщении. «Красавица» — через день. А вместо «моя чудесная» иногда просто:

«Алиса, доброе утро».

Она ловила себя на том, что радуется каждому «моя хорошая», как подарку. Что она, взрослая женщина, учительница, сидит на перемене и перечитывает его сообщение, чтобы понять, тёплое оно или деловое, и от этого у неё портится или не портится день. И однажды поняла, что не помнит, когда в последний раз проверяла, тёплое ли у неё самой настроение.

Тёплое пришло в среду.

«Принцесса, у меня к тебе предложение. Приезжай ко мне. Посмотришь дом. Я хочу, чтобы ты его увидела. Пока он не готов, а то потом не сможешь оценить, сколько я туда вложил».

Вечером, чтобы она не думала, он прислал видео. Он снимал сам, вертикально, обходя участок. Камеру держал одной рукой, другой открывал двери. Алиса смотрела, приблизив экран.

Дом был непонятный. Обложен снаружи, хорошая крыша, а внутри бетон. Голые стены, торчащие провода, штабеля материалов в углу, строительная пыль, по которой он шёл в своих ботинках. Он комментировал: «Это зал, здесь будет стоять диван. Это второй этаж, тут будет спальня, а это — вот эта площадка — я под мастерскую хочу».

Алиса смотрела и чувствовала, как у неё внутри всё сжимается. Она задержала дыхание, поймала себя на этом и выдохнула. Она не понимала этого чувства, но оно было знакомое. Так же сжималось в детстве, когда надо было заходить в чужой тёмный подъезд. Она не могла объяснить, чем её напрягает его дом, и потом решила, что это просто стройка, а стройка — это всегда неприятно, потому что незаконченное. И ещё потому, что в недостроенном не спрячешься: там всё видно, все углы, все двери, которые пока не закрываются.

И она подумала, что в этом доме она никогда не будет открывать двери. Подумала и удивилась — мысль была не про гостей, а про себя: будто она уже однажды стояла в этом доме и что-то в нём искала.

И написала ему эту мысль про пыль, потому что он всегда говорил, что она может говорить ему что угодно. Она минут десять держала палец над кнопкой. За это время она успела придумать три версии и все три стереть, и в конце написала как есть, потому что с ним всегда получалось как есть.

«Василий, спасибо за видео. Мне надо тебе честно сказать. Я, наверное, не смогу пока приехать. Там пыль. У меня здоровье, я тебе говорила — у меня реакция на пыль, на курево, на всё это. Строительная пыль для меня вообще катастрофа. Ты не подумай, мне дом понравился, правда. Просто я не смогу там находиться».

Он прочитал. Он не ответил сразу.

Ответ пришёл часа через два. Коротко.

«Понял».

Она написала ещё два сообщения. Он их не прочитал весь вечер.

Потом написала:

«Ты не сердишься?»

«Нет, что ты. Просто подумал».

«Что подумал?»

«Подумал: как жалко, столько лет строю, а женщина, которую я хочу в этот дом привести, в него зайти не может. Ладно, не бери в голову. Спокойной ночи».

Она легла и промучилась всю ночь. Ей казалось, что он там, в Купавне, сидит один в недостроенном доме среди мешков и проводов, а она тут, в тепле, и отказалась. Он так много вложил. Он так старался. Он хотел показать ей самое дорогое.

Она легла. Долго лежала. Потом встала, прошла по квартире и проверила, закрыта ли дверь. Дверь была закрыта. Она проверила ещё раз. В квартире было тихо, только холодильник щёлкал, и от этой тишины её вдруг начало знобить, будто она уже одна в чужом доме.

Он позвонил на следующий день утром, и голос был ровный, добрый, как будто вчерашнего вечера не было.

— Принцесса, слушай, я всё понял. Ты права. У тебя здоровье, я об этом не подумал, я вообще про здоровье не думаю, потому что мне самому хоть в цемент ляг. Я тебе не должен был это предлагать.

— Василий…

— Не, правда. Я вот думаю, ты вообще ко мне не хочешь или именно в этот дом не хочешь?

Она стояла в коридоре школы, мимо шли дети, и говорила шёпотом.

Она растерялась. Вопрос был простой и ставил её в угол: если она скажет «в дом», то дом — это его, если «к тебе» — то это её вина. Она выбрала третье, которого он не предлагал.

— Ну как не хочу. Я тебя хочу увидеть. Я просто в доме не могу быть, пока там пыль.

— А, ну это другое.

И голос сразу стал лёгкий. Она даже не поняла, что её только что проверяли — и она справилась.

Он больше про дом не заговаривал. И о том, чтобы она приехала, тоже. Больше он её не звал.

Она положила трубку, посмотрела на часы и поняла, что опаздывает на урок.

В тот день она выдохнула, потому что ей казалось: раз он так легко согласился, значит, всё хорошо, значит, ничего не испортилось. И ещё ей было стыдно, что она не хочет туда ехать.

Вечером она зашла в аптеку и купила маску. Респиратор, строительный, в отделе, где продают перчатки. Продавщица спросила, для чего.

— Ремонт, — сказала Алиса. И это была её первая ложь в его пользу, произнесённая вслух.

Через три дня ему надо было в командировку. В Казань, на неделю.

Он позвонил вечером:

— Принцесса, я уеду. По делам. На неделю, может больше. Хотел с тобой попрощаться, но не получится лично, у меня выезд в пять утра.

— Ты поэтому мне не сказал раньше?

— А зачем раньше? Ты бы только расстроилась на три дня раньше.

Он уехал. Утром следующего дня в её дверь позвонили.

Телефон пискнул: «Курьер к вам». Она ничего не заказывала. Она уже знала, кто это. Открыла, даже не спросив по домофону.

Курьер держал букет. Тот же размер, что в первый раз, — может, даже больше. Белые розы и что-то ещё, такое же белое, тонкое и незнакомое. Алиса расписалась и закрыла дверь.

Она понесла его на кухню. Розы заняли вазу целиком, повылезли через край, пришлось даже часть поставить в ту самую трёхлитровую банку, которую она не выбросила. Теперь обе стояли на столе, и квартира была похожа на зимний сад, который устроили кому-то по ошибке.

Записка была вложена между стеблями. Она нашла её не сразу, полезла руками в мокрую листву, поцарапалась и вытащила карточку. На ней — те же буквы, крупно:

«Люблю, целую, обнимаю. Твой В.»

Она стояла с этой карточкой на кухне.

Три слова, которых ей никто не писал. Мужчина, с которым она прожила год, ни разу не сказал ей «люблю» вслух. Ни один мужчина в её жизни не написал ей «люблю» на бумаге. Она перечитала ещё раз, будто проверяла, не послышалось ли, — хотя читала глазами.

Она села. Потом встала. Потом подошла к плите и поставила чайник, хотя чай не хотела. Потом поняла, что улыбается, и снова перечитала: «Люблю, целую, обнимаю. Твой В.»

Он написал «твой».

За этим «твой» что-то уже было решено за неё. И она почему-то не обиделась — наоборот, ей стало тепло, будто кто-то, наконец, взял на себя то, что она сама не решалась взять.

Она отправила ему одно слово:

«Василий».

Он ответил через полчаса, из дороги, коротко:

«Дошло? Рад».

Она хотела написать ему что-то большое, про то, как много это для неё значит, про то, как она сидит тут и реагирует на его три слова, как девчонка. Но она не стала. Она написала:

«Ты в дороге?»

«Да. На курицу не смотри».

«Какую курицу?»

«Шутка. Позвоню вечером».

Вечером он позвонил. Голос был уставший, с дороги, и он был немногословен, но это было нормально, потому что человек двенадцать часов за рулём. Он сказал:

— Слушай, тут у меня всё будет плотно. Дни забиты. Я буду писать, но звонить, может, не каждый день. Ты не сердись.

Она хотела сказать, что ей будет плохо без его звонков. И сказала:

— Я не сержусь.

— Молодец, — сказал он просто.

И это «молодец» резануло. Оно было из другого разговора. Так говорят ребёнку, который хорошо себя вёл. Она даже привстала с дивана, будто собиралась что-то возразить, — и села обратно.

Она хотела сказать, что она не ребёнок. И сказала:

— Спокойной ночи.

— Спи, принцесса.

Она положила трубку и перевернула карточку. С обратной стороны было пусто. Она положила её на стол рядом с чайником и больше в тот вечер не трогала.

Неделя прошла.

Он писал. Просто уже не так. «Доброе утро, красавица» — через день, и всё чаще просто:

«Доброе утро».

Один раз было:

«Алиса, привет. День сложный, напишу позже».

И «позже» не наступало до самого вечера.

Алиса научилась считать. Она потом сама у себя это подметила и ужаснулась: вот раньше на шесть сообщений было три «красавицы» и «принцесса» через строчку, а теперь — одна. Она понимала, что это глупость, что он в командировке, что он занят, что он двенадцать часов в сутки, что мужчина в работе — это нормально. Она себя останавливала. Она ненавидела себя за то, что считает. И считала.

Она писала ему про школу. Про то, что Петров наконец понял проценты. Про то, что директриса вызвала её и спросила, не думает ли она о переходе в начальные классы, потому что там нехватка, — и Алиса не знала, что ответить, потому что с малышами она никогда не работала и боялась, что не справится. Про то, что в учительской купили новый чайник.

Он отвечал коротко, но отвечал. «Молодец Петров». «Переход — тема, обсудим». «Чайник — это да».

Тему перехода они больше не обсуждали. Никогда.

Она не написала «я скучаю» ни разу. Он тоже не написал.

И всё же каждое утро, в шесть утра или в половине шестого, приходило: «Доброе утро, красавица» или «Как дела у моей принцессы?». Одно из двух, но приходило.

Она держалась за эти строки, как за поручень в автобусе.

Он вернулся через десять дней вместо семи. Написал: «Приеду в пятницу. В субботу буду свободен. Хочешь — проведу день у тебя».

Она ответила: «Хочу».

В пятницу вечером пришло:

«Слушай, не получилось. Бывшая слегла, у неё температура, я забрал девочек себе. Никак».

Она ответила: «Хорошо».

Потом открыла холодильник и стала переставлять пакеты. Она купила на субботу — мясо, зелень, помидоры. Всё свежее. Она поставила их обратно и закрыла дверцу.

Потом посчитала. Восемь «доброе утро». Четыре «красавица». Ни одного «скучаю». Потом посчитала, сколько раз написала она. Оказалось, больше. Она закрыла заметки и больше туда не заглядывала.

Она села и подумала долгую мысль, а потом взяла и написала:

«Василий, а скажи мне честно. Ты вот говорил, что мы будем чаще видеться. Это как? Я не прошу много. Я просто не понимаю, как это получается. Я же тебя две недели не видела».

Он ответил не сразу. Час прошёл, потом второй. За это время она успела вымыть посуду и вытереть стол, хотя стол был чистый.

А когда ответил, это было длинное сообщение, и оно было первое такое за два месяца и девять дней.

«Алиса, я тебя понимаю. И мне это тоже не нравится. Давай я тебе объясню, как я вижу. Я работаю, чтобы содержать всех: своих, детей, стройку, два кредита. У меня каждая суббота расписана. Ты в другом городе. Я к тебе могу приехать раз в выходные, ты ко мне — раз. Это, если честно, мало. Это не отношения, это переписка. Я хочу, чтобы мы были вместе больше, не раз в две недели. Я не предлагаю тебе что-то непонятное, я предлагаю просто больше быть рядом. Как это делать, я не знаю. Я предлагал — приезжай. Ты отказалась. Я тебе даю это не как претензию, а как факт. Надо что-то решать, я не хочу жить в переписке. Скажи, что ты об этом думаешь».

Алиса прочитала два раза. На второй раз ей было стыдно, что она вообще спросила. Она поймала себя на том, что ищет в этом большом честном письме, где именно она виновата, — и находит: вот отказ, вот её слова, вот её «не могу».

Она искала в этом письме что-то новое о нём. Новое было только «два кредита».

И в первый, и во второй раз она слышала только одно:

«Приезжай».

Она написала:

«Я думаю. Мне надо немножко времени».

«Хорошо. Время есть. Но не бесконечно».

Она легла спать и не спала. Лежала и думала, что надо съездить. И тут же поняла, что поедет. И это её испугало сильнее, чем «не бесконечно». Потому что «не бесконечно» — это был срок, а поедет — это уже было решение. И приняла она его не сейчас, а гораздо раньше, может быть, ещё в тот вечер, когда увидела его в мигающем свете у подъезда и пошла, куда ведут.

Он позвонил через день, в восемь вечера. Она села на диван, поджав ноги, как садятся на длинный разговор.

— Привет.

— Привет, — сказала она. — Слушаю.

— Ты чего так официально? — Он вздохнул. — Я с машины звоню. У меня тут сервис, машина встала. Без звука, всё закрыто, пока туда-сюда, пока разберут. Так что я сейчас сижу в сервисе и разговариваю с тобой. Мне тут час сидеть.

— Понятно.

— Ну. Так вот. Я не хочу ругаться. Я хочу понять. Что происходит?

— Ничего не происходит, Василий. Я просто не понимаю, куда мы идём.

— Я тебе объяснил, куда я иду. Я иду к семье. Мне не пятнадцать, я не хочу писать смски. Я хочу рядом человека.

Она хотела спросить, к какой семье он идёт. И не спросила, потому что ответ был бы про его детей, а не про неё. Про себя она в этом «к семье» не помещалась — и вместо того чтобы спросить, просто сдвинулась в сторону.

— И давно ты этого хочешь?

— Я этого хотел всегда. Я тебе больше скажу: если бы мне не было интересно, я бы вообще не стал с тобой это начинать. Я бы не рассмотрел девочку, которая живёт за три часа от меня, если бы у меня не было интереса. Мне такую дорогу ездить каждый раз ради переписки? Нет.

— Я не заставляла тебя ездить.

— Не заставляла. Но и не помогала.

Она проглотила. Проглотила — и даже не заметила, что проглотила: слова были правильные, тон был усталый, и он ведь действительно сидел в сервисе, ради неё остался в телефоне.

— Алиса, давай я спрошу прямо. Ты вообще ко мне хочешь?

— Хочу. Дело не в этом.

— В чём тогда?

Она вздохнула и нашла в себе силы.

— Дело в том, что я тебя поняла. Ты хочешь, чтобы я приезжала к тебе. В недостроенный дом, где пыль, где нет ни одной комнаты, в которую можно закрыться. Или чтобы ты приезжал ко мне. Но ты не можешь приехать ко мне на несколько дней, у тебя работа, дети, стройка. Значит, остаётся, чтобы я приезжала к тебе. И жила у тебя. С твоими детьми. У тебя дома. В котором идёт ремонт. Василий, я не готова. Я даже не знаю тебя несколько месяцев, мы виделись четыре раза.

— Пять.

— Четыре, — сказала она спокойно. — Я считала.

Он замолчал.

— Ладно. И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю идти постепенно. Я так всегда жила и так у меня получается. Я не могу в отношениях нырять с головой. Я медленная. Но я — серьёзная. И если я серьёзная — значит, мне нужна постепенность.

Он вздохнул в трубку, тяжело, как усталый человек.

— Постепенность. И как это выглядит, постепенность твоя?

— Ну, есть же разные варианты. Можно встречаться где-нибудь. На нейтральной территории.

— На нейтральной территории, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — А что это такое, нейтральная территория?

— Это не частная собственность, — сказала Алиса и сама услышала, как это звучит по-учительски, и не стала себя останавливать. — Это парки, кафе, какие-то мероприятия. Что-то общественное. Мы можем гулять. Я могу тоже куда-то приезжать.

— То есть ты готова встать в шесть утра, проехать два часа, погулять со мной по Москве два часа и вернуться?

— Почему бы и нет.

Она впервые за весь разговор сказала «да» и сразу поняла, что соврала.

Он засмеялся. Не зло, коротко.

— Алиса, ты правда так думаешь? Ты правда думаешь, что мужик едет два часа, чтобы два часа погулять по парку, и потом едет два часа обратно? По парку я могу и один походить. Я с тобой хочу жить, а не скворечники смотреть.

— Тогда я не понимаю, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы мы жили вместе. Я говорю — давай к этому идти постепенно. Ты говоришь — нет, надо сразу.

— Я не говорю «сразу». Я говорю, что нельзя так, что мы видимся два раза в месяц. Это не отношения.

— Хорошо. Тогда давай поговорим про конкретное. Твои дети живут с тобой?

— Нет.

— Но бывают. Ты в прошлый раз забрал трёх. На сколько?

— Ну, на выходные.

— Значит, когда я приеду к тебе, там будут твои дети.

— А что, они тебе мешают?

— Они мне не мешают, — сказала Алиса терпеливо. — Я говорю о том, что я приеду не к тебе в дом. Я приеду к тебе в дом, где живут твои дети, которых я не знаю, и у которых есть мама, которая про меня не знает. Я не готова к этому. Я не могу вот так просто приехать к мужчине и жить с его детьми.

— То есть ты хочешь, чтобы я тебя прятал?

— Я хочу, чтобы мы шли по шагам.

Она хотела сказать, что боится. И сказала, что говорит про шаги.

Он молчал долго. В трубке было слышно, как кто-то в сервисе крикнул другому, и как лязгнуло железо.

— Давай так, — сказал он наконец. — Я тебе сейчас скажу, как я вижу. Или мы договариваемся, что мы вместе, и начинаем жить как вместе — я приезжаю, ты приезжаешь, мы считаем время не в визитах, а в жизни. Или так и будем переписываться. Мне, честно, второе не надо. Я в друзьях не нуждаюсь.

— При чём здесь друзья?

— А при том. Ты вот сейчас меня куда ставишь? Если мы встречаемся раз в две недели и не живём вместе, это что? Это дружба. Значит, ты будешь общаться с другими мужчинами, а я буду общаться с другими женщинами. И что это? Я не хочу.

— Василий, я не сказала, что буду с кем-то ещё общаться.

— Я не про тебя. Я про то, что это не отношения. Если ты не хочешь со мной быть, скажи прямо. Я пойму и не буду больше тебя мучить. Правда.

— Я не говорила, что не хочу.

— А что ты говоришь?

— Я говорю: давай медленно.

— Значит, дружить.

— Я не говорила «дружить»!

— Хорошо. — Он выдохнул. — Давай так. У меня в голове одно, у тебя другое. Мы оба взрослые. Я тебе сказал, чего хочу. Ты мне сказала, что за этим следуешь. Значит, надо решить. Я тебе дам слово, что я не буду ни на чём настаивать. Мне даже думать не надо, я всё определил. Тебе надо подумать — думай. Но я хочу ответ.

— Мне нужно время.

— Сколько?

— Не знаю. Неделю.

Она назвала неделю, потому что надо было назвать что-то. Она не знала, что ей нужна неделя. На самом деле она уже всё решила — там, в сервисе, пока он говорил про «считать время не в визитах». Неделя была нужна не для решения. Неделя была нужна, чтобы привыкнуть к тому, что решение принято.

— Хорошо. Неделю.

Он помолчал ещё, и потом голос у него стал другим, мягче, и от этого стало только хуже.

— Я тебя не пугаю, Алиса. Я не собираюсь тебя терять из-за того, что мне в машине какой-то фильтр поменяли. Мы взрослые люди, мы разговариваем. Так что давай так: если ты готова к конкретному шагу — говоришь, и я приеду в тот же день. А не готова — так и скажи, я не буду ничего.

— Я поняла.

Она поняла две разные вещи сразу: что он от неё хочет и что она этого не хочет. И что второе ей придётся объяснять ещё раз, с начала.

— Ну ладно тогда. Хорошего вечера тебе. Целую, обнимаю. На связи.

Он сбросил первым.

Она ещё долго сидела так, с поджатыми ногами. Потом попробовала их разогнуть — они затекли.

И подумала, что за весь разговор он ни разу не сказал «принцесса». И сказала себе, что это ерунда.

За стеной у соседей играло что-то по телевизору. На кухне в вазе стояли белые розы, которые он прислал перед Казанью, и они уже начали опускаться, лепестки чернели по краям, и она всё собиралась их выбросить, и всё не выбрасывала.

Она подумала: он хороший. Он просто хочет, чтобы был человек рядом. Ему трудно, у него трое детей, кредиты, стройка, бывшая, которая не помогает. Она перечислила это про себя его словами, по порядку, как он их всегда перечислял. Она тоже не подарок в этой истории. Она тоже ему не даёт ничего, кроме переписки и двух свиданий. Свиданий было два. Она виделась с ним четыре раза, но свиданий было два. Он прав, и в том, что он прав, было особенно неприятно.

Она подумала: он хороший, и представила — а что если и правда, вот так, взять и поехать. Взять и поехать к нему, посмотреть, как он разговаривает с дочками, как ест, как устаёт. Узнать его. Может, это и есть то, чего она ждёт, а она просто боится.