Я тебе не все прощу

VOSK A

Я тебе не все прощу

Глава 1

Двадцать третье сентября, вторник. Четвёртый урок, шестой «Б»

Алиса стояла у доски и ждала, пока Петров допишет в тетради. Дважды объяснила, как решается уравнение с двумя неизвестными, и ещё раз объяснит, если надо. Только бы в третий раз за неделю не сорваться. Фразу напоследок она произнесла почти шёпотом и услышала свой голос — севший, чужой, будто из соседнего кабинета.

Петров писал не торопясь, задерживая не только её, но и весь класс. Что-то он там выводил, стирал, выводил снова, и от вида его ластика, истёртого до бумаги, у Алисы заныло под ложечкой. Она знала этот приступ. Ещё минута — и она сорвётся не на Петрове, а на ком попало; на каком-нибудь третьем ряду, который ни в чём не виноват, и потом будет весь день смотреть на себя со стороны и не находить оправданий.

За окном лил дождь, мелкий, противный с самого утра. Тверь в такую погоду выглядела серой, невзрачной. На подоконнике лежали чьи-то забытые перчатки, промокшие насквозь, и было видно, что они провели там не один день: к пальцам прилипли бумажки, к манжете — что-то липкое. В углу стоял зонтик, под которым уже высыхала лужа. Кто-то приходил в класс раньше, чем начинался первый урок, и уходил, не дождавшись; кто-то забывал зонт даже в дождь — и это было в порядке вещей в учреждении, где всё общее.

— Инна Васильевна сказала, вы у нас теперь вместо неё, — сказал Петров, не поднимая головы. — Она вообще вернётся?

— Вернётся.

— А когда?

— Петров, ты в тетради или у меня в голове? Пиши давай!

Класс засмеялся. Петров вывел ответ и поднял руку. Алиса подошла, посмотрела, кивнула, поставила точку красной ручкой. Точка была не нужна, но у Петрова от неё почему-то появлялось чувство, что он молодец. Она знала это чувство. Ей тоже когда-то кто-то ставил точку в конце, чтобы она почувствовала, что молодец.

Звонок прозвенел коротко, звонко. Дети собирались с урока с поразительной скоростью, будто не их учили, что звонок с урока — для учителя.

Она шла по коридору с журналом под рукой. Мимо неслись школьники, пахло мокрыми куртками и столовской кашей. У кабинета химии стояла Галина Петровна и с кем-то разговаривала вполголоса. Алиса поздоровалась на ходу. Та ответила и проводила взглядом — чуть дольше, чем нужно. Не как провожают взглядом коллегу, с которым шесть минут назад на перемене обсуждали расписание.

В учительской было тепло и людно. Алиса налила себе чай в свою кружку, села и открыла журнал. Проверить надо было три стопки, ещё вчерашние, и ещё седьмой класс писал самостоятельную.

— Ты бы домой шла, — сказала Лариса, учительница русского, не отрываясь от телефона. — Дождь до ночи.

— Сейчас, только проверю.

— Ты каждый день «сейчас». Тебе не за тетради платят. Тебе за то, чтобы ты в школе была. Вот и иди домой.

Алиса улыбнулась. Лариса была единственная, с кем она в школе разговаривала не только про работу. У Ларисы старший сын учился в институте, и она всех вокруг считала детьми, которых надо накормить и которым надо напомнить, что пора домой. В прошлый вторник она принесла Алисе суп в жёстком пластиковом контейнере и сказала, что от бутербродов будет гастрит. Алиса его съела, а домой пошла в восемь, потому что «только проверю» в её жизни длилось часами.

Галина Петровна так и стояла у кабинета химии. Когда Алиса вышла с журналом в коридор, разговор стих. Она даже придумала, о чём говорили — наверное, из-за замены: Инна Васильевна на больничном, а уроки ведёт непонятно кто. Алиса решила, что показалось, и пошла дальше. Решать это было легче, чем стоять и слушать тишину.

Домой она вышла в половине шестого. Автобус ждала под козырьком, прижав к груди сумку, чтобы тетради не намокли. Ехала стоя: сидеть в час пик — это уже удача, а удача сегодня была не её. Чьё-то плечо толкало её в бок всю дорогу, и она подумала, что дома нет никого, кто спросил бы, как прошёл день, и что это, вообще-то, хорошо.

Квартира была однокомнатная, на четвёртом этаже. Балкон маленький, летом она выходила туда пить кофе. Сейчас оттуда дуло так, что дверь она не открывала. Обои в зале клеила с мамой. Вернее, мама командовала, а она клеила. Сейчас эти обои местами отходили от угла, и Алиса знала, что надо бы доделать, и каждый вечер забывала — не потому, что забывала, а потому, что вечером уже не было сил подойти к этому углу.

Она поставила чайник, скинула туфли, переоделась в домашнее: старые серые штаны и футболку. Футболку она купила в секонд-хенде, она была мужского размера и очень удобная. Это была единственная мужская вещь в её доме, которая была нужна ей для удобства, а не для красоты.

В тёмном окне отразилась женщина с уставшим лицом. Алиса посмотрела на неё секунду и отвернулась. Смотреть на себя в такое окно — то же, что смотреть на себя в чужое зеркало: видно, но не то.

Чайник щёлкнул.

— Ну и ладно, — сказала она и удивилась, что сказала это вслух.

Она открыла ноутбук. На кухне, под лампой, которая давала жёлтый свет и немного тепла. Здесь было теплее, и запах еды добавлял уюта. Лампа стояла на подоконнике, абажур у неё был из ткани, и от этого свет был мягкий, будто за окном не мокрый сентябрь, а что-то домашнее.

Сайт знакомств она завела в августе. Заполняла долго, потому что не понимала, что про себя писать. «Учитель математики» — это про работу, не про неё. «Люблю читать» — это все пишут. «Хочу семью» — так прямо и написать?

Она написала: «Хочу семью». Потом долго смотрела на эти два слова и всё-таки оставила. Убрать их значило бы признать, что просить этого вслух нельзя, а она уже устала делать вид, что ей достаточно проверенных тетрадей и супа в контейнере.

Фотографию выбирала ещё дольше. Поставила ту, где она после парикмахерской: уложенные волосы, лёгкий макияж, даже нежный взгляд. Ей нравилась эта фотография, она ставила её везде на аватарку. Женщина на ней была красивее, чем Алиса в зеркале в прихожей, — и Алиса это знала, и всё равно ставила именно её, потому что в такие вечера хотелось хотя бы на экране быть той, кого можно выбрать.

За два месяца ей написали, наверное, человек десять. Первым она ещё отвечала охотно, искренне веря улыбчивым фотографиям и сообщениям. Потом научилась с первого сообщения понимать, кто это: «Привет, как дела» — мимо; «Ты красивая, давай встретимся» — мимо; «Ищу девушку для несерьёзных отношений» без единой другой строчки — тоже мимо. Один оказался женатым, сам и рассказал, зачем-то, будто это была хорошая новость. Один позвал к себе домой знакомиться с мамой на второй день переписки. Один присылал фотографии своих кошек, и Алиса так и не поняла, что он от неё хотел.

Так проходил сентябрь. Дождь, школа, тетради, чай под лампой, всё знакомо и обыденно.

В тот вторник, двадцать третьего, Алиса сидела на кухне и ела бутерброд с колбасой, когда в углу экрана загорелся красный кружок. Новое сообщение. Новый профиль. На свету нашлось даже истрепавшееся место на кромке бутерброда, и она откусила его первым.

В сообщении было: «Здравствуйте. Вы так интересно написали про семью. Мне кажется, вы как я».

Она перечитала два раза.

«Вы как я», — подумала она. И почему-то перечитала ещё раз, будто во второй раз эти три слова должны были значить что-то другое.

После этого сообщения Алиса открыла профиль.

«Василий, 35, Подмосковье». Фотография: мужчина в рубашке с коротким рукавом, на фоне размытого, но, кажется, дома. Небольшая улыбка, глаза серые, и пузико. Не красавец. И это, как ни странно, её успокоило. Красавцы в её жизни заканчивались быстро и плохо, и то, что этот на них не похож, было уже чем-то вроде рекомендации. Она поймала себя на этом и сдвинула брови: думать так о незнакомом мужчине по фотографии — то же, что читать ему стихи по одной строчке.

Текст был первый в её практике. Ни «привет», ни «как дела», ни «ты красивая».

«Алиса, добрый вечер. Меня зовут Василий. Я обычный мужчина, работаю помощником руководителя в строительной компании. Сам построил большой дом, всегда хотел быть лучшим мужем и папой, но пока не получилось. Я в разводе, есть дети. Как и Вы, ищу серьёзные отношения и хочу крепкую семью. Расскажите про себя не то, что в анкете».

Вот это выкладывает всё сразу: работу, дом, развод, детей, «хочу семью». Не анекдотщик, не «давай встретимся». Серьёзный мужчина. Она не знала, что о ней может быть так приятно не думать — что кто-то уже подумал за неё и разложил по полочкам, кто он и чего хочет, и теперь от неё требуется только кивнуть.

«А что вы хотите узнать?» — написала она.

Ответ пришёл через минуту. Быстро.

«Всё. Как вас зовут — знаю. Сколько вам лет — двадцать пять, я посмотрел. Хочу знать, что вы делаете в два часа ночи, когда не спится».

Внутри что-то дрогнуло, и она не сразу поняла, что это. Вопрос был не про два часа ночи. Вопрос был про то, что после шести сорока её никто не спрашивал. Вопрос был про то, что она вообще-то и сама не знала, что делает в два часа ночи, — она в это время спала, потому что иначе не встанешь.

И ещё в этом вопросе было столько уверенности, что она ответит.

Алиса засмеялась в голос. Одна, на кухне, под жёлтой лампой, в футболке мужского размера.

«В два часа ночи я сплю. Я учительница, мне вставать в шесть сорок».

«Учительница. Красиво. Чего?»

«Математика».

«Я так и знал».

«По фотографии?»

«По фотографии у вас в глазах нежность. А математика — потому что вы единственная, кто написал хочу семью без смайликов».

Она долго смотрела в экран. Потом поняла, что сидит и улыбается в пустую кухню. Хорошо, что никто не видит.

Она подумала: он меня ещё не видел, а уже видит. И это было приятно так, что она не стала проверять, откуда это и почему оно так приятно.

«Вы всегда так пишете?»

«Как?»

«Так правильно».

«Нет. Только когда есть что сказать. А что вы цените в мужчинах?»

«Наверное, романтику, надёжность…»

Она написала это и поняла, что не написала главного — что она ценит, чтобы за неё решали. Не потому, что боялась. А потому, что в кухне было тихо, и лампа горела жёлтым, и на экране было видно, как печатаются буквы, и это было лучше, чем сочинять про себя самой.

Кончилось тем, что они просидели почти до полуночи. Об учёбе, о детях, о его доме. Дом он строит сам, по частям, как она свою квартиру. Об этом он говорил подолгу и хорошо, конкретно, про материалы, про то, что не доверяет бригадам. Алиса слушала и думала, что мужчина, который сам строит дом, — это мужчина, который не бросает на половине. Дом он не бросит.

— Дом он не бросит, — сказала она вслух, на кухне.

Она легла в кровать и ещё лежала с телефоном, пока зарядка не дошла до десяти процентов. Экран потускнел и погас, и в темноте стало видно комнату: кресло, шкаф, штора, застрявшая в раме батареи. Алиса отложила телефон и подумала, что завтра шестой «Б», самостоятельная, и что до пятницы надо проверить всё, что она не проверила сегодня, а не проверила она всё.

Последнее сообщение от него было:

«Алиса, спасибо за вечер. Не помню, когда я так разговаривал. Спокойной ночи».

В темноте было слышно, как капает кран на кухне. Она не вставала его закрыть. Капало ровно, как метроном, и под это было почему-то легче засыпать.

Утром он написал первым.

Алиса проснулась в шесть сорок, как всегда, и первое, что увидела, — не будильник, а сообщение. Время отправки: пять пятьдесят восемь. Она лежала и смотрела на эти цифры. В пять пятьдесят восемь он встал. Или не спал. Оба варианта ей понравились одинаково.

«Доброе утро, красавица. У нас дождь. Наверное, у тебя тоже», — а следом, через полчаса, ещё одно: «Ты ещё не смотрела, а здесь один человек переживает, думает о тебе с утра пораньше».

Она смотрела на экран, держа в руке зубную щётку. С пастой, которая уже начинала стекать по пальцу — тёплой, с приторным вкусом во рту. Стояла в своей футболке и почему-то поправила её, хотя зеркало было за спиной и в комнате не было никого, кроме неё.

Он перешёл на «ты» сам. Она заметила это только к концу сообщения, и, когда заметила, захотела возмутиться — и не возмутилась.

«Тоже. Откуда ты знаешь про дождь?»

«Просто знаю. У нас с тобой теперь общая погода».

Она засмеялась в пустую комнату. Второй день подряд смеялась в пустоту, и это уже начинало быть системой.

Она засмеялась в пустую комнату. Второй день подряд смеялась в пустоту, и это уже начинало быть системой.

На первом уроке она поймала себя на том, что объясняет производную, стоя спиной к классу, и улыбается доске. Поймала — и обозлилась на себя. Двадцать четыре часа знакомства, а она уже улыбается доске.

На перемене проверила телефон. Три сообщения.

«Учительница математики, вы вообще людей любите?»

«Я, почему спрашиваю. Мне кажется, математики видят мир честнее всех. Потому что у вас есть правила. А у нас, у обычных, правил нет».

«Ответьте, когда сможете. Я подожду».

Она ответила коротко: «Люблю. Только не всех. Больше люблю детей».

Вечером они опять просидели до полуночи.

Он спрашивал, во сколько она заканчивает в пятницу. Она ответила: в три. И потом весь вечер думала, зачем он спросил — и придумала ответ, который её устроил: мало ли, может, просто спросил.

Он писал каждый день, утром и вечером, а иногда и днём, в обед, но не навязчиво, не «почему молчишь», а как-то так, будто просто живёт рядом и иногда заглядывает. Скидывал короткие ролики: то с котами, то с чем-то смешным, то про рыбаков на льду. Один раз прислал видео своего дома — со двора, в темноте, с фонарём, который он сам повесил. Сказал: «Вот тут будет терраса. Я её уже вижу, а её ещё нет».

Алиса старалась не отвечать сразу, чтобы он не подумал, что она ждёт. Всё равно отвечала. Проверяла телефон чаще, чем раньше, и этого не замечала. Телефон теперь лежал на столе, лицом вверх, а раньше лежал в сумке.

Про бывшую жену он говорил часто. Что она ушла, не сохранив семью. Что он-то хотел. Алиса не спросила, что он сделал, чтобы семью сохранить. Ей показалось, что это не её дело, и ещё — что спрашивать о такой боли у человека, который только что прислал ей видео рыбаков, значит испортить вечер.

На холодильнике висел календарь, и к концу недели в нём было зачёркнуто четыре дня. Рядом с каждым стояла маленькая галочка, которую Алиса ставила по вечерам, после проверки тетрадей. Галочки получались ровные, как клетки в тетради, и она ловила себя на том, что радуется им больше, чем самим дням.

— Ты про него что-нибудь знаешь? — спросила Лариса на большой перемене, кивнув на её телефон.

Алиса положила телефон экраном вниз — слишком быстро, чтобы это вышло спокойно.

— Что-то знаю.

— Что-то?

— Разведён. Трое детей. Старшей восемь. Строит дом. Свой дом. — Она подумала и добавила: — Пишет без ошибок.

Лариса подняла бровь.

— Это всё?

— Ещё он не спрашивает, есть ли у меня квартира.

— Это как раз то, что должен спрашивать мужик, который смотрит в будущее.

— Он больше про детей спрашивает.

— Многодетный разведённый из Подмосковья. — Лариса отставила чашку. — У тебя мать в Твери, ты одна, и хочешь семью, тебе любой скажет про детей — и ты растаешь. Алиса, ты где его взяла?

— На сайте.

— Ну вот.

— Что вот?

— Ничего. Ты взрослая. Просто я тебе говорила: те, кто очень хорошо пишет с самого начала, обычно и лапшу на уши хорошо вешают.

Алиса вдруг поняла, что стоит посреди учительской с чашкой в руках и объясняет женщине, которая её ценит, почему незнакомец из интернета хороший. Чашка была тёплая, и от этого почему-то было стыднее: в руках у неё было что-то горячее, домашнее, а разговор получался не домашний совсем.

— Ты его защищаешь, — сказала Лариса.

— Да я не…

— Ага. — Лариса вытерла руки о полотенце и стала собирать тетради. — Ты взрослая, Алиса. Я тебе не мать.

Алиса села и сказала себе, что Лариса просто устала и что ей самой, наверное, одиноко, хоть у нее и есть муж, но наверное ни цветов, ни внимания. Сказала себе — и запомнила это «одиноко» как аргумент.

Потом она подумала: он про детей пишет каждый день. Про старшую особенно. Она на фортепиано играет. Если бы врал, стал бы он запоминать, что она играет на фортепиано? Человек, который придумывает, не тратит себя на детали. Значит, детали — настоящие. Значит, и он настоящий.

Васей она его назвала впервые — в этой учительской, про себя. «Васей» — так дома называли соседа, который чинил замки всему подъезду, и имя было тёплое, своё, пахло лестницей и подсолнечным маслом. Красивому незнакомцу такое имя не пойдёт. А ему шло.

На третий день он спросил адрес.

«Слушай, у меня для тебя есть интересная игра. Даже смущаюсь, не знаю, как воспримешь. Мне нужен твой адрес, хочу подарить тебе хорошее настроение».

Она ответила не сразу. Подумала — правильно, не надо его давать. Потом подумала — ну он же не приедет. Между одним и другим прошло столько времени, сколько нужно, чтобы чай в кружке стал тёплым вместо горячего.

«Тверь, улица Сомовых, дом четырнадцать, квартира двадцать девять. А тебе зачем?»

Она отправила и посмотрела на строчку с адресом в чате. Впервые за всё время знакомства он знал, где она живёт. Она подумала, что теперь у её квартиры есть ещё одна точка на карте — чужая, но сказанная её собственными пальцами.

«Это пока секрет. Но спасибо за доверие».

Она поймала себя на том, что улыбается экрану.

«Ну, если заедете на чай — хоть предупредите. У меня ремонт в зале недоделанный, я вас постесняюсь».

Отправила и сразу пожалела. Вот так она никогда не писала. Слова вылезли сами, и она захотела их стереть — и не стёрла.

Он ответил не сразу. Она смотрела на чат: прочитано и не печатает. Минута. Две. Три. За это время она успела придумать разные причины молчания, и все были про неё.

«Алиса. Я бы даже сейчас, если бы захотел, не смог».

Она замерла. В кухне стало слышно, как капает кран.

«В смысле?»

«В прямом. Я в Купавне, до вас три часа, если без пробок. Сейчас одиннадцатый час. Не смог бы. Даже если бы очень захотел. Да и без приглашения не приеду. Слишком быстро для такой встречи».

Она выдохнула, хотя не понимала, чем дышала. И написала первое, что в голову пришло:

«Ну и ладно тогда».

«Да. Ну и ладно».

Отбой. Она пошла мыться, потом легла и читала какую-то чужую книгу, ничего не понимая. Одну страницу держала так долго, что буквы поплыли. Заснула в половине двенадцатого. Часы она не видела, но потом проверила по сообщениям.

В двадцать минут двенадцатого в двери позвонили.

Алиса встала, ничего не соображая. Жила она одна, и в дверь к ней в одиннадцать вечера без предупреждения не звонили никогда. Она накинула халат, подошла к двери, посмотрела в глазок. Сначала в глазке было только тёмное пятно, потом пятно шевельнулось, и стало видно куртку.

Мужчина в куртке с логотипом доставки. В руках у него было огромное — она не сразу поняла, что это.

Она открыла.

— Алиса Андреевна? — спросил он, сверяясь с телефоном.

— Я.

— Вам. — Он вручил ей три ветки тростниковых роз, завёрнутых в серую бумагу, и маленький конверт. — Распишитесь, пожалуйста.

Она расписалась, где показали. Обычной ручкой, которая плохо писала, и пришлось нажать дважды. Он ушёл, и в подъезде стало тихо, только лампочка гудела.

Розы были тяжёлые. Она держала их в халате, прижав к груди, и почему-то не знала, куда идти — обратно в квартиру или стоять здесь. В подъезде пахло мокрым бетоном и немного хлоркой, у двери соседей стояли лыжи, оставшиеся, кажется, с прошлой зимы, и Алиса стояла между всем этим с цветами, которые ей, взрослой женщине, привезли в двенадцать ночи.

В конверте была записка: «Раз я не могу — пусть приедет это. Только не смейтесь, что пышно. Я хотел как лучше. Василий».

Она прочитала. Внизу стояло: «P.S. Простите, что поздно».

Она взяла цветы, закрыла дверь на два оборота и включила свет на кухне.

Вазы у неё не было.

Она поставила их в стеклянную банку, в которой раньше держала крупы, и убрала с подоконника на середину стола. Банка была тесная, розы в ней стояли криво и очень высоко.

— Ну и ладно, — сказала она.

В два часа ночи она всё ещё не спала. И думала не про розы. Думала, что он ни разу не написал: «Ты мне нравишься», но прислал подарок незнакомке.

Она села на кухне рядом с букетом, который заполонил половину стола, и просидела так, размышляя о том, что ей, незнакомке, только что подарили чудесный букет цветов.

Всё было как в кино. Нет, как в сказке. Как минимум всё так начиналось.

Она взяла телефон и написала ему одно слово:

«Василий».

Он ответил через секунду. Он не спал. Или спал с телефоном в руке — она не стала решать, что из этого хуже.

«Да?»

«Спасибо».

«Тебе спасибо за доверие. Ты классная девочка».

Ей было приятно, что он называет её девочкой. Она не любила, когда её так называли. Но от него было приятно. От него это значило не «маленькая», а «своя».

Она выслала в ответ фото букета. Получилось тёмно и размыто, банка была видна наполовину.

«Очень красиво придумал с этой игрой — настроение действительно поднялось».

«Конечно, ты же выиграла, а это приз. Как долго ты не получала цветы?»

Она думала три минуты. Он ждал. Потом написала честно:

«Не помню, чтобы вообще получала. Особенно ночью».

Она никому не говорила, что ей не дарили цветов. Даже Ларисе. И теперь это лежало в чате —у человека, которого она видела только на фотографии. Она подумала, что, наверное, надо испугаться, и не испугалась. Наоборот, стало легче, будто она давно носила это в себе и наконец поставила на стол.

Он ответил не сразу, а когда ответил, там было:

«Ну вот теперь будешь получать. Ложись спать, принцесса. Я тоже пойду спать, завтра нужно много дел сделать».

Она поймала себя на том, что стоит у стола и трогает лепестки. И что халат у неё распахнут. Она запахнула его, хотя никого не было.

Легла, не выключив свет на кухне. Потом встала и выключила. Потом снова включила — потому что не хотела утром вставать в темноте к банке.

За стеной у соседей что-то бормотал телевизор. Где-то на лестнице хлопнула дверь.

Она думала о том, что этот человек в другом городе, которого она видела только на фотографии, где он поймал себя врасплох, знает про неё больше, чем знали все её мужчины вместе взятые. Она рассказала ему сама, но всё равно казалось, что он знал.

И она думала, что это, наверное, и есть оно. То самое, которое все ищут.

Проснулась раньше будильника, в шесть десять. Полежала, не открывая глаз, чтобы подольше не проверять, не приснилось ли.

К утру она всё-таки выключила свет. Встала в обычное для неё время, посмотрела на букет, и первое, что сделала, — полезла в шкаф за чем-то подходящим под вазу. Вазы у неё не было. Она достала трёхлитровую банку и поставила розы в неё. Смотрелось нелепо и трогательно одновременно.

Банка стояла на столе и занимала его половину. Розы были выше, чем окно, и в них отражался весь сентябрь — серый, мокрый. Алиса отошла к двери, посмотрела и впервые за много лет увидела свою кухню со стороны: чужой человек прислал ей в дом что-то большое, и оно сразу стало главным здесь, а всё остальное сдвинулось к краям.

«Доброе утро, красавица. Желаю хорошего дня и отличного настроения, моя принцесса».

Она прочитала это, стоя босиком на холодном полу, и у неё внутри что-то подпрыгнуло. Она не помнила, когда в последний раз у неё от чего-то так подпрыгивало внутри.

«Принцесса?» — написала она.

«А как иначе. Самая красивая девочка не может не быть принцессой».

«Вы страшный человек, Василий».

«Я самый обычный человек. Просто внимательный».

Она хотела ответить, что шутила не совсем, но не ответила. Положила телефон на стол и сказала себе, что «страшный» — это она так, из вежливости, чтобы не показывать, как приятно. Сама она уже не помнила, что имела в виду.

Дальше это стало ритуалом.

Каждое утро — «Доброе утро, красавица. Хорошего дня и настроения тебе». Иногда с вариациями: «Хорошего дня, моя принцесса», «Принцесса, ты умничка, чудесного дня». Получалось то в пять, то в шесть, иногда в семь, но чаще до её подъёма, чтобы она проснулась и увидела. Она даже начала проверять, во сколько именно.

Один раз в семь ноль пять сообщения не было. Она проверила интернет — работает ли. Пришло в семь десять. Она сказала себе, что это ерунда.

Осенний город она перестала замечать.

Он присылал ролики: смешное с котами, забавное, с рыбаками. Один раз — двухминутную запись дождя с его террасы, недостроенной, без перил.

«Слушай», — написал он.