Реставратор его души

Он не целовал меня в губы. Эта близость была бы слишком интимной, слишком равной. Вместо этого он покрыл легкими, влажными поцелуями линию моей челюсти, спускаясь к пульсирующей жилке на шее. Его зубы слегка прикусили кожу, заставив меня выгнуться навстречу его телу.

— На колени, — внезапно скомандовал он.

Команда прозвучала так тихо, что я не сразу осознала смысл сказанного. Но его рука тяжело легла на мой затылок, оказывая непреодолимое давление вниз. Мое лицо вспыхнуло от стыда, но тело, предавшее мой разум, повиновалось. Я медленно, не отрывая взгляда от его лица, опустилась на густой ворс белого ковра, оказавшись у его ног.

Я смотрела снизу вверх на этого темного, недосягаемого мужчину, который возвышался надо мной как монолит. Антонио смотрел на меня сверху вниз, и в его черных глазах горел тот самый голод, который он так успешно скрывал за океаном.

Его пальцы зарылись в мои волосы, слегка оттягивая голову назад.

— Расстегни, — приказал он, глядя мне прямо в глаза.

Мои руки, неконтролируемо дрожа, потянулись к пряжке его ремня. Металл был холодным. Я слышала звук собственного прерывистого дыхания. Когда пряжка поддалась, я расстегнула пуговицу и медленно потянула вниз молнию. Его плоть, тяжелая, обжигающе горячая и пульсирующая от сдерживаемой крови, освободилась, оказавшись прямо перед моим лицом.

Я замерла на секунду, ошеломленная его размером и жаром, который исходил от него. Рука Антонио на моем затылке стала жестче, направляя мое лицо вперед.

— Возьми меня, Элиза, — его голос сорвался на хрип.

Я приоткрыла пересохшие губы и робко коснулась языком бархатистой, напряженной головки. Антонио резко вдохнул сквозь стиснутые зубы, его бедра инстинктивно подались вперед. Этот звук — звук его потери контроля — придал мне смелости. Я открыла рот шире и медленно, вбирая его в себя, приняла его плоть.

Вкус его мужского естества, солоноватый, мускусный и невероятно притягательный, заполнил меня. Я начала двигать головой, сначала неуверенно, затем всё смелее, подстраиваясь под его ритм. Мой язык ласкал, губы плотно сжимались, создавая вакуум, который сводил его с ума. Руки Антонио впились в мои волосы, он больше не контролировал мои движения, он позволил себе отдаться наслаждению.

— Dio... — хрипло выдохнул он по-итальянски, его пальцы судорожно сжались. Он начал сам двигать бедрами, проникая в мой рот всё глубже, почти касаясь горла, заставляя меня задыхаться, но я терпела, упиваясь той властью, которую, казалось, я обрела над ним в эти мгновения. Я чувствовала, как натягиваются его мышцы, как напрягается живот под кашемиром свитера.

Но он не собирался отдавать мне контроль надолго. В тот момент, когда его дыхание стало совсем рваным, он резко, без предупреждения, отстранился, вырвавшись из моих губ.

Я разочарованно простонала, подняв на него влажные, затуманенные страстью глаза.

Не говоря ни слова, Антонио подхватил меня под мышки и рывком поднял с ковра. Мои ноги едва держали меня. Он развернул меня спиной к камину, так, чтобы жар пламени обжигал мою кожу, а сам одним движением разорвал тонкий шелк моих трусиков, даже не утруждая себя попытками их снять. Ткань лопнула, освобождая мою набухшую, истекающую соками плоть.

Он опустился на колени передо мной. Теперь наши роли поменялись. Этот могущественный, неприступный человек оказался у моих ног. Его сильные руки развели мои бедра. Я инстинктивно схватилась за его широкие плечи, чтобы не упасть, когда его горячее дыхание коснулось моего самого сокровенного места.

Его язык, властный, шершавый и невероятно точный, нашел пульсирующий центр моего наслаждения. Я вскрикнула, откинув голову назад, не в силах сдержать эмоции. Антонио ласкал меня не нежно, он делал это с животной жадностью, пожирая меня, слизывая мою влагу, как человек, умирающий от жажды в пустыне. Он ввел два длинных пальца глубоко в мое лоно, растягивая меня, двигая ими в жестоком, рваном ритме, в то время как его рот продолжал безжалостно терзать мой клитор.

Это было невыносимо. Чувственная перегрузка была такой силы, что перед глазами замелькали белые вспышки. Я рыдала, стонала его имя, мои ногти впивались в его кашемировый свитер.

— Антонио! Пожалуйста... я сейчас... я не могу больше... — умоляла я, чувствуя, как волна оргазма закручивается тугой спиралью, готовая взорваться.

Но он был изощренным садистом. В тот момент, когда я была в миллиметре от разрядки, он резко прекратил пытку, вытащив пальцы и отстранившись.

Я издала жалобный, разочарованный вопль, почти падая на ковер, но он поймал меня. Его глаза горели инфернальным пламенем. Он перевернул меня на спину, укладывая прямо на густой белый ворс ковра. Свет от камина окрашивал наши тела в багровые и золотые тона.

Антонио навис надо мной. Его лицо было напряженным, скулы заострились. Он развел мои ноги, устроившись между моих бедер.

— Смотри на меня, Элиза. Не закрывай глаза, — прохрипел он, фиксируя мой взгляд своим черным, пронизывающим взором.

Он не стал вонзаться в меня с разбегу, как в прошлый раз. Сегодня он хотел, чтобы я прочувствовала каждый миллиметр его вторжения. Медленно, дюйм за дюймом, он начал погружать свою огромную, раскаленную плоть в мое узкое, трепещущее лоно. Это медленное проникновение было сродни экзекуции. Я чувствовала, как стенки моего влагалища растягиваются до предела, обхватывая его толщину, как каждая складочка моей плоти отзывается на его шероховатость.

Я стонала, кусая губы до крови, глядя в его глаза. В них я видела отражение собственной агонии. Он входил в меня так медленно, что мне хотелось кричать, умоляя его ускориться. Когда он наконец погрузился до самого основания, уперевшись в мою шейку матки, он замер, тяжело дыша, наслаждаясь моим расширенным от боли и блаженства взглядом.

— Ты моя. Полностью, безвозвратно моя, — прошептал он, и это звучало не как признание в любви, а как прочтение приговора.

А затем он начал двигаться. Ритм был гипнотическим, глубоким, выверенным до совершенства. Каждый его толчок достигал самого дна моей сущности. Он не отрывал взгляда от моих глаз, связывая нас не только физическим слиянием, но и психологическим контактом такой интенсивности, что мне казалось, он читает мои мысли.

С каждым его движением жар внутри меня нарастал, концентрируясь в пульсирующем комке нервов. Антонио проскользнул рукой между нашими телами и большим пальцем начал властно, жестко растирать мой клитор, одновременно продолжая глубоко, размеренно вколачиваться в меня.

Это двойное воздействие сломило меня мгновенно.

Экстаз ударил, как разряд молнии. Я закричала, выгибаясь дугой навстречу его бедрам. Мое тело билось в конвульсиях оргазма, стенки моего естества судорожно сжимались, досуха выжимая его плоть. Мои слезы, смешанные с потом, катились по вискам, скрываясь в густом ворсе ковра. Это было не просто физическое освобождение, это было полное, абсолютное разрушение моей личности, моего эго. Я растворялась в нем, отдавая ему последние крохи своей свободы.

Мой оргазм спровоцировал его. Лицо Антонио исказилось в гримасе животного наслаждения. Он ускорил темп до безумного, яростного галопа, его толчки стали короткими и безжалостными. С низким, гортанным рыком он дошел до предела, изливая в меня свой горячий, пульсирующий поток.

Он рухнул на меня всем своим тяжелым телом, пряча лицо в изгибе моей шеи. Его грудь ходила ходуном, сердце билось о мои ребра с такой же сумасшедшей скоростью, как и мое собственное.

Мы лежали так, сплетенные в единый узел плоти, в тишине гостиной, нарушаемой лишь треском биокамина и нашим хриплым, прерывистым дыханием. Я чувствовала тяжесть его тела, запах его пота и абсолютную, сокрушительную эмоциональную пустоту.

Я отдала ему всё. Я открыла перед ним свою душу, показала свою боль, свою зависимость, свою готовность ползать у его ног. Я позволила ему унизить меня этим ожиданием и возвысить этим сексом. Но пока его пульс медленно успокаивался, я с ужасом понимала, что для него этот акт был лишь способом восстановить статус-кво. Он вернул себе контроль. Он доказал себе, что я по-прежнему принадлежу ему по первому щелчку пальцев.

Антонио приподнялся на локтях, посмотрел на мое заплаканное, измученное лицо. В его взгляде на секунду мелькнуло что-то странное, похожее на вину, но он тут же моргнул, и маска холодного властелина вернулась на место. Он не произнес ни слова утешения. Не поцеловал меня.

Он просто поднялся, молча застегнул брюки и пошел к бару, чтобы налить себе еще один стакан виски, оставив меня лежать на белом ковре, обнаженную, разбитую и бесконечно одинокую в своей больной любви.

ГЛАВА 7. Шепот в темноте:

Утро вторглось в пространство пентхауса не как спаситель, а как безжалостный инквизитор. Бледный, анемичный свет пробивался сквозь плотную пелену непрекращающегося снегопада, окрашивая огромную гостиную в холодные, пепельные тона. Я открыла глаза, обнаружив себя не на белом ковре, где вчера ночью была распята собственной страстью, а на огромной постели в спальне Антонио. Я не помнила, как оказалась здесь. Видимо, когда изнеможение окончательно отключило мое сознание, он перенес меня на руках, укрыв тяжелым шелковым одеялом.

Этот жест — перенос моего бесчувственного тела в свою постель — казался пугающе интимным. Он противоречил той холодной отстраненности, с которой он отвернулся от меня после оргазма. В этом был весь Антонио: он ранил с хирургической точностью, а затем накладывал на рану тончайший шелк, оставляя меня в состоянии постоянного когнитивного диссонанса.

Я медленно села, придерживая одеяло у груди. Мое тело было тяжелым, словно налитым свинцом. Каждая мышца пульсировала тупой, ноющей болью, напоминающей о вчерашней первобытной дикости. Я огляделась. Спальня была пуста. Тишина стояла такая плотная, что я слышала собственное поверхностное дыхание.

Спустив ноги на ледяной пол, я поежилась. Мне нужно было смыть с себя следы вчерашней ночи. Смыть запах его кожи, который въелся в мои поры, смыть остатки своей слабости, смыть эту липкую, удушливую зависимость. Обернувшись в простыню, я направилась в ванную комнату, которая своими размерами и мрачной роскошью напоминала античные термы.

Стены и пол были выложены плитами из черного, как смоль, мрамора с тонкими золотыми прожилками. В центре возвышалась огромная, круглая чаша ванны, высеченная из цельного куска темного камня. Я подошла к массивным латунным кранам и повернула вентиль. Мощная струя воды с шумом ударилась о дно, наполняя пространство густым, обволакивающим паром.

Сбросив простыню, я шагнула в обжигающе горячую воду. Контраст между прохладным воздухом комнаты и кипятком заставил меня судорожно выдохнуть. Я погрузилась по самую шею, закрыла глаза и позволила воде обнять меня. Пар оседал на ресницах мелкими каплями. Я попыталась ни о чем не думать, попыталась раствориться в этом физическом тепле, но мой разум продолжал генерировать образы его черных глаз, его рук, его безжалостных слов.

Сквозь шум льющейся воды я не услышала, как открылась дверь.

Я почувствовала его присутствие кожей еще до того, как открыла глаза. Воздух в ванной неуловимо изменился, уплотнился, словно гравитация в комнате внезапно увеличилась вдвое. Распахнув веки, я увидела Антонио.

Он стоял на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку. На нем были лишь темные костюмные брюки, идеально сидящие на бедрах. Торс был обнажен. При свете утреннего солнца, с трудом пробивающегося сквозь пар и заснеженные окна, его тело казалось произведением искусства эпохи Возрождения — широкая грудь, рельефные мышцы пресса, темные волосы, сбегающие вниз, к линии пояса. На его левом плече, прямо над ключицей, я заметила бледный, застарелый шрам, о происхождении которого никогда не осмелилась бы спросить.

Он молча смотрел на меня. В его взгляде не было вчерашней звериной жажды, но было нечто гораздо более опасное — глубокое, темное, сканирующее внимание.

Я инстинктивно сжалась в воде, подтянув колени к груди и обхватив их руками, пытаясь скрыть свою наготу, хотя после вчерашней ночи это действие было верхом нелепости. Антонио медленно оттолкнулся от косяка и бесшумно подошел к краю ванны.

— Вода слишком горячая. Ты обожжешь кожу, — его голос звучал низко, бархатисто, отражаясь от мраморных стен эхом.

Он опустился на одно колено прямо на твердый камень, не заботясь о том, что может намочить дорогие брюки. Его движения были лишены спешки. Он протянул руку, погрузив пальцы в кипяток, и нахмурился. Затем он закрыл кран с горячей водой и открыл холодную, регулируя температуру.

— Я... я собиралась уходить, — пробормотала я, чувствуя себя невероятно глупо. Мой голос дрожал, выдавая с головой ту бурю, которую вызывала во мне его близость.

— Куда? — спокойно спросил он, не глядя на меня, продолжая водить рукой в воде, чтобы смешать потоки. — В свою пустую квартиру? К старым книгам и пыли?

Его осведомленность о моей жизни кольнула меня. Он знал всё. Он всегда всё знал.

Не дожидаясь ответа, Антонио взял с мраморной полки флакон с густым, янтарным маслом для душа. Он налил немного на свою широкую ладонь. Аромат горького миндаля, амбры и дикого меда мгновенно наполнил влажный воздух.

— Повернись, — приказал он. Это был не вопрос и не просьба.

Я замерла, широко распахнув глаза. Эротизм этой сцены был совершенно иного порядка, нежели то, что происходило вчера. Вчера было разрушение, доминирование, животный голод. Сейчас же это было медленное, изощренное психологическое подчинение.

Когда я не шевельнулась, парализованная его намерением, Антонио вздохнул, и его руки опустились в воду, ложась на мои плечи. Его пальцы скользнули по моей мокрой коже, и от этого прикосновения по моему позвоночнику пробежала мощная электрическая дуга. Он мягко, но непреклонно развернул меня к себе спиной.

Его горячие, скользкие от масла ладони легли на мою шею, начиная медленно, глубоко массировать напряженные мышцы. Я закрыла глаза, не в силах сдержать тихий, сдавленный вздох. Это было невероятно, мучительно приятно. Его пальцы спускались ниже, скользя по позвонкам, очерчивая линию лопаток. В этом жесте не было откровенного сексуального напора, но в нем крылась такая сокрушительная, пугающая интимность, что я чувствовала себя более обнаженной, чем когда-либо.

— Ты напряжена, словно струна, Элиза, — его голос звучал прямо над моим ухом. Горячее дыхание смешивалось с паром, заставляя волоски на моей шее вставать дыбом. — Чего ты боишься? Меня?

— Я боюсь себя, Антонио, — слова вырвались помимо моей воли, обнажая мою самую страшную уязвимость. Я сидела в воде, полностью подчиненная его рукам, его воле, его ритму.

Его ладони скользнули с моей спины на бока, затем мягко, но властно легли на живот, притягивая меня спиной к борту ванны. Я почувствовала тепло его груди сквозь толстый камень. Его руки в масле скользили по моей коже с гипнотической медлительностью. Он поднялся выше, обхватывая мои груди, не сжимая их грубо, как любовник в порыве страсти, а поглаживая с задумчивой, почти эстетической нежностью, словно скульптор, изучающий свое лучшее творение.

Мое дыхание сбилось. Я откинула голову назад, опираясь на холодный мрамор, и мои мокрые волосы разметались по краю ванны. Каждый раз, когда его большие пальцы задевали мои затвердевшие соски, из моего горла вырывался тихий стон. Это была другая сторона его власти. Если вчера он брал меня силой своей ярости, то сегодня он растворял мою волю в чистом, концентрированном чувственном удовольствии, заставляя меня добровольно капитулировать.

Он наклонился, и его губы коснулись моей мокрой шеи. Поцелуй был легким, как касание крыла бабочки, но он обжег меня сильнее кипятка.

— Тебе не нужно ничего бояться, — прошептал он, и его голос вибрировал в моей крови. — Пока ты принадлежишь мне, никто не посмеет причинить тебе боль.

«Никто, кроме тебя», — горько подумала я, но не произнесла этого вслух. Я была слишком слаба, чтобы разрушить этот хрупкий, иллюзорный момент нежности. Я позволила себе закрыть глаза и поверить, хотя бы на эти несколько минут, что я значу для него нечто большее, чем красивая, удобная игрушка.

Когда пытка нежностью закончилась, Антонио взял большое, пушистое полотенце и сам завернул меня в него, когда я неуверенно вышла из ванны. Он промокнул мои волосы, глядя на меня с тем же непроницаемым, темным выражением лица.

— Одевайся. Завтрак накрыт, — бросил он, и в мгновение ока дистанция между нами снова восстановилась. Хищник вернулся в свою идеальную, холодную форму.

Через двадцать минут я сидела напротив него за длинным обеденным столом из массива черного дерева. На мне был один из его невероятно дорогих кашемировых свитеров, который он велел мне надеть, поскольку мое бархатное платье осталось лежать в гостиной. Свитер пах им, и это сводило меня с ума.

Стол был накрыт с королевским размахом, но я не чувствовала вкуса еды. Я ковырялась вилкой в яйце пашот, изредка бросая взгляды на Антонио. Он был уже в свежей, белоснежной рубашке, с идеально уложенными волосами, просматривая финансовые сводки на планшете. Контраст между мужчиной, который полчаса назад мыл меня в ванной, и этим бездушным магнатом был настолько разительным, что у меня начинала кружиться голова.

Он отодвинул планшет и поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни капли утренней мягкости.

— Ты плохо ешь, Элиза. Ты похудела за эти две недели.

Я вздрогнула от неожиданности. Он заметил. Он, черт возьми, всё заметил.

— Я много работала, — ровно ответила я, стараясь, чтобы голос не выдал моей внутренней дрожи.

Антонио взял салфетку из египетского льна, медленно вытер губы и отложил ее в сторону.

— Твоя работа. Реставрация старых, никому не нужных книг, — он произнес это не с пренебрежением, а скорее с холодным исследовательским интересом. — Ты пытаешься вернуть жизнь вещам, которые давно мертвы. Это... символично.

— Они не мертвы, — вспыхнула я, уязвленная его тоном. Защищать свою работу было для меня сродни защите собственной души. — В каждой старой книге есть история. Не только та, что написана на страницах, но и история тех, кто ее читал, кто держал ее в руках. Я не просто клею бумагу, Антонио. Я сохраняю память.

Он долго смотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с непонятной мне грустью.

Затем он поднялся из-за стола, подошел к небольшому антикварному комоду, стоящему в углу столовой, и достал оттуда плоский, прямоугольный предмет, обернутый в темный бархат. Он вернулся к столу и положил этот сверток передо мной.

— Открой, — приказал он.

Мои руки слегка дрожали, когда я развязывала шелковую ленту и откидывала бархатную ткань. Под ней оказался деревянный футляр. Я открыла крышку и ахнула, закрыв рот ладонью.

На бордовом шелке лежала книга. Это было не просто старое издание. Это был фолиант шестнадцатого века, переплетенный в темно-бордовую марокканскую кожу с остатками потускневшего золотого тиснения. Корешок был надорван, страницы, виднеющиеся сбоку, пожелтели и имели неровные, обрезанные вручную края. Это была невероятно редкая, баснословно дорогая вещь, мечта любого реставратора или коллекционера.

— Это... — я не могла подобрать слов. Мое сердце забилось так быстро, что мне стало трудно дышать. Я подняла на него ошеломленный взгляд. — Зачем, Антонио? Зачем ты это сделал?

— Я увидел это на закрытом аукционе в Женеве, — спокойно ответил он, садясь обратно в свое кресло. — Ее состояние плачевно. Владелец не знал, как с ней обращаться. Я подумал, что в твоих руках она обретет второй шанс.

Слезы, которые я так отчаянно сдерживала все утро, все-таки брызнули из моих глаз. Этот подарок был страшнее, чем любые его грубые слова. Если бы он подарил мне бриллианты, машину, дизайнерскую сумку — я бы поняла. Это была бы плата. Это был бы откуп. Но он привез мне из Женевы старую, разрушенную книгу, потому что он видел меня. Он знал, что я люблю. Он проник в ту сферу моей жизни, которую я считала неприкосновенной, и оставил там свой след.

Он не просто хотел владеть моим телом. Он начал колонизировать мою душу.

— Я не могу это принять, — прошептала я, сквозь слезы глядя на сокровище в деревянной коробке. — Это стоит целое состояние.

Лицо Антонио мгновенно заледенело. Мягкость исчезла без следа, уступив место жесткому, авторитарному доминированию.

— Я не спрашивал твоего разрешения, Элиза. И я не предлагал тебе выбор, — его слова падали, как тяжелые камни. — Это твое. И ты это возьмешь.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Алессандро ждет тебя внизу. Тебе пора. У меня сегодня сложный день.

Он развернулся и вышел из столовой, даже не оглянувшись. Я осталась сидеть за огромным столом, наедине с холодеющим кофе и бесценной книгой. Я осторожно провела кончиками пальцев по потертой коже фолианта. Книга нуждалась в спасении. Ее можно было склеить, очистить от пыли веков, укрепить корешок и вернуть ей первозданную красоту.

Но кто, черт возьми, спасет меня?

Я понимала, с ужасающей, ледяной ясностью, что этот подарок был не актом любви. Это был акт абсолютного, тотального контроля. Антонио показал мне, что нет такой части моей жизни, до которой он не мог бы дотянуться. Он заполнил мою квартиру тишиной, мое тело — страстью, а теперь он заполнял мою работу своим незримым присутствием.

Я бережно закрыла футляр, прижала его к груди, как щит, и медленно пошла к выходу. Зима за окном бушевала с новой силой. Я уходила из его идеальной башни, унося с собой еще одну тяжелую, золотую цепь, которой он добровольно, с изяществом хищника, сковал мое и без того измученное сердце.

ГЛАВА 8. Осколки его прошлого:

Запах старой кожи, пчелиного воска и медленно увядающей, рассыпающейся в прах бумаги стал для меня спасительным наркотиком. Три дня после моего возвращения из стеклянной башни Антонио я почти не выходила из полуподвальной мастерской. Я заперлась в этом тихом убежище, отрезав себя от внешнего мира, от пронизывающего ноябрьского ветра и, как мне отчаянно хотелось верить, от губительного влияния человека, который подарил мне фолиант шестнадцатого века.

Книга лежала на моем рабочем столе под холодным, бестеневым светом галогеновой лампы, напоминая тяжелораненого пациента на операционном столе. Это была невероятно сложная, почти ювелирная работа. Темно-бордовый марокканский переплет, иссушенный веками, требовал деликатного увлажнения специальными составами; каждая страница, покрытая изящной вязью латинского текста, нуждалась в очистке от микроскопической пыли и грибковых спор. Я прикасалась к ней мягкими кистями, использовала скальпель и тончайшую японскую бумагу для реставрации разрывов, вкладывая в этот процесс всю свою нерастраченную нежность.

Но чем больше времени я проводила над этим шедевром, тем яснее становилась пугающая, извращенная метафора, которую Антонио вложил в этот подарок.

Он не просто отдал мне ценную вещь. Он принес мне разрушенную, хрупкую структуру и сказал: «Восстанови». Я смотрела на переплет, и в моем воспаленном сознании он сливался с моим собственным телом, с моей собственной душой, которую Антонио методично, день за днем разбирал на части, чтобы потом, возможно, собрать в угодной ему, новой форме. Он играл со мной в Бога. Он наслаждался моей хрупкостью, моей зависимостью, моим отчаянием, наблюдая, как я пытаюсь склеить саму себя, только для того, чтобы в следующий раз он мог сломать меня снова.

К исходу третьего дня тишина мастерской перестала быть лечебной. Она начала давить, заполняясь фантомными звуками его низкого голоса и тяжелых шагов. Мое тело, до сих пор хранившее память о его жестоких, безжалостных ласках, предательски ныло, требуя новой дозы этого яда. Я ненавидела себя за эту физиологическую покорность. Я ненавидела тот факт, что каждый раз, закрывая глаза, я видела не спасительную темноту, а его черные, непроницаемые зрачки, в которых тонула моя независимость.

Вечером четвертого дня раздался звонок.

Не текстовое сообщение от его безликой службы безопасности, а прямой звонок с его личного номера. Экран телефона вспыхнул в полумраке мастерской, как сигнальная ракета. Мое сердце совершило болезненный кульбит, ударившись о ребра. Я долго смотрела на светящийся дисплей, сжимая в руке костяной стек для разглаживания бумаги, борясь с искушением просто выключить аппарат. Но я знала правила. Игнорировать Антонио было равносильно попытке остановить цунами ладонями.