Реставратор его души

— Антонио... пожалуйста... — умоляла я, не узнавая собственного сорванного голоса. Я не хотела просто его пальцев. Я хотела чувствовать его всего, его тяжесть, его силу внутри себя.

Он услышал мою мольбу, но интерпретировал ее по-своему. Резко вытащив пальцы, отчего я издала жалобный стон разочарования, он отступил на шаг. Раздался звук расстегиваемой пряжки ремня, затем резкий лязг молнии на его брюках. В полумраке я видела его напряженную, звериную грацию, видела его внушительную, пугающую твердость, готовую разорвать меня на части.

Он не стал переносить меня на кровать. Для него это было слишком долго, слишком цивилизованно. Он снова шагнул ко мне, обхватил мои бедра своими огромными ручищами и одним рывком оторвал меня от пола. Я рефлекторно обхватила его торс ногами, прижимаясь к его каменному животу.

— Смотри на меня, — приказал он хрипло, и я послушно открыла затуманенные страстью глаза.

В ту же секунду он подался вперед и одним мощным, безжалостным толчком вошел в меня до самого конца.

Я вскрикнула — от резкой, разрывающей боли, которая мгновенно сменилась таким же пронзительным, ослепительным наслаждением. Он был слишком большим, слишком твердым, он заполнил меня так глубоко, что мне показалось, будто он достал до самой моей души. Я задохнулась от полноты ощущений, запрокинув голову, ловя ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

Антонио замер на несколько секунд, тяжело, прерывисто дыша, позволяя моему телу привыкнуть к его размеру, обволочь его пульсирующую плоть. Его пальцы безжалостно впивались в мои ягодицы, удерживая меня на весу.

А затем он начал двигаться.

Сначала медленно, тягуче, выходя почти полностью и снова погружаясь в мою влажную тесноту с глухим, влажным звуком. Каждый его толчок отдавался вибрацией в каждом моем нерве. Стенки моего лона судорожно сжимались вокруг его твердости, умоляя о большем, о более быстром темпе. И он дал мне это.

Темп нарастал, становясь диким, необузданным, яростным. Антонио вколачивался в меня с сокрушительной силой, наши тела сталкивались в темноте, звук шлепков плоти о плоть эхом разносился по холодной, пустой прихожей. Я кричала, уже не стесняясь, мои крики смешивались с его низким, рычащим дыханием. Я царапала его спину, кусала его плечи, полностью отдаваясь животной, первобытной стихии, которая сметала всё на своем пути.

В этом безумии, в этой потной, стонущей темноте была страшная, разрушительная красота. Я отдавала ему всё — свою страсть, свою нежность, свою беззащитность. Я раскрывалась перед ним полностью, надеясь, что через это физическое слияние я смогу достучаться до его сердца, смогу пробиться сквозь ту ледяную корку, которой он себя окружил.

— Антонио! — вскрикнула я, чувствуя, как внутри меня взрывается сверхновая. Экстаз ударил по моим нервам миллионами раскаленных игл. Мое тело выгнулось дугой в его руках, внутренние мышцы начали судорожно, ритмично пульсировать, досуха выжимая его плоть. Я кончала с такой силой, с такой сокрушительной болью и радостью, что из моих глаз хлынули слезы.

Мой оргазм стал для него катализатором. Антонио издал низкий, утробный рык, похожий на крик раненого зверя. Он сделал несколько последних, самых глубоких, разрывающих толчков, вжимая меня в стену с такой силой, что я боялась, что мои кости треснут. Его тело напряглось, превратившись в стальной монолит, и он излился в меня горячей, пульсирующей лавиной.

В этот момент, в момент своего абсолютного уязвимого торжества, он сделал то, что делал всегда. Он спрятал лицо. Он уткнулся лбом в изгиб моей шеи, зарывшись носом в мои растрепанные волосы, скрывая свои глаза от моего взгляда. Он прятал от меня то единственное мгновение, когда не мог контролировать себя, когда его душа, возможно, на долю секунды становилась видна.

Мы стояли так, прижавшись друг к другу, тяжело дыша в тишине огромной квартиры. Мое сердце билось в унисон с его сердцем. Физически мы были единым целым, слиты воедино потом, жидкостями и утихающей страстью. Но пока его горячее дыхание обжигало мою кожу, я с отчаянием понимала, что эта близость — лишь иллюзия.

Когда дыхание Антонио выровнялось, он медленно, почти неохотно высвободился из моих объятий и опустил меня на пол. Мои ноги дрожали так сильно, что мне пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Воздух между нами мгновенно остыл.

Он молча застегнул брюки, отвернувшись от меня. В его движениях снова появилась та расчетливая, отстраненная точность. Зверь насытился, хищник вернулся в свою клетку, а передо мной снова стоял холодный, неприступный Антонио — человек, который взял мое тело, но оставил мою душу корчиться от голода на холодном мраморном полу.

Я посмотрела на свое измятое, брошенное на пол синее платье, и горькое осознание собственной жалкой роли захлестнуло меня с головой. Он хотел только этого. Только слепой страсти и физической разрядки. А я... я всё еще надеялась найти на дне его черных глаз хотя бы каплю любви.

ГЛАВА 3. Золотая клетка «Зенита»

Утро ворвалось в пентхаус не ласковым лучом солнца, а тяжелой, свинцовой меланхолией. Дождь, всю ночь яростно бившийся о панорамные окна, к рассвету обессилел, превратившись в мелкую, непрерывно моросящую пыль, которая укутывала город в саван непроницаемого серого тумана. Я открыла глаза, чувствуя, как реальность медленно, словно ледяная вода, заполняет сознание.

Огромная кровать, застеленная прохладным шелком цвета графита, казалась бескрайним, замерзшим озером, на котором я осталась совершенно одна. Правая половина постели была безупречно ровной, нетронутой, словно никто и не делил со мной это пространство. Я протянула руку, касаясь гладкой ткани. Она была холодной. Антонио встал давно, исчезнув из этой комнаты беззвучно, как исчезают призраки, не оставив после себя ничего, кроме едва уловимого, фантомного аромата терпкого табака, сандала и той сокрушительной пустоты, которая всегда наступала после его ухода.

Я перевернулась на спину, глядя в высокий потолок, расчерченный строгими геометрическими линиями скрытой подсветки. Мое тело саднило. Каждая мышца, каждый изгиб хранили память о вчерашней безудержной, почти первобытной страсти, которая разорвала тишину прихожей. Но теперь, при тусклом свете пасмурного утра, эта память не согревала, а лишь подчеркивала глубину моего одиночества. Ночная магия, заставлявшая меня верить в свою исключительность, рассеялась. Я снова была просто Элизой. Двадцатиоднолетней девушкой, потерявшейся в лабиринте чужой, безжалостной жизни.

Медленно спустив ноги на ледяной мраморный пол, я поежилась. Пространство спальни, выдержанное в минималистичном, мужском стиле, давило своей идеальной чистотой. Здесь не было места случайным вещам, не было места слабости или сентиментальности. Этот дом был точным отражением самого Антонио — дорогой, красивый, прозрачный снаружи, но абсолютно неприступный внутри.

На спинке кресла из темной кожи висела его белая рубашка. Я потянулась к ней, накинула на плечи, кутаясь в плотный египетский хлопок, который все еще хранил тепло его тела. Рубашка была мне велика, она спускалась до середины бедра, превращаясь в своеобразную броню. Мне казалось, что, надев его вещь, я смогу удержать хотя бы малую часть того единения, которое мы делили ночью. Какая наивная, глупая иллюзия.

Я вышла из спальни, ступая бесшумно, как тень. Пентхаус казался вымершим. В воздухе висел тонкий, горьковатый аромат свежесваренного эспрессо. Я шла по длинному коридору-галерее, стены которого украшали оригиналы современных мастеров. Мой взгляд невольно остановился на одном из полотен — масштабной абстракции, где на угольно-черном фоне пульсировал единственный, глубокий багровый разрез. Картина кричала о скрытой жестокости, о подавленной ярости и боли. Я часто задавалась вопросом, почему Антонио купил именно ее. Видел ли он в этом полотне отражение своей собственной искалеченной души, или для него это была просто выгодная инвестиция? Я не знала. Я вообще ничего о нем не знала, кроме того, что он позволял мне видеть.

Приблизившись к гостиной, я услышала его голос.

Он доносился с открытой террасы. Звук был приглушенным, но в утренней тишине каждое слово звучало с пугающей отчетливостью. Антонио говорил по-итальянски. Я замерла, спрятавшись за углом, инстинктивно вжимаясь в прохладную стену, словно воровка, застигнутая на месте преступления.

Его голос звучал иначе. В нем не было той металлической, командной резкости, к которой я привыкла. Не было и той темной, вибрирующей похоти, которой он обжигал меня ночью. Это был мягкий, глубокий, почти обволакивающий баритон. Тон человека, который говорит с кем-то бесконечно близким и дорогим.

— Certo, cara... — произнес он, и это слово ударило меня под дых с такой силой, что я едва не задохнулась. Cara. Дорогая. — Non preoccuparti. Sarò lì presto. (Конечно, дорогая... Не волнуйся. Я скоро буду).

Мое сердце остановилось, а затем сорвалось в бешеный, рваный ритм. Горло сдавило невидимой ледяной рукой. Ревность, темная, удушливая и ослепительная, мгновенно затопила мое сознание, обжигая легкие ядовитым кислотой. Кто она? Жена, которую он скрывает? Любовница из того, другого мира, к которому он принадлежит по праву рождения? Женщина, которую он любит, пока использует меня для того, чтобы сбросить напряжение?

Я зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони так сильно, что на коже остались глубокие следы-полумесяцы. Моя фантазия рисовала образы зрелой, уверенной в себе красавицы, равной ему по статусу и власти, женщины, которой он дарит не только дорогие отели и украшения, но и свое доверие, свое время, свои настоящие чувства.

Он завершил звонок. Послышался щелчок зажигалки. Я сделала судорожный вдох, пытаясь взять свои эмоции под контроль. Я не имела права на истерику. Я не имела права даже задавать вопросы. Наш негласный договор не подразумевал эксклюзивности, он вообще ничего не подразумевал, кроме того, что я прихожу, когда он зовет.

Нацепив на лицо маску абсолютного, безмятежного спокойствия, я сделала шаг из своего укрытия и вышла на террасу.

Антонио стоял у стеклянного парапета, возвышаясь над городом, как темный бог, безразличный к суете смертных у своих ног. На нем уже был безукоризненный, сшитый на заказ темно-серый костюм-тройка. Ни единой складки, ни малейшего намека на вчерашнюю дикость. Его волосы были идеально уложены, профиль казался высеченным из камня. В правой руке он держал тонкую сигариллу, сизый дым от которой медленно растворялся во влажном воздухе, а в левой — чашку с эспрессо.

Он услышал мои шаги. Медленно, с ленивой грацией хищника, он повернул голову. Его темные глаза скользнули по моей фигуре, укутанной в его рубашку, по моим босым ногам, по растрепанным волосам. В его взгляде не было ни тепла, ни утренней нежности. Лишь холодная, оценивающая констатация факта моего присутствия.

— Доброе утро, Элиза, — произнес он ровно. Тот самый голос, которым он отдавал приказы. Голос, в котором не осталось ни следа от той бархатной мягкости, с которой он только что разговаривал по телефону.

— Доброе утро, — мой голос прозвучал удивительно твердо, хотя внутри у меня всё дрожало от обиды и унижения.

Антонио сделал затяжку, выпустив струйку дыма, и отвернулся обратно к городу.

— Кофе на столе. Тебе нужно одеваться. Мой водитель отвезет тебя домой через сорок минут.

Это было увольнение. Жесткое, сухое, не терпящее возражений увольнение. Иллюзия близости, возникшая в темноте, развеялась окончательно, оставив после себя лишь горький привкус пепла.

Я молча подошла к небольшому круглому столику из черного стекла, на котором действительно стоял серебряный кофейник и изящная фарфоровая чашка. Рядом лежала прямоугольная, перевязанная атласной лентой коробка из плотного картона с логотипом одного из самых дорогих бутиков города.

— Что это? — спросила я, глядя на коробку так, словно в ней была бомба.

Антонио даже не обернулся.

— Твое вчерашнее платье безнадежно испорчено. Я не мог позволить, чтобы ты покинула этот дом в таком виде. Это замена.

Мои щеки вспыхнули. Вчера ночью, когда он сорвал с меня это синее платье, порвав молнию и тонкий шелк, это казалось актом безумной страсти. Сегодня, когда он просто купил новое, это выглядело как расчет. Как оплата счета за нанесенный ущерб. Он не хотел, чтобы я выходила из его пентхауса растрепанной и помятой, потому что это могло бы бросить тень на его репутацию, если бы нас кто-то увидел. Я была для него куклой, которую он сначала сломал в порыве гнева и похоти, а затем просто заменил ей деталь, чтобы она снова выглядела презентабельно.

— Спасибо, — сухо ответила я. Одно короткое слово потребовало от меня всех моих душевных сил. Я не стала открывать коробку при нем. Я знала, что там будет идеальное платье, идеально подходящее мне по размеру, потому что его помощники работают безупречно.

Я налила себе кофе. Жидкость оказалась черной, густой и невыносимо горькой, как сама моя жизнь в этот момент. Сделав глоток, я облокотилась о стеклянный парапет в нескольких метрах от него. Ветер трепал полы моей — его — рубашки, пробирая до костей, но я не уходила. Я хотела посмотреть на него еще немного. Я занималась изощренным мазохизмом, впитывая каждую деталь его лица, чтобы потом, в пустой квартире, питаться этими воспоминаниями.

— Я улетаю сегодня вечером, — внезапно нарушил тишину Антонио. Он затушил сигариллу в массивной хрустальной пепельнице. Его движения были механическими, отработанными. — Деловая поездка. Европа. Меня не будет две недели.

Две недели. Четырнадцать дней абсолютного вакуума. Четырнадцать дней, в течение которых он будет там, с той самой «cara», чей голос звучал в его телефоне, а я буду сходить с ума в своей маленькой съемной квартире, проверяя телефон каждую минуту в надежде на короткое сообщение, которого не будет.

— Удачной поездки, — мой голос не дрогнул. Я гордилась собой в эту секунду. Я стояла перед ним, разбитая, раздавленная изнутри, но внешне я оставалась спокойной, холодной и отстраненной. Я играла по его правилам.

Антонио наконец посмотрел на меня прямо. В его глазах мелькнула тень подозрения, словно он пытался прочитать мои мысли, словно он ожидал, что я начну расспрашивать его, умолять остаться или просить взять меня с собой. Но я молчала. Мой взгляд был таким же пустым, как и его.

Между нами повисла тяжелая, густая пауза, наполненная невысказанными словами, подавленными эмоциями и ложью, которой мы оба окружили себя. Мы стояли на этой террасе, разделенные всего несколькими метрами пространства, но между нами простиралась настоящая пропасть, сотканная из его тайн и моего страха эти тайны узнать.

Внезапно Антонио шагнул ко мне. Он двигался быстро, и я инстинктивно вжалась в стекло парапета. Он остановился вплотную, возвышаясь надо мной, подавляя своим авторитетом. Его рука поднялась, длинные пальцы легли на мою шею, большой палец мягко, почти гипнотически погладил пульсирующую вену под челюстью.

— Будь хорошей девочкой, Элиза, — его голос стал низким, вибрирующим, проникающим под кожу. Это не была нежность. Это было предупреждение собственника, оставляющего свою игрушку на долгое время. — Пока меня не будет.

Он не поцеловал меня. Он просто смотрел в мои глаза, заставляя меня утонуть в этой черной бездне, а затем медленно убрал руку, развернулся и ушел обратно в пентхаус, оставив меня одну на пронизывающем осеннем ветру.

Я стояла неподвижно, пока звук его шагов не затих. Затем я посмотрела на чашку с кофе в своей руке. Мои пальцы дрожали. Ревность, которую я так отчаянно пыталась подавить, теперь вырвалась наружу, сжимая мое сердце стальными тисками. Я ненавидела ту женщину на другом конце провода. Но еще больше я ненавидела себя за то, что позволила себе поверить, будто могу значить для него больше, чем просто тело для удовлетворения его ночных демонов.

Сменив рубашку Антонио на безупречное, закрытое платье из тонкой серой шерсти, лежавшее в коробке, я посмотрела на себя в огромное зеркало прихожей. Платье сидело идеально. Оно было элегантным, строгим и совершенно безликим. Оно превращало меня в ту, кем он хотел меня видеть — в удобную, красивую картинку, не доставляющую проблем.

Я спустилась вниз на скоростном лифте из стекла и стали. С каждым этажом я чувствовала, как невидимая цепь, связывающая меня с Антонио, натягивается все сильнее, причиняя почти физическую боль. Я вышла на серую, залитую дождем улицу, где меня уже ждала черная машина.

Садясь на заднее сиденье, я дала себе клятву. Клятву, которую, как я знала в глубине души, я нарушу, как только на экране моего телефона высветится его имя. Но сейчас, в этот холодный утренний час, отравленная ядом первого, по-настоящему глубокого разочарования, я пообещала себе, что научусь защищаться. Что я больше никогда не позволю ему видеть мои слезы. Что я выстрою вокруг своего сердца такую же непробиваемую стену, как и та, за которой прячется он.

Машина тронулась, увозя меня прочь от стеклянной башни, в которой осталась моя душа. Начинался новый этап этой изощренной пытки. Этап, где иллюзии умирают, уступая место горькой, холодной правде.

ГЛАВА 4. Договор с Дьяволом:

Тишина имеет свой собственный вес. До того как Антонио улетел, я наивно полагала, что одиночество — это просто отсутствие звуков, пустое пространство, которое можно заполнить музыкой, чтением или работой. Но в те первые дни его отсутствия я с пугающей ясностью осознала, что настоящая тишина материальна. Она вязкая, как смола, тяжелая, как свинцовый купол, опускающийся на плечи. Она заползала в мою маленькую квартиру на окраине города, пропитывала старые обои, оседала серой пылью на корешках книг и медленно, методично выдавливала из комнаты весь кислород.

Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Это время превратилось для меня в изощренную психологическую пытку, в которой я сама выступала в роли своего главного палача.

Моя квартира, которую я всегда считала своим безопасным убежищем, уютным коконом, внезапно стала казаться мне крошечной и убогой. Контраст между моим миром и тем, где обитал он, резал глаза. Скрипящие половицы, старый выцветший ковер, дешевая керамическая чашка, из которой я пила утренний чай, — всё это кричало о моей незначительности. Я сидела на подоконнике, подтянув колени к подбородку, и часами смотрела на мокрую от ноябрьских дождей улицу. В отражении стекла я видела не ту загадочную девушку в темном шелке, которая привлекала внимание властелина чужих судеб, а бледную, измученную бессонницей тень с потухшим взглядом.

Мой телефон лежал на столе, превратившись в некий зловещий алтарь, центр моей персональной вселенной. Я поклялась себе, что не притронусь к нему. Я обещала своей уязвленной гордости, что не стану проверять экран каждую минуту, не буду искать его имя в новостных лентах, не позволю этому одержимому ожиданию разрушить остатки моего самоуважения. Но клятвы, данные в состоянии любовной лихорадки, не стоят и ломаного гроша. Стоило экрану вспыхнуть от случайного уведомления, как мое сердце совершало болезненный кульбит, ударяясь о ребра так сильно, что перехватывало дыхание. Но это всегда была лишь спам-рассылка, письмо от арендодателя или сообщение от редких знакомых. От него — ничего. Ни единого слова.

Антонио ушел, оставив меня в полном информационном вакууме, и в этой пустоте расцвели мои самые мрачные, самые ядовитые фантазии.

Слово «cara» преследовало меня, как проклятие. Оно звучало в моей голове его глубоким, бархатным баритоном, резонируя в каждом нервном окончании. Дорогая. Кто она? Мое воображение, подпитываемое ревностью и чувством собственной неполноценности, рисовало безупречные, пугающе реалистичные картины. Я видела ее ясно, словно стояла рядом: статная, зрелая женщина с аристократическими чертами лица, с холодным, уверенным взглядом, одетая в кашемир и неброские, но баснословно дорогие бриллианты. Женщина, которая умеет вести светские беседы на трех языках, которая знает толк в коллекционном вине и которая принадлежит к его касте по праву рождения.

Она наверняка не дрожит от одного его прикосновения. Она не краснеет от его двусмысленных фраз. И, самое главное, она не ждет его звонка в дешевой квартире, потому что он сам звонит ей. Потому что она для него — равная, партнер, часть его сложной, многоуровневой жизни, в то время как я — лишь секрет, мимолетная слабость, грязная тайна, запертая за толстыми дверями пентхауса. Эта мысль разъедала меня изнутри, как кислота, превращая мою любовь в горькую, отравленную смесь из отчаяния и ненависти к самой себе.

Чтобы не сойти с ума от этих мыслей, я с головой ушла в работу. Днем я пряталась в полуподвальном помещении старой антикварной книжной лавки, где располагалась мастерская по реставрации. Это было единственное место в городе, где время подчинялось иным законам. Воздух здесь всегда был пропитан густым, терпким ароматом старой бумаги, кожаных переплетов, костного клея и пчелиного воска. Здесь не было места спешке, современным технологиям или жестокости внешнего мира. Здесь правили бал терпение, тишина и уважение к прошлому.

На моем рабочем столе под светом мощной бестеневой лампы лежал томик французской поэзии конца девятнадцатого века. Его корешок был безнадежно сломан, страницы покрылись желтыми пятнами времени, а золотое тиснение почти полностью стерлось. Эта книга была похожа на меня — сломанная, поблекшая, отчаянно нуждающаяся в том, чтобы кто-то заботливый собрал ее по кусочкам.

Я работала медленно, погружаясь в медитативный транс. Мои пальцы, вооруженные тонким хирургическим скальпелем и костяным стеком, бережно отделяли ветхие страницы от разрушенного блока. Я проклеивала каждый надрыв тончайшей японской бумагой, наносила рисовый клейстер легкими, почти невесомыми движениями. В эти часы физического, кропотливого труда я пыталась склеить и свою собственную разрушенную волю.

Я убеждала себя в том, что моя привязанность к Антонио — это лишь временное помутнение рассудка, химическая реакция организма на опасность и власть. Я философски рассуждала о том, что настоящая любовь не может быть построена на страхе и подчинении. Любовь должна возвышать, дарить чувство безопасности, а не заставлять тебя балансировать на краю бездны, каждую секунду ожидая падения. Я выстраивала в уме сложные логические конструкции, доказывая себе, что наши отношения обречены, что они губительны, что я должна закончить всё это в тот самый момент, когда он вернется. Я должна сказать ему «нет».

Но стоило мне закрыть глаза, как логика разбивалась вдребезги о физиологическую память моего тела.

Мои руки помнили жар его кожи. Мои губы помнили вкус его поцелуев — вкус виски, табака и темной, необузданной страсти. Стоило мне отвлечься от работы на секунду, как воспоминания о той ночи в прихожей накрывали меня удушливой волной. Я помнила звук рвущегося шелка, первобытную силу его толчков, его низкий, утробный рык в момент оргазма. И от этих воспоминаний внизу живота мгновенно стягивался тугой, пульсирующий узел, а дыхание становилось рваным. Мое тело предавало меня. Оно больше не принадлежало мне, оно было перепрограммировано им, настроено на его ритм, на его запах, на его грубость, которая странным образом стала для меня слаще любой нежности.

К концу первой недели осень окончательно сдала свои позиции. Золотые и багровые листья, еще недавно украшавшие город, превратились в гниющую коричневую кашицу под ногами прохожих. Температура резко упала, небо затянуло глухой, сплошной пеленой мышиного цвета. Ветер стал злым, пронизывающим, несущим с собой предчувствие первых заморозков.

На десятый день я сломалась.

Это произошло вечером, когда я возвращалась домой из мастерской. Я зашла в небольшой супермаркет, чтобы купить что-нибудь на ужин. Бродя между рядами с совершенно пустым взглядом, я машинально бросала в корзину какие-то продукты. Мой взгляд случайно упал на стеклянную витрину с алкоголем. Там, на верхней полке, стояла бутылка точно такого же виски, какой пил Антонио на том благотворительном вечере. Односолодовый скотч с темной, лаконичной этикеткой.

Я остановилась, как вкопанная. Воспоминание обрушилось на меня с такой кинематографической яркостью, что я физически ощутила запах этого вечера, услышала приглушенные звуки джаза и почувствовала его тяжелый, обжигающий взгляд поверх голов толпы. «Ты выглядишь… как ночное небо». Его голос, низкий, с хрипотцой, зазвучал в моей голове так отчетливо, словно он стоял у меня за спиной.