Реставратор его души

Слезы брызнули из моих глаз совершенно внезапно, без всякого предупреждения. Я стояла посреди ярко освещенного магазина, сжимая в руках корзину с дешевыми макаронами и овощами, и плакала от бессилия, от глупой, иррациональной тоски по человеку, который никогда мне не принадлежал. Люди проходили мимо, бросая на меня удивленные или сочувствующие взгляды, а я не могла остановиться. Я бросила корзину прямо на пол и выбежала на улицу, глотая ледяной ноябрьский воздух, который царапал горло наждачной бумагой.

Я бежала до самой квартиры, не замечая ничего вокруг. Захлопнув за собой дверь, я сползла по стене на пол, уткнувшись лицом в колени, и позволила себе рыдать в голос. Я оплакивала не только его отсутствие. Я оплакивала потерю самой себя. Я понимала, что та Элиза, которая жила до встречи с ним — независимая, спокойная, любящая старые книги и тишину, — безвозвратно исчезла. На ее месте осталась лишь эта изломанная, зависимая женщина, готовая пожертвовать своей гордостью ради одного его благосклонного кивка.

В ту ночь я спала в его белой рубашке. Той самой, которую забрала из пентхауса. За эти две недели запах его парфюма почти выветрился с ткани, но я всё равно зарывалась лицом в воротник, отчаянно пытаясь уловить хотя бы слабую тень его присутствия. Это было жалкое, унизительное зрелище, и я ненавидела себя за это, но ничего не могла с собой поделать.

Наступил четырнадцатый день. Последний день его заявленного отсутствия.

С самого утра природа словно решила подыграть моему внутреннему оцепенению. Ночью ударил первый сильный мороз, сковавший лужи льдом и покрывший деревья тонким, хрупким слоем инея. Город застыл в хрустальной неподвижности. Воздух был прозрачным и звенящим, как стекло.

Я не пошла на работу. Я привела квартиру в идеальный порядок, хотя прекрасно понимала, что он никогда не переступит порог этого дома. Его ноги в туфлях из кожи ручной выделки не ступят на мой потертый ковер. Я приняла долгий, горячий душ, методично смывая с себя остатки слабости и отчаяния последних недель. Я уложила волосы, сделала легкий макияж, надев закрытое шерстяное платье. Я готовилась к битве. Я выстраивала свою внутреннюю крепость, возводила стены из льда и равнодушия. Если он позвонит сегодня, я не отвечу сразу. Если он позовет, я скажу, что занята. Я должна была вернуть контроль над своей жизнью. Я должна была показать ему, что я не вещь, которую можно оставить на полке на две недели, а потом просто взять, когда появится настроение.

Вечер опустился на город рано. За окном зажглись желтые пятна фонарей, выхватывая из темноты первые редкие снежинки, которые начали медленно кружиться в воздухе. Зима вступала в свои права, холодная, безразличная ко всему человеческому.

Я сидела в кресле с книгой, не читая, а лишь глядя на строчки, которые сливались в сплошную черную полосу. Часы на стене методично отмеряли время: тик-так, тик-так. Восемь вечера. Девять. Десять.

Телефон молчал.

Каждый час ожидания был ударом кувалды по моей свежевыстроенной ледяной стене. Моя решимость таяла, сменяясь паникой. А что, если он вообще не позвонит? Что, если эти две недели в Европе изменили его планы? Что, если та, другая женщина, чье имя «cara», убедила его остаться? Что, если я стала для него пройденным этапом, скучной игрушкой, которую он решил молча оставить в прошлом, даже не удостоив прощанием?

В половине двенадцатого ночи, когда тишина стала невыносимой, я закрыла книгу и отложила ее на стол. Внутри меня всё выгорело. Не осталось ни злости, ни ревности, ни надежды. Только серая, глухая пустота. Я признала свое поражение. Я поняла, что все мои стратегии защиты — ничто перед лицом его абсолютной власти надо мной. Я бы отдала всё, что у меня было, лишь бы сейчас услышать его голос.

Я потянулась к выключателю, чтобы погасить лампу и уйти спать, когда экран телефона внезапно ожил, разрезав полумрак комнаты резким, ослепительно белым светом.

Короткая вибрация прозвучала в тишине как орудийный выстрел. Моя рука замерла в воздухе. Сердце остановилось на секунду, а затем сорвалось в безумный галоп. Я медленно, словно во сне, протянула руку и взяла аппарат со стола. Мои пальцы дрожали так сильно, что я едва смогла разблокировать экран.

Это был не звонок. И это было сообщение не от него лично.

С неизвестного номера, который, как я догадалась, принадлежал одному из его людей, пришло короткое, сухое текстовое уведомление, лишенное всяких эмоций, приветствий и знаков препинания:

«Машина будет ждать у вашего дома завтра в 20:00. Будьте готовы.»

Три предложения. Одно распоряжение. Никаких вопросов о том, как я провела эти две недели. Никаких сомнений в том, что у меня могут быть свои планы. Это был приказ, не подразумевающий обсуждения. Вызов поданной к своему господину.

Я смотрела на эти светящиеся буквы, и чувствовала, как по моим щекам снова текут слезы, но на этот раз они не обжигали. Внутри меня рушились все те ледяные стены, которые я так старательно возводила последние дни. Вся моя гордость, все мои клятвы, все мои рациональные доводы рассыпались в пыль перед лицом одного простого факта: завтра в восемь вечера я сяду в эту черную машину. Я поеду к нему. И я позволю ему делать со мной всё, что он захочет. Потому что сопротивление было бесполезным.

Я отложила телефон, откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза, сдаваясь на милость победителя, который даже не знал, что вел войну. Завтра всё начнется заново. Завтра я снова посмотрю в его черные, непроницаемые глаза и снова попытаюсь найти в них то, чего там, возможно, никогда не было.

Снег за окном усилился, покрывая город чистым, белым саваном, скрывая под собой грязь, разруху и человеческие слабости. Наступала зима. Моя личная, долгая, холодная зима в объятиях Антонио.

ГЛАВА 5. Глаза, полные пепла:

Перспектива Антонио:

Власть — это не привилегия. Это хроническое, неизлечимое заболевание, которое постепенно атрофирует те участки человеческой души, что отвечают за жалость, сомнения и привязанность. За годы, проведенные на вершине пищевой цепи, я научился воспринимать мир как сложную, многоуровневую шахматную доску, где каждая фигура имеет свою цену, а каждый ход просчитывается на десять шагов вперед. Я привык к абсолютной, стерильной предсказуемости. Но Элиза… Элиза стала той единственной переменной, которую мой безупречно отлаженный математический аппарат отказывался вычислять.

Женева встретила меня пронизывающим ветром с озера Леман и той специфической, удушливой атмосферой старых европейских денег, которая всегда вызывала у меня легкую форму брезгливости. Я сидел в закрытом конференц-зале одного из самых респектабельных швейцарских банков. Пространство было обшито панелями из мореного дуба, возраст которого превышал возраст большинства государств на политической карте мира. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом полировки, дорогих сигар и скрытой угрозы. За массивным столом сидели люди, чьи подписи могли обрушить экономику целых регионов.

Они говорили. Говорили долго, монотонно, используя сложные финансовые термины, чтобы скрыть суть: они хотели гарантий. Я смотрел на переносицу главы консорциума — седого, сухого старика с глазами мертвой рептилии — и чувствовал, как внутри меня нарастает глухое, пульсирующее раздражение.

Я должен был быть здесь. Я должен был контролировать каждое их слово, анализировать каждую микромимическую реакцию, искать слабые места в их броне. Но вместо этого, глядя на то, как косые струи холодного швейцарского дождя бьют в пуленепробиваемое стекло окна, я думал о запахе ее волос.

Это было непростительно. Это было проявлением той самой слабости, которую я презирал в других.

Я опустил взгляд на свои руки, спокойно лежащие на столешнице. Идеальный маникюр, тяжелое платиновое кольцо на мизинце, манжеты из безупречного хлопка. Внешне я оставался статуей, безжалостным монолитом, об который разбивались любые попытки давления. Но на кончиках моих пальцев всё еще жила фантомная память о бархатистой, обжигающе горячей коже Элизы. Я помнил, как она дрожала подо мной в той темной прихожей. Я помнил звук рвущегося шелка. Я помнил ее расширенные от боли и невероятного, сокрушительного наслаждения глаза, когда я вошел в нее с той дикой, животной жестокостью, которую никогда не позволял себе ни с одной другой женщиной.

Она вытягивала из меня зверя. Она ломала мои идеальные схемы одним своим присутствием. И именно поэтому, улетая, я был с ней так холоден.

Люди вокруг считали меня бездушным. Они ошибались. У меня была душа, просто я очень давно и очень надежно запер ее в стальной сейф, залил бетоном и сбросил на самое дно Марианской впадины. Мой мир не прощал эмоций. Любая привязанность здесь мгновенно становилась мишенью. Враги не бьют в грудь, они бьют по тем, кто за твоей спиной.

Две недели назад, стоя на террасе своего пентхауса с чашкой эспрессо в руках, я разговаривал с Изабеллой. Моей младшей сестрой. Единственным родным человеком, который у меня остался, и которого я уже много лет прятал в Тоскане, окружив армией телохранителей, чтобы никто и никогда не смог использовать ее против меня. Когда я произнес это нежное, привычное «cara», я услышал за спиной легкий шорох.

Я обернулся и увидел Элизу.

Она стояла там, кутаясь в мою белую рубашку, которая делала ее еще более хрупкой, беззащитной и невыносимо желанной. Ее лицо было бледным, а в глазах плескалась такая концентрированная, ослепительная боль, что у меня на секунду перехватило дыхание. Она услышала. Она сделала выводы. Ее ревность была почти осязаемой, она вибрировала в воздухе, как натянутая струна.

В тот момент инстинкт — древний, человеческий инстинкт — закричал мне: подойди, прикоснись, объясни. Скажи ей, что это сестра. Скажи, что ей нечего бояться.

Но я безжалостно задушил этот порыв.

Оправдываться — значит признавать зависимость. Объяснять свои действия — значит давать ей власть над собой. Я не мог позволить ей поверить, что она значит для меня настолько много, что я готов отчитываться перед ней. Это было бы катастрофой для нас обоих. Если она поймет, как сильно влияет на меня, она попытается приблизиться. А рядом со мной смертельно опасно. Поэтому я надел свою самую непроницаемую маску. Я был сух. Я подарил ей платье взамен разорванного, превратив этот жест из заботы в циничную компенсацию, чтобы оттолкнуть ее. Я видел, как в ее глазах умирала надежда, и каждый удар ее разбивающегося сердца отдавался глухой болью в моей собственной груди.

— Дон Антонио? Вы согласны с нашими условиями?

Голос швейцарского банкира вернул меня в реальность. Я медленно перевел на него взгляд. В переговорной повисла гробовая тишина. Они ждали моего ответа, потея в своих дорогих костюмах.

— Ваши условия неприемлемы, — произнес я ровно, не повышая голоса, но от моего тона температура в комнате словно упала на десять градусов. — Вы забываетесь, господа. Вы не диктуете мне правила. Вы лишь исполняете мою волю за процент, который я считаю нужным вам оставить. Сделка будет закрыта на моих условиях, либо завтра ваши акции превратятся в мусор. У вас есть два часа на подписание новых документов.

Я встал, даже не дождавшись их реакции, и вышел из зала. Моя охрана безмолвными тенями двинулась следом.

Дни в Европе сливались в бесконечную, серую череду встреч, перелетов, протокольных ужинов и цифр с девятью нулями. Я загрузил себя работой так, чтобы не оставалось времени даже на вдох. Я пытался выжечь образ Элизы из своего сознания каленым железом рутины и власти. Но по ночам, когда я оставался один в роскошных номерах гранд-отелей, броня давала трещину.

Я наливал себе скотч, стоял у окна, глядя на чужие, холодные города, и мое тело предательски реагировало на пустоту. Я хотел ее. Это было не просто физическое вожделение, которое можно было бы легко удовлетворить с любой из тех безупречных, элитных женщин, что всегда крутились в моем окружении. Это был голод совершенно иного порядка. Голод, который не поддавался логике.

Я хотел чувствовать, как она дрожит в моих руках. Хотел видеть, как она сопротивляется, как пытается сохранить гордость, а затем, сломленная собственной страстью, отдается мне без остатка. Я хотел вдыхать запах ее кожи. Меня бесила эта зависимость. Я злился на нее за то, что она пробралась в мою кровь, как медленный, парализующий яд.

На десятый день моей поездки мы заключали сделку в Милане. Вечером партнеры устроили закрытый прием. Залы палаццо были полны красивых женщин. Одна из них, высокая брюнетка с глазами хищницы и безупречной родословной, явно искала моего внимания. Она была умна, раскованна, она понимала правила игры. Когда мы оказались на балконе, она приблизилась ко мне вплотную, ее духи, тяжелые и пряные, ударили мне в нос. Она положила руку с идеальным маникюром на лацкан моего пиджака, ее губы приоткрылись в недвусмысленном приглашении.

Любой другой мужчина на моем месте взял бы то, что ему предлагают. Но я смотрел на нее и чувствовал лишь глухое, ледяное равнодушие. Она была пустой. В ней не было той искрящейся, наивной, отчаянной жизни, которая горела в Элизе. Я аккуратно, но непреклонно убрал ее руку, сухо извинился и покинул прием.

Вернувшись в отель, я впервые за две недели достал свой личный телефон. Тот самый, номер которого знала только она. Экран был пуст. Ни одного звонка. Ни одного сообщения.

Она выдерживала характер. Она пыталась играть со мной в ту же игру, в которую играл я. Эта мысль вызвала у меня мрачную, искаженную усмешку. Моя маленькая, гордая девочка. Она думает, что молчанием сможет защитить себя от меня. Она не понимала, что ее сопротивление лишь разжигает во мне темный, собственнический инстинкт.

На четырнадцатый день мой личный борт приземлился на закрытом терминале родного города. Наступила зима. Взлетная полоса была покрыта тонким слоем льда, ветер метал в лицо острые снежинки. Город встретил меня холодом, к которому я привык.

Мой начальник службы безопасности, Марко, открыл дверцу бронированного внедорожника.

— С возвращением, босс. Куда едем? В центральный офис или домой?

Я сел на заднее сиденье, глядя на серые, угрюмые пейзажи за тонированным стеклом.

— Домой, Марко.

Пентхаус встретил меня абсолютной, стерильной пустотой. Горничные поддерживали здесь идеальный порядок, но дом казался мертвым. Я прошел в спальню, снял пиджак, бросил его на кресло. Взгляд упал на то место, где две недели назад лежала моя белая рубашка, которую она тогда надела. Теперь там не было ничего. Воздух здесь не хранил ее запаха. Дом был очищен от ее присутствия, как и должно было быть.

Я подошел к бару, налил себе чистого виски. Часы показывали семь вечера. Я мог позвонить ей прямо сейчас. Я мог приказать привезти ее ко мне. Мое тело было напряжено до предела, нервы гудели, как высоковольтные провода.

Но я не стал этого делать.

Я должен был вернуть себе полный контроль. Над ситуацией, над ней, а главное — над самим собой. Если я вызову ее в ту же секунду, как вернулся, я покажу ей свою нужду. Я покажу ей, что эти две недели я думал о ней. Я не мог этого допустить. Она должна знать свое место. Она должна понимать, что я распоряжаюсь временем, дистанцией и правилами.

Я заставил себя прожить еще сутки в этом вакууме. Я поехал в офис, провел несколько жестких совещаний, уничтожил двух конкурентов на бирже, подписал смертный приговор одному предателю. Я функционировал как идеальная, смертоносная машина.

Но на следующий вечер, когда за окном стемнело и снег начал падать густыми, тяжелыми хлопьями, я сломался.

Я не звонил ей сам. Я никогда не опускался до того, чтобы просить. Я нажал кнопку интеркома, связываясь со своим водителем, Алессандро.

— Сегодня в восемь вечера будешь по известному адресу. Заберешь синьорину. Привезешь ко мне.

Я даже не назвал ее имени, но Алессандро, который служил мне много лет и умел читать между строк, всё понял без лишних слов.

Затем я взял свой личный телефон и набрал короткий, безликий текст. Я не хотел оставлять цифровых следов своих эмоций, не хотел давать ей пищу для размышлений. Текст должен был звучать как сухой приказ.

«Машина будет ждать у вашего дома завтра в 20:00. Будьте готовы.»

Я нажал кнопку «Отправить» и бросил телефон на стол.

Она приедет. Я знал это так же точно, как то, что завтра взойдет солнце. Я разрушил ее защиту, я заставил ее ждать до состояния полного отчаяния, и теперь она упадет в мои руки, покорная и сломленная. Я убеждал себя, что поступаю так, потому что мне нужна была физическая разрядка, потому что она была удобной.

Но, стоя у огромного окна, глядя на падающий снег и чувствуя, как в груди медленно, впервые за две недели, распускается горячее, темное предвкушение, я поймал свое отражение в стекле. И в этом отражении, на долю секунды, я увидел человека, который лгал самому себе. Человека, который ждал восьми часов вечера с таким отчаянием, словно от этого зависела его жизнь.

ГЛАВА 6. Архитектура страха:

Перспектива Элизы:

Ровно в девятнадцать часов пятьдесят пять минут я стояла у окна своей темной квартиры и смотрела, как к тротуару сквозь густую пелену снегопада бесшумно, словно черный корабль-призрак, подкатывает бронированный внедорожник. Зима вступала в свои права с пугающей жестокостью, обрушивая на город тонны ледяной крошки, но внутри этой идеальной немецкой машины, как я знала, царил искусственный, выверенный до градуса тропический микроклимат.

Мое отражение в оконном стекле казалось мне чужим. На мне было темно-изумрудное платье из плотного, тяжелого бархата, облегающее фигуру, с длинными рукавами и глухим, закрытым воротом. Это была моя броня. Моя жалкая, наивная попытка защититься от того, что должно было произойти. Я выбрала ткань, которая казалась неприступной, цвет, который поглощал свет, и фасон, который не оставлял открытой ни единого миллиметра кожи, кроме кистей рук и лица. Но кого я пыталась обмануть? Антонио не нуждался в моем разрешении, чтобы сорвать любую защиту.

Я спустилась вниз, чувствуя, как с каждым шагом по обшарпанным бетонным ступеням подъезда моя воля, которую я так старательно собирала по крупицам эти долгие четырнадцать дней, рассыпается в прах. Водитель, Алессандро, уже ждал меня у открытой дверцы, стоя под снегопадом без зонта, недвижимый и безэмоциональный, как каменная горгулья.

— Добрый вечер, синьорина, — произнес он своим низким, ровным голосом, в котором не было ни капли осуждения, но от которого мне все равно стало невыносимо стыдно.

— Добрый вечер, — прошептала я, ныряя в спасительное тепло автомобильного салона.

Дорога до стеклянной башни пентхауса прошла в абсолютной, звенящей тишине. Я сидела на заднем сиденье, вдыхая запах дорогой кожи и едва уловимый аромат табака, который, казалось, въелся в саму обшивку. Город за окном превратился в размытое, сюрреалистическое полотно из белых вихрей и желтых пятен фонарей. Мы мчались сквозь метель, отрезая меня от моего привычного мира, увозя в инфернальное, роскошное чистилище, где моим богом и моим дьяволом был один и тот же человек.

Когда бесшумный скоростной лифт доставил меня на последний этаж, мои ладони стали влажными от ледяного пота. Двери разъехались в стороны, и я шагнула в прихожую.

Там никого не было. В прошлый раз он встретил меня здесь, обрушившись с животной, необузданной страстью. Сегодня же пентхаус встретил меня приглушенным светом и густой, обволакивающей тишиной. Единственным источником освещения в огромной гостиной было живое пламя колоссального биокамина, встроенного в стену из черного сланца. Огонь бросал на глянцевые поверхности мебели причудливые, танцующие тени, превращая комнату в пещеру первобытного жреца.

Я сделала несколько неуверенных шагов, утопая каблуками в невероятно густом, белоснежном персидском ковре. И тут я увидела его.

Антонио сидел в глубоком кожаном кресле у камина. На нем не было привычного строгого костюма или галстука. Черный кашемировый свитер с V-образным вырезом облегал его широкие плечи, темные брюки свободно спадали на туфли. В одной руке он держал стакан из граненого хрусталя, на дне которого плескалась янтарная жидкость и медленно таял кубик льда. Он смотрел на огонь, и профиль его лица казался высеченным из темного базальта.

Услышав мои шаги, он не вздрогнул. Он даже не повернул головы. Лишь медленно, с убийственной грацией поднес стакан к губам и сделал глоток.

— Подойди, — его голос, низкий, с характерной бархатистой хрипотцой, разрезал тишину, как скальпель. В нем не было ни агрессии, ни страсти. Только абсолютная, непререкаемая власть.

Мои ноги казались налитыми свинцом, но я повиновалась, подчиняясь невидимому гравитационному полю, которое всегда исходило от этого человека. Я остановилась в двух шагах от его кресла. Жар от камина обдавал мои ноги, но внутри меня бил крупный озноб.

Антонио наконец медленно повернул голову. Его глаза, черные, глубокие и совершенно непроницаемые, скользнули по моему лицу, затем опустились ниже, изучая глухой воротник изумрудного бархата, длинные рукава, плотную ткань. Уголок его губ едва заметно дрогнул в тени ироничной усмешки. Он понял. Он безошибочно прочитал мой наряд как попытку сопротивления, как акт немого бунта. И это его позабавило.

— Ты прячешься, Элиза, — произнес он, отставляя стакан на низкий столик. Звон хрусталя о стекло прозвучал оглушительно громко. — Ты надела на себя этот бархатный панцирь, надеясь, что он спасет тебя от меня. Или от самой себя?

— Я не прячусь, — мой голос предательски дрогнул. Я хотела звучать гордо, но прозвучала жалко. — Я ждала четырнадцать дней.

— И ты здесь. По одному моему слову, — констатировал он безжалостный факт. Он не стал оправдываться. Не стал лгать о том, что был занят. Он констатировал мою зависимость.

Антонио медленно поднялся. Его высокая, массивная фигура нависла надо мной, заслоняя свет камина. Я инстинктивно вскинула голову, чтобы не терять зрительного контакта. Мое сердце колотилось о ребра с такой силой, что мне казалось, он должен слышать этот жалкий, кроличий стук.

Он не стал прижимать меня к стене. Не стал рвать одежду. Сегодня его сценарий был иным. Сегодня он хотел растянуть мою капитуляцию во времени, превратив ее в филигранную, медленную пытку.

Его руки — большие, сильные, с длинными пальцами — легли на мои плечи. Через плотный бархат я почувствовала обжигающий жар его ладоней. Он сделал шаг вперед, вынуждая меня отступить назад, пока мои колени не коснулись края пуфа.

— Сними это, — тихо, но твердо приказал он.

Я замерла, широко распахнув глаза. В прошлый раз он взял всё сам. Сегодня он заставлял меня добровольно разоружиться перед ним. Мои пальцы, дрожа, потянулись к крошечной, скрытой молнии на спине, но они не слушались. Страх, унижение и дикое, неконтролируемое вожделение сковали мои мышцы.

Увидев мою борьбу, Антонио издал тихий, тяжелый вздох. Он убрал мои руки и сам потянулся к застежке на моей спине. Его движения были убийственно медленными. Я слышала каждый щелчок звеньев молнии. Воздух в комнате стал густым, как патока. Когда молния разошлась до самой поясницы, он не стал сдергивать платье. Вместо этого его пальцы скользнули под тяжелую ткань, касаясь моей обнаженной спины. Контраст между прохладным бархатом и горячей шероховатостью его кожи вызвал у меня судорожный вдох.

Он медленно стянул рукава с моих плеч, позволяя платью скользнуть вниз и упасть к моим ногам тяжелой изумрудной лужей. Я осталась стоять перед ним в одном лишь комплекте тончайшего шелкового белья жемчужного цвета.

Я инстинктивно попыталась прикрыть грудь руками, чувствуя себя абсолютно уязвимой под его пронзительным взглядом, но он мягко, но непреклонно перехватил мои запястья одной рукой, опустив их вниз.

— Не смей закрываться от меня, — прошептал он, склоняясь к моему лицу. Его дыхание, пахнущее скотчем и мужской властью, опалило мои губы. — Я хочу видеть, как ты дрожишь.

Его свободная рука скользнула по моей ключице, затем спустилась ниже, очерчивая контур груди поверх тонкого шелка. Его большой палец нашел затвердевший, болезненно чувствительный сосок и с легким нажимом провел по нему. Из моего горла вырвался невольный, сдавленный стон. Мое лоно мгновенно отозвалось горячей, пульсирующей волной, наполняясь тяжелой, сладкой влагой.