Реставратор его души

A. S AdriElla

Реставратор его души

ГЛАВА 1. Встреча в пыли веков:

Перспектива Элизы

Воздух в огромном бальном зале исторического особняка был тяжелым, пропитанным ароматами селективного парфюма, терпкого кубинского табака и той неуловимой, почти осязаемой роскоши, которая всегда неизбежно сопровождает безграничную власть. Я стояла у высокого арочного окна, наполовину скрытая тяжелыми портьерами из темно-бордового бархата, и смотрела на улицу. За толстым, идеально вымытым стеклом бушевала осенняя гроза. Крупные капли дождя безжалостно били по стеклу, искажая свет уличных фонарей и превращая ночной город в размытое полотно импрессиониста. Этот холодный, яростный ливень за окном парадоксальным образом казался мне гораздо более искренним и настоящим, чем все то, что происходило сейчас за моей спиной.

Мне был двадцать один год, и я совершенно не вписывалась в этот мир. Я чувствовала это кожей, каждым нервным окончанием, каждым вдохом, который делала в этом зале, где люди улыбались друг другу не из симпатии, а из холодного расчета. Мое темно-синее шелковое платье, хотя и элегантное, было слишком простым по сравнению с нарядами женщин, чьи шеи украшали бриллианты, стоящие больше, чем я могла бы заработать за всю свою жизнь. Но я была здесь не ради них. Я была здесь, потому что в этом зале находился он.

Антонио.

Даже сейчас, не оборачиваясь, я знала, что он здесь. Это было не просто знание, это было физическое ощущение. Когда он входил в комнату, гравитация неуловимо менялась. Разговоры становились чуть тише, спины мужчин выпрямлялись в инстинктивном напряжении, а взгляды женщин устремлялись в одну точку, словно намагниченные. Ему был сорок один год. Двадцать лет разницы между нами казались не просто цифрой, а целой пропастью, заполненной его опытом, его тайнами, его жестоким миром и моей наивной, отчаянной надеждой.

Он был мужчиной, чье имя произносили с осторожностью. Владелец огромной империи, чьи корни глубоко уходили в тень, в тот самый криминальный мир, о котором такие, как я, читали только в криминальных хрониках. Но в нем не было ни капли той вульгарной жестокости, которую обычно приписывают людям его круга. Антонио был воплощением холодного, расчетливого контроля. Идеально скроенный черный костюм сидел на его высокой, широкоплечей фигуре как вторая кожа. Его движения были неторопливыми, плавными, как у крупного хищника, который знает, что ему некуда спешить, потому что территория и так принадлежит ему.

Я медленно повернула голову, позволяя себе один короткий взгляд. Он стоял в центре зала, окруженный группой влиятельных политиков и бизнесменов. В одной руке он держал бокал с виски, но я знала, что он почти не пьет. Это был лишь реквизит, часть образа. Его лицо — поразительно красивое, с резкими, скульптурными чертами, густыми темными волосами, в которых лишь у самых висков пробивалась едва заметная серебряная нить, — оставалось абсолютно непроницаемым. Ни одна эмоция не отражалась в его глубоких, почти черных глазах. Он слушал собеседников с вежливой отчужденностью, иногда кивал, но его мысли были где-то далеко.

И вдруг, словно почувствовав мой взгляд сквозь толпу, сквозь гул голосов и звуки живого джаза, он поднял глаза.

Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с такой бешеной скоростью, что мне на мгновение стало трудно дышать. Наши взгляды встретились. В эту секунду мир вокруг нас просто перестал существовать. Шум зала превратился в глухой белый шум, свет люстр померк. В его глазах не было улыбки. В них вообще редко можно было прочитать что-то, кроме ледяного спокойствия, но сейчас, глядя на меня, он чуть сузил веки. В этом микроскопическом жесте, в этой доле секунды было столько скрытого напряжения и невысказанного притяжения, что у меня по спине пробежала дрожь.

Я поспешно отвернулась к окну, судорожно сжимая тонкую ножку бокала с шампанским. Мои щеки горели. Я злилась на себя за эту реакцию, за то, как легко он мог лишить меня самообладания одним только взглядом. Я знала правду. Я не была глупой или слепой. Я прекрасно понимала, что наши отношения — если это вообще можно было назвать отношениями — строились на чудовищном неравенстве.

Для него я была оазисом. Красивой, молодой, эмоциональной девушкой, рядом с которой он мог на несколько часов снять свою железную броню. Я была для него отдыхом, глотком свежего воздуха в его удушливом мире постоянных интриг, предательств и крови. Он видел во мне искренность и страсть, которые привлекали его физически, но он не хотел моей души. Он не хотел сложностей, которые неизбежно приносит с собой любовь.

А я... я тонула в нем. С каждой нашей встречей, с каждым его прикосновением, я падала все глубже, обманывая себя тем, что смогу удержать дистанцию. Я хотела быть любимой, а не просто желанной. Я хотела, чтобы он смотрел на меня не как на временное убежище, а как на смысл своей жизни. Но каждый раз, когда я пыталась заглянуть за стену, которой он окружил свое сердце, я натыкалась на лед.

— Ты слишком много думаешь, Элиза.

Его голос прозвучал совсем рядом, низкий, бархатный, с легкой хрипотцой, от которой у меня всегда подкашивались колени. Я даже не заметила, как он пересек зал. Он умел двигаться совершенно бесшумно, несмотря на свои размеры.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить пульс, и медленно повернулась к нему. Он стоял так близко, что я могла уловить тонкий, волнующий аромат его парфюма — смесь кедра, черного перца и чего-то невероятно мужского, первобытного. Его высокое тело почти полностью загораживало мне обзор на остальной зал, создавая иллюзию уединения в толпе.

— А ты слишком незаметно подкрадываешься, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и слегка иронично. Я подняла голову, чтобы посмотреть ему в лицо. — Твои партнеры не обиделись, что ты оставил их на полуслове?

Уголок его губ едва заметно дрогнул, обозначая то, что у Антонио заменяло улыбку.

— Они говорят только о деньгах и власти. Это утомляет, — произнес он, скользя взглядом по моему лицу. Его глаза задержались на моих губах, затем опустились на открытую линию шеи. Этот медленный, изучающий взгляд был обжигающим. Я чувствовала его как физическое прикосновение на своей коже.

— И поэтому ты подошел ко мне? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает горькая обида. — Чтобы отвлечься? Чтобы я развлекла тебя, пока тебе скучно?

Антонио слегка нахмурился. Легкая тень недовольства пробежала по его лицу. Он не любил, когда я задавала такие вопросы. Он вообще не любил, когда я пыталась вывести наши разговоры из зоны легкого, ни к чему не обязывающего флирта в плоскость настоящих эмоций.

Он протянул руку и медленно, кончиками пальцев коснулся моей щеки. Его прикосновение было неожиданно нежным, почти трепетным. От этого контраста между его суровой внешностью и ласковостью его пальцев мне захотелось закрыть глаза и просто прижаться к его ладони. Но я заставила себя стоять прямо и смотреть ему в глаза.

— Я подошел к тебе, потому что это единственное место в этом зале, где я хочу сейчас находиться, — тихо ответил он. Его большой палец медленно очертил линию моей скулы, заставляя мое дыхание сбиться. — Тебе идет этот цвет. Ты выглядишь... как ночное небо.

Его комплименты всегда были редкими, но попадали в самую цель. Он знал, как обезоружить меня. Он знал, как заставить меня забыть о своей гордости и своих страхах.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как мой голос дрогнул.

Он шагнул еще ближе, вторгаясь в мое личное пространство. Тепло его тела передавалось мне, согревая, несмотря на прохладу, тянущуюся от окна. Его рука плавно скользнула с моей щеки на затылок, пальцы зарылись в мои волосы, слегка оттягивая их назад, заставляя меня поднять подбородок. Это был собственнический, властный жест, в котором сквозило абсолютное доминирование. Но парадокс заключался в том, что в этот момент я не чувствовала страха. Я чувствовала лишь всепоглощающую, сокрушительную потребность принадлежать ему.

— Почему ты грустишь, Элиза? — его голос стал еще тише, превратившись в интимный шепот. Он наклонился так близко, что его губы почти касались моего уха. Горячее дыхание обожгло мою кожу. — Я наблюдал за тобой весь вечер. Ты стоишь здесь, в тени, и смотришь на дождь так, словно хочешь, чтобы он смыл весь этот мир.

— Может быть, так оно и есть, — ответила я, закрывая глаза, потому что близость его тела лишала меня способности мыслить рационально. — Мне здесь не место, Антонио. Ты это знаешь. Я не принадлежу к твоему миру. Я не понимаю этих людей, а они не понимают меня.

— Тебе не нужно их понимать, — жестко ответил он, и его рука на моем затылке слегка сжалась, притягивая меня еще ближе. Моя грудь коснулась его твердой груди. — Тебе вообще не нужно думать о них. Ты здесь со мной.

— Но я не с тобой, — слова сорвались с моих губ быстрее, чем я успела их остановить. Я открыла глаза и посмотрела прямо в его темные, непроницаемые зрачки. Мое сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. — Я просто присутствую здесь. Как красивый аксессуар. Как твой секрет. Когда этот вечер закончится, ты сядешь в свою машину, вернешься в свою огромную пустую крепость, а я вернусь в свою маленькую квартиру. Мы снова станем чужими до тех пор, пока тебе снова не захочется тишины и тепла.

Лицо Антонио заледенело. Вся нежность мгновенно исчезла из его черт, сменившись той холодной маской, которую он носил каждый день. Он медленно убрал руку от моих волос. Этот жест, это мгновенное физическое отдаление ударило по мне больнее, чем пощечина. Я почувствовала резкий укол холода там, где только что была его рука.

— Мы уже говорили об этом, Элиза, — его голос стал ровным, почти безжизненным. Тон, которым отдают приказы, не терпящие возражений. — Я взрослый человек. У меня сложная жизнь, полная обязательств, рисков и проблем, о которых тебе лучше никогда не знать. Мне не нужны драмы. Мне не нужны выяснения отношений. Я даю тебе все, что могу дать.

— Ты даешь мне деньги, дорогие подарки и редкие ночи страсти, — тихо сказала я, чувствуя, как к горлу подступает горький ком, а на глазах наворачиваются слезы. Я изо всех сил старалась их сдержать, чтобы не показаться слабой. — Но ты не даешь мне себя. Ты прячешься за своими стенами, Антонио. Ты боишься почувствовать что-то настоящее.

В его глазах вспыхнул опасный огонек. Он резко подался вперед, положив обе руки по обе стороны от меня на подоконник, фактически запирая меня в ловушку между окном и своим массивным телом. Я инстинктивно вжалась в стекло, чувствуя его холод спиной.

— Не приписывай мне эмоции, которых у меня нет, маленькая девочка, — прорычал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала едва сдерживаемая ярость. Но это была ярость не на меня, а на мои слова, которые задели что-то живое под его броней. — Я ничего не боюсь. Я просто знаю, как устроен этот мир. Любовь, привязанность, эмоциональная зависимость — это слабость. А в моем мире слабые не выживают. Если ты ищешь принца на белом коне, который будет клясться тебе в вечной любви и писать стихи, ты выбрала не того мужчину.

Его слова резали по живому. Каждое слово было как удар ножом, точным и расчетливым. Он хотел оттолкнуть меня, хотел сделать больно, чтобы я перестала надеяться. Но сквозь эту жестокость, сквозь эту показную отчужденность я вдруг увидела кое-что другое. Я увидела, как напряглись мышцы на его скулах. Я увидела, как тяжело вздымается его грудь. И, самое главное, я увидела, что он не уходит.

Если бы я действительно ничего для него не значила, он бы просто развернулся и ушел. Он бы не стоял сейчас здесь, нарушая все правила приличия этого общества, прижимая меня к окну, дыша тяжело и прерывисто, словно пробежал марафон.

Я медленно подняла руку и положила ладонь на его грудь, прямо туда, где под тонкой тканью рубашки и дорогим шелком галстука билось его сердце. Оно билось сильно, тяжело, выдавая его внутреннее напряжение, которое он так отчаянно пытался скрыть.

— Если я выбрала не того мужчину, Антонио, — прошептала я, глядя прямо в его темные глаза, — почему ты не отпускаешь меня? Почему ты сейчас здесь, со мной, а не с теми идеальными женщинами, которые готовы на все ради одного твоего взгляда?

Он замер. Мой вопрос повис в воздухе, смешавшись с шумом дождя за стеклом. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность — эмоция, совершенно не свойственная Антонио. На какую-то долю секунды маска треснула, обнажив мужчину, который сам не понимал, что с ним происходит. Мужчину, которого тянуло ко мне с непреодолимой силой, и который одновременно ненавидел себя за эту тягу.

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, словно собираясь с мыслями, а затем резко открыл их. Его взгляд снова стал непроницаемым.

— Потому что я эгоист, Элиза, — хрипло ответил он. Его руки соскользнули с подоконника, и он отступил на шаг назад, разрывая физический контакт. Воздух между нами мгновенно остыл. — Я беру то, что хочу. А сейчас я хочу тебя. Но это все, что я могу тебе предложить. Только это. Не обманывай себя, пытаясь найти то, чего нет.

Он поправил манжеты своей идеальной рубашки, привычным жестом возвращая себе контроль над ситуацией.

— Жди меня здесь. Я закончу дела с инвесторами через полчаса, и мы уедем, — бросил он тоном, не терпящим возражений, и, не дожидаясь моего ответа, развернулся и зашагал прочь, растворяясь в толпе так же быстро, как и появился.

Я осталась стоять у окна, чувствуя себя совершенно опустошенной. Моя ладонь все еще помнила жар его груди и сильный, ритмичный стук его сердца. Я смотрела на его широкую спину, на то, как перед ним снова расступаются люди, как он уверенно и властно возвращается в свой холодный мир цифр и власти.

«Я беру то, что хочу», — эхом звучали в моей голове его слова.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как по щеке медленно скатывается одна-единственная горячая слеза. Я обещала себе, что буду сильной. Я обещала себе, что не позволю ему разрушить меня. Я сотни раз клялась, что уйду от него, что перестану отвечать на его звонки, что вырву это чувство из своей груди с корнем. Но стоя здесь, в этом чужом, роскошном зале, под шум проливного дождя, я с ужасающей ясностью осознала свою самую страшную тайну.

Я буду ждать его.

Я буду ждать его через полчаса, через день, через неделю. Я буду соглашаться на те крохи внимания и страсти, которые он готов был мне бросить, потому что даже эта малая часть его была для меня важнее, чем весь остальной мир. Я попала в ловушку собственной любви к человеку, чье сердце было заковано в броню. И самое страшное заключалось в том, что я сама, добровольно, отдала ему ключ от своей души, прекрасно понимая, что однажды он может просто выбросить его за ненадобностью.

Гроза за окном только усиливалась. Вспышка молнии на мгновение осветила зал мертвенно-бледным светом, отразившись в десятках хрустальных зеркал. Я поднесла бокал к губам и сделала глоток шампанского. Оно оказалось теплым и безвкусным. Мой взгляд снова скользнул по залу, безошибочно находя его фигуру. Антонио стоял ко мне спиной, слушая седого мужчину в очках, но вдруг, словно подчиняясь какому-то необъяснимому инстинкту, он чуть повернул голову, и через весь зал, поверх голов сотен людей, на секунду снова поймал мой взгляд.

В этом коротком зрительном контакте не было холода. В нем было что-то темное, голодное и отчаянное. Что-то, что давало мне слабую, глупую надежду на то, что за его железной стеной все-таки бьется живое сердце. И этой надежды было достаточно, чтобы я сделала еще один шаг навстречу собственной гибели.

ГЛАВА 2. Приглашение в бездну:

Эти полчаса ожидания растянулись для меня в бесконечную, мучительную вечность, где каждая секунда отдавалась гулким эхом в висках. Я стояла у того же окна, наблюдая, как ярость осенней грозы за толстым стеклом постепенно превращается в методичный, холодный и безжалостный ливень. Люди вокруг меня продолжали двигаться, смеяться, заключать многомиллионные сделки и вести пустые светские беседы, но для меня весь этот зал превратился в размытую декорацию, лишенную всякого смысла. Мое тело было здесь, обтянутое прохладным шелком платья, но мое сознание, мои нервы, моя сжавшаяся в комок воля — все это было привязано к нему, к Антонио, невидимой, но невероятно прочной стальной нитью.

Когда он наконец появился в дверях, мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять это. Воздух в зале неуловимо изменился, стал плотнее, наполнился тем самым специфическим электричеством, которое всегда сопровождало его присутствие. Он подошел ко мне неслышным шагом хищника, не произнес ни единого слова, лишь едва заметно кивнул в сторону выхода. В этом властном, лаконичном жесте читалось абсолютное право собственности, право, которое я сама, по собственной слабости, позволила ему над собой установить.

Мы покинули особняк через боковой выход, избегая толпы и назойливых вспышек камер светских хроникеров. Ночная свежесть ударила в лицо, принося с собой запахи мокрого асфальта, озона и прелых осенних листьев. У подножия мраморной лестницы нас уже ждал удлиненный, черный как смоль «Майбах», чьи тонированные стекла скрывали от внешнего мира всё, что происходило внутри. Молчаливый водитель, человек с каменным лицом и выправкой бывшего военного, почтительно открыл передо мной тяжелую дверцу.

Как только мы оказались в салоне, отделенные от водителя звуконепроницаемой перегородкой, мир сузился до размеров этого роскошного, обтянутого черной кожей пространства. Здесь пахло дорогой древесиной, кожей и темным, дурманящим парфюмом Антонио. Звукоизоляция автомобиля была настолько совершенной, что шум проливного дождя превратился в мягкий, гипнотический шелест, создавая иллюзию полной изоляции от реальности. Мы оказались в вакууме, в коконе из темноты и невысказанного напряжения, которое с каждой секундой становилось всё более осязаемым.

Антонио откинулся на спинку сиденья, вытягивая свои длинные ноги, и ослабил узел своего безупречного шелкового галстука. Этот простой, казалось бы, бытовой жест в его исполнении выглядел как сбрасывание брони, как обнажение первобытной, животной сути, которую он так тщательно скрывал от общества. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и мой взгляд, помимо моей воли, метнулся к сильной линии его шеи, к бьющейся под загорелой кожей жилке.

Он не смотрел на меня. Его профиль, освещаемый редкими вспышками проносящихся мимо уличных фонарей, казался высеченным из темного мрамора — холодным, совершенным и абсолютно недосягаемым. Но я чувствовала исходящий от него жар, тяжелую, пульсирующую ауру подавленного желания. Тишина между нами не была успокаивающей, она была натянутой, как струна, готовая лопнуть в любую секунду от малейшего прикосновения.

Внезапно, не поворачивая головы, он протянул руку в темноте. Его большая, горячая ладонь опустилась на мое обнаженное колено, чуть выше того места, где заканчивался разрез моего синего платья. От этого контраста — обжигающего жара его кожи и прохлады шелка — по моему телу прокатилась мощная электрическая волна, заставившая меня резко, судорожно вдохнуть. Его пальцы медленно, почти лениво сжались на моем бедре, пальцы властного собственника, уверенного в своей безграничной власти. Этот жест не был нежным; в нем сквозила грубая, голодная потребность, откровенное обещание того, что произойдет за закрытыми дверями его дома.

Я закрыла глаза, проклиная себя за то, как мгновенно, как отчаянно мое тело отозвалось на его прикосновение. Внизу живота разлилось тяжелое, тягучее тепло, превращаясь в влажную пульсацию, в первобытный инстинкт, подавляющий голос рассудка. Я хотела сопротивляться, хотела сохранить хотя бы крупицу гордости, но его большой палец начал медленно, методично поглаживать внутреннюю сторону моего бедра, поднимаясь на миллиметр выше с каждым ударом моего колотящегося сердца. Каждый его жест разрушал мои внутренние баррикады, превращая мою решимость в пепел.

Мы приехали к его пентхаусу, возвышающемуся над городом стеклянной крепостью, в абсолютном молчании. Лишь когда тяжелые дубовые двери его резиденции бесшумно закрылись за нашими спинами, отсекая нас от внешнего мира, тишина взорвалась.

Антонио даже не стал включать свет. Лишь тусклое, холодное свечение ночного мегаполиса проникало сквозь панорамные окна, рисуя на полу длинные, искаженные тени. Он не дал мне времени снять туфли, не дал времени даже сделать вдох. Сбросив свой пиджак прямо на мраморный пол прихожей, он шагнул ко мне, схватил за талию обеими руками и одним мощным, непререкаемым движением впечатал мою спину в стену.

Воздух со свистом вырвался из моих легких. Я инстинктивно вскинула руки, упершись ладонями в его твердую, как скала, грудь. Под моими пальцами бешено колотилось его сердце — единственное доказательство того, что он живой человек, а не бесчувственная машина.

— Антонио... — выдохнула я, и мое имя в его присутствии всегда звучало как мольба.

Он не ответил. Его рот обрушился на мои губы с сокрушительной, почти жестокой жадностью. Это не был поцелуй влюбленного, это был акт захвата, поглощения, отчаянная попытка утолить жажду, которая мучила его весь этот проклятый вечер. Его язык грубо, властно вторгся в мой рот, сминая любое сопротивление, подчиняя мой ритм своему. Вкус его слюны, терпкий привкус выпитого им виски и темная, животная страсть мгновенно опьянили меня сильнее, чем любой алкоголь.

Я застонала в его губы, мои пальцы судорожно зарылись в его густые, жесткие волосы. В этот момент я ненавидела его за то, что он делает со мной, за то, как легко он превращает меня в покорную, дрожащую от желания марионетку, но еще больше я ненавидела себя за то, что до безумия, до физической боли обожала это подчинение.

Его руки блуждали по моему телу с бесцеремонной уверенностью хозяина. Одна рука скользнула по моей спине, сминая дорогой шелк платья, а затем, найдя скрытую молнию, резким движением потянула ее вниз. Звук расходящейся ткани в ночной тишине прозвучал как выстрел. Тонкие бретельки соскользнули с моих плеч, и платье безвольной синей лужей упало к моим ногам, оставив меня лишь в прозрачном, черном кружевном белье.

Антонио разорвал поцелуй, чтобы сделать судорожный вдох. Его грудь тяжело вздымалась, темные глаза, в которых сейчас не было ничего человеческого, лихорадочно скользили по моей обнаженной, дрожащей от холода и возбуждения коже. Этот взгляд был настолько осязаемым, настолько плотным, что казался физическим прикосновением, оставляющим после себя невидимые ожоги.

— Ты сводишь меня с ума, маленькая ведьма, — прохрипел он над самым моим ухом. Его горячее дыхание обожгло нежную кожу шеи. — Я смотрел на тебя там, в зале, и думал только о том, как разорву это чертово платье и возьму тебя прямо на подоконнике, на глазах у всех этих лицемеров.

Слова, слетавшие с его губ, были грязными, откровенными, порочными, но именно они заводили меня до состояния абсолютного исступления. Это был единственный момент, когда Антонио сбрасывал свою ледяную маску, когда его первобытные инстинкты брали верх над расчетливым разумом.

Его губы прижались к моей шее, зубы слегка прикусили пульсирующую вену, вызывая у меня сдавленный, хриплый вскрик. В то же время его большая, грубая ладонь скользнула вниз по моему животу, сминая тонкое кружево трусиков. Я инстинктивно раздвинула ноги, предлагая себя, умоляя его продолжить. Мое тело было влажным, горячим, изнемогающим от пустоты, которую мог заполнить только он.

Антонио не стал церемониться с застежками. Он просто с силой оттянул в сторону узкую полоску кружева, освобождая себе доступ. Его длинные, сильные пальцы без колебаний погрузились в мою горячую, истекающую соками влагу. Я вскрикнула, откинув голову назад и ударившись затылком о стену. Ощущение его пальцев, грубо, но невероятно точно и ритмично проникающих в мое лоно, растягивающих и массирующих самую чувствительную плоть, было настолько ошеломляющим, что перед моими глазами вспыхнули белые искры.

— Ты такая мокрая, Элиза, — его голос стал совсем низким, вибрирующим, пропитанным темной похотью. — Такая отзывчивая. Только для меня.

Большим пальцем он нашел набухший, пульсирующий эпицентр моего наслаждения и начал властно, жестко растирать его, в то время как два других пальца глубоко, в такт моим сбившимся вздохам, входили и выходили из моего естества. Я задыхалась, мои ногти впивались в его широкие плечи, оставляя на них глубокие полумесяцы-следы. Волна оргазма начала стремительно собираться внизу живота, закручиваясь тугой, невыносимо горячей спиралью.