Реставратор его души

Он не просто трахал меня. Он клеймил меня. Он утверждал свою власть, доказывал мне, что я принадлежу ему, что все мои попытки сбежать были лишь детской игрой.

— Чья ты? — рычал он с каждым толчком, его пальцы впивались в мои ягодицы, оставляя синяки.

— Твоя... — выдохнула я, теряя последние остатки гордости. — Только твоя...

Его ритм стал еще более бешеным. Я чувствовала, как внутри меня разгорается пламя, как тугая спираль напряжения скручивается, готовая взорваться. Я задыхалась, мои стоны превратились в непрерывный скулеж.

— Кончай для меня, — приказал он, его рука скользнула между нашими телами, и большой палец начал жестко растирать мой клитор.

Экстаз ударил меня с такой силой, что я ослепла на несколько секунд. Мое тело выгнулось дугой, мышцы лона судорожно сжались вокруг его плоти. Я кричала его имя, растворяясь в этом ослепительном, разрывающем блаженстве, отдавая ему всю себя, без остатка.

Мой оргазм спровоцировал его. Антонио издал низкий, гортанный рев, сделал несколько последних, самых глубоких толчков, и его тело застыло. Он излился в меня горячей, пульсирующей лавиной.

Мы замерли, тяжело дыша, оглушенные силой произошедшего. Антонио рухнул на меня, его лицо зарылось в изгиб моей шеи. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце, как пот струится по его коже.

Я лежала на холодном столе в винном погребе, придавленная его весом, и понимала, что проиграла эту войну. Я добровольно вернулась в его клетку, позволив ему запереть дверь. И самое страшное заключалось в том, что я была счастлива.

ГЛАВА 12. Искусство разрушения:

Время после моего добровольного падения в винном погребе обрело странную, тягучую консистенцию. Я жила в состоянии перманентного наркотического опьянения, где дозами служили его редкие звонки, его внезапные приезды и те часы глухой, поглощающей страсти, в которых мы сгорали за закрытыми дверями его крепостей. Я восстановила женевский фолиант. Древняя марокканская кожа снова обрела целостность, страницы были скреплены невидимыми нитями, и книга выглядела безупречно. Как и я. Внешне я казалась спокойной, собранной, увлеченной своей работой. Но внутри меня зияла пульсирующая воронка, всасывающая в себя все мои принципы, всю мою гордость, всю мою былую независимость.

В тот вечер зима обрушила на город новую порцию ледяного гнева. Снег падал крупными, тяжелыми хлопьями, превращая улицы в монохромные декорации немого кино. Владелец антикварной лавки, месье Дюпон, передал мне пригласительный билет на закрытую выставку искусства Раннего Возрождения, которая проходила в Национальной галерее. Это было событие для элиты, для тех, кто мог позволить себе приобретать полотна, стоимость которых равнялась бюджету небольших государств.

Я решила пойти. Мне нужно было прикоснуться к чему-то вечному, незыблемому, к искусству, которое пережило столетия интриг и предательств. Для этого вечера я выбрала винтажное, пепельно-серое платье из струящегося крепа, закрытое под горло, с длинными рукавами и струящейся юбкой, которая делала мои шаги бесшумными. Волосы я убрала в строгую, гладкую ракушку на затылке. Я выглядела как тень, как призрак из прошлого века, случайно забредший в мир современных хищников.

Национальная галерея встретила меня ослепительным светом хрустальных люстр, приглушенным гулом голосов и запахом баснословно дорогих парфюмов, в которых преобладали ноты уда, амбры и шафрана. Струнный квартет, расположившийся на мраморном балконе, играл Вивальди. Люди вокруг скользили по паркету, обмениваясь фальшивыми улыбками и оценивающими взглядами.

Я бродила анфиладами залов, сжимая в руке бокал с нетронутым шампанским. Остановившись перед полотном Караваджо, я завороженно смотрела на игру светотени, на то, как беспощадно художник выхватывал из мрака лица своих героев, обнажая их боль и пороки.

— Выставка потрясающая, не правда ли? — донесся до меня женский голос.

Я обернулась и замерла. Мир вокруг мгновенно потерял краски, звуки струнного квартета превратились в глухой белый шум. Мои легкие сжались, отказываясь принимать воздух, а по венам вместо крови побежала ледяная кислота.

В нескольких метрах от меня, в центре группы влиятельных инвесторов, стоял Антонио. На нем был безукоризненный смокинг цвета воронова крыла, подчеркивающий его широкие плечи и хищную, расслабленную грацию. Но мое внимание, моя боль, мой ужас были прикованы не к нему, а к женщине, стоявшей рядом.

Она была ослепительна. Ей было около тридцати пяти. Высокая, статная, с аристократическим профилем и копной густых, каштановых волос, уложенных в нарочито небрежную, но идеальную прическу. На ней было платье из жидкого серебра, оставляющее открытой безупречную спину. На ее тонком запястье сверкал браслет с бриллиантами, стоимость которых я даже не могла вообразить.

Но убило меня не ее богатство и не ее красота. Меня убила та интимная, собственническая уверенность, с которой она держала Антонио за руку.

Ее длинные пальцы с идеальным бордовым маникюром свободно лежали на лацкане его смокинга. Она наклонилась к нему, что-то шепча на ухо, и ее губы почти коснулись его скулы. И Антонио... мой холодный, неприступный Антонио, который всегда диктовал дистанцию, не отстранился. Уголок его губ дрогнул в ответной, понимающей усмешке. Он чуть склонил голову, слушая ее, и в этом жесте было столько скрытой близости, столько общего прошлого, о котором я не имела ни малейшего понятия, что у меня перехватило дыхание.

Это была не сестра. Это не была случайная деловая партнерша. Это была женщина его круга. Его ровня. Женщина, которую не прячут в загородных поместьях и не вызывают по ночам сухим сообщением. Женщина, с которой выходят в свет, с которой делят власть, статус и жизнь при свете дня.

Я стояла, парализованная этим зрелищем, чувствуя, как внутри меня с оглушительным треском рушится тот хрупкий иллюзорный мир, который я строила последние недели. Я поняла свою роль с беспощадной, математической ясностью. Я была его подземельем. Его тайным пороком. Его грязным, животным инстинктом, который он удовлетворял в темноте. А эта женщина из серебра и бриллиантов была его фасадом, его реальностью, его будущим.

В этот момент, словно почувствовав колебания воздуха, Антонио поднял глаза.

Его взгляд, тяжелый, темный и пронизывающий, метнулся через зал и безошибочно нашел меня в толпе. Время остановилось. Мы смотрели друг на друга сквозь десятки людей, разделенные непреодолимой пропастью социального неравенства и моей уничтоженной гордости.

Я ждала, что он уберет ее руку. Ждала, что в его глазах мелькнет хотя бы тень вины или сожаления. Но лицо Антонио осталось абсолютно непроницаемым, как каменная маска. Он не отвел взгляд. Он не сделал ни единого жеста, чтобы отстраниться от женщины. Его черные глаза смотрели на меня с ледяным предупреждением, констатируя факт: «Это мой мир. И ты знала правила, когда отдавала мне ключи от своей души».

Чувство унижения было настолько острым, что меня физически затошнило. Я отвернулась. Мои ноги, казавшиеся ватными, сделали первый шаг, затем второй. Я оставила нетронутый бокал на подоконнике и, не разбирая дороги, почти бегом направилась к выходу, прочь из этого дворца лицемерия.

Я не помнила, как добралась до своей мастерской. Моя маленькая квартира казалась мне сейчас враждебной, мне нужно было место, где пахло клеем и пылью, место, где я могла спрятаться, как раненое животное в норе. Я заперла тяжелую металлическую дверь полуподвала, не включая верхний свет. Только тусклая настольная лампа освещала рабочий стол.

Скинув пальто прямо на пол, я прислонилась к холодной кирпичной стене и медленно сползла вниз. Слезы, которые я сдерживала в галерее, наконец прорвали плотину. Я рыдала в голос, размазывая по лицу слезы и остатки гордости, задыхаясь от боли, ревности и ненависти к самой себе. Как я могла быть такой слепой? Как я могла поверить, что мои стоны на его столе могут заменить ему женщину его статуса?

Прошло около часа. Мои рыдания превратились в тихие, прерывистые всхлипы. Тишину мастерской нарушал лишь гул водопроводных труб и вой ветра за узким окном под потолком.

Внезапно раздался резкий, металлический скрежет. Звук ключа, поворачивающегося в замке.

Я вздрогнула и вскинула голову. Дверь со скрипом распахнулась, впуская в полуподвал облако морозного пара. На пороге стоял Антонио.

На нем все еще был тот самый безукоризненный смокинг, но бабочка была развязана и свободно свисала на груди, а пальто накинуто на плечи. Его лицо было искажено гневом — темным, первобытным, сжигающим все на своем пути. Он захлопнул дверь с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка, и задвинул тяжелый засов.

— Зачем ты пришел? — мой голос сорвался, прозвучав жалко и надломленно. Я попыталась встать, но ноги не держали. — Иди к ней. Возвращайся в свою идеальную жизнь.

Он пересек мастерскую в три широких шага, как разъяренный хищник. Схватив меня за плечи, он рывком поднял меня на ноги и впечатал спиной в кирпичную стену. Удар выбил из моих легких остатки воздуха.

— Не смей сбегать от меня, — прорычал он прямо мне в лицо. От него пахло морозом, шампанским и той самой женщиной. Этот чужой аромат стал для меня триггером.

Я начала вырываться, колотя кулаками по его твердой, как гранит, груди. Моя печаль мгновенно трансформировалась в дикую, неконтролируемую ярость.

— Не прикасайся ко мне! — кричала я, извиваясь в его стальной хватке. — Я видела вас! Я видела, как она трогала тебя! Кто она, Антонио?! Твоя невеста? Твоя жена?! А я кто? Твоя шлюха для подвала?!

— Замолчи! — его голос прогремел, как раскат грома. Его руки переместились на мои запястья, безжалостно сжимая их и пригвождая к стене над моей головой. — Она — Констанца. Дочь главы корпорации, с которой я сейчас сливаю свой бизнес. Она — политика. Она — инструмент.

— Она трогала тебя так, словно ты принадлежишь ей! — я плакала, не в силах остановиться, запрокинув голову. Боль резала меня изнутри тупым ножом. — А ты... ты позволил ей. Ты смотрел на меня и позволил ей это!

— Потому что мой мир не терпит сцен! — его дыхание обжигало мои губы. В его глазах клубилась тьма. — Мой мир — это расчет. Но мое тело, моя одержимость... принадлежат не ей.

Он не стал больше ничего объяснять. Слова были бесполезны в этой буре. Антонио впился в мои губы сокрушительным, жестоким поцелуем, в котором не было ни капли нежности — только наказание, ярость и отчаянное желание доказать свою власть. Его язык грубо вторгся в мой рот, сминая любое сопротивление. Я почувствовала вкус собственной крови — он прикусил мою нижнюю губу до крови.

Я пыталась отвернуться, мычала в протесте, но мое тело, измученное ревностью, предательски откликалось на эту грубость. Жар мгновенно разлился внизу живота. Ненависть и вожделение сплелись в такой тугой, уродливый узел, что я уже не могла разобрать, где заканчивается одно и начинается другое.

Одной рукой удерживая мои запястья над головой, другой Антонио схватил ворот моего пепельно-серого платья. С глухим, раздирающим звуком он потянул винтажный креп вниз. Ткань лопнула по шву на груди, обнажив мою кожу и тонкое черное кружево бюстгальтера. Пуговицы брызнули в разные стороны, ударяясь о кирпичный пол.

— Ты моя, — хрипел он, покрывая влажными, кусающими поцелуями мою ключицу, спускаясь к ложбинке между грудей. — Только моя. И я выбью из твоей головы любые мысли о других женщинах.

Его свободная рука скользнула под разорванный подол платья, грубо сминая тонкую сетку колготок. Он не стал их снимать, а просто разорвал ткань между моих бедер одним безжалостным рывком. Звук рвущегося капрона прозвучал как выстрел в тишине подвала.

Мое лоно уже пульсировало, истекая горячими, предательскими соками. Антонио нащупал влажную преграду моих кружевных трусиков и с силой оттянул узкую полоску ткани в сторону. Его длинные пальцы без колебаний, резко погрузились в мою пульсирующую глубину.

Я вскрикнула — громко, пронзительно. Это было больно от его грубости, но одновременно так сладко, что у меня подкосились ноги. Я повисла на его руке, удерживающей мои запястья, выгибаясь навстречу его пальцам. Он двигал ими внутри меня яростно, глубоко, дотягиваясь до самого дна, в то время как большим пальцем жестко, почти болезненно растирал мой чувствительный центр.

— Плачь, — приказал он, глядя в мои полные слез глаза. — Плачь от того, как сильно ты меня хочешь, Элиза. Признай это.

— Ненавижу... я ненавижу тебя... — всхлипывала я, хотя мои бедра сами двигались в такт его безжалостным толчкам, умоляя о большем.

— Лгунья, — усмехнулся он, и в этой усмешке был оскал дьявола.

Он резко вытащил пальцы. Звук расстегиваемой молнии на его смокинговых брюках разрезал воздух. Антонио освободил свою огромную, напряженную до предела плоть, налитую кровью и звериной похотью.

Он отпустил мои руки, но прежде чем я успела пошевелиться, он подхватил меня под ягодицы и оторвал от пола. Я рефлекторно обхватила его талию ногами, вцепившись пальцами в его широкие плечи, сминая дорогую ткань смокинга. Он прижал меня спиной к кирпичной стене и, не дав мне времени на вдох, одним мощным, сокрушительным толчком вонзился в меня до самого конца.

Я задохнулась от боли и разрывающей полноты ощущений. Мои ногти впились в его шею, оставляя глубокие, кровоточащие царапины. Он заполнил меня так глубоко, что мне показалось, он разорвет меня пополам.

— Смотри на меня! — рявкнул он, начиная двигаться.

Его толчки были короткими, дикими, вколачивающими меня в кирпичную кладку. Моя спина горела огнем от трения о грубый камень, но эта боль тонула в ослепительном, животном экстазе, который расходился волнами от моего лона по всему телу.

Каждый его выпад был утверждением права собственности. Он выбивал из меня ревность, выбивал сомнения, заменяя их чистым, концентрированным безумием. Воздух в мастерской пропитался запахом секса, пота и отчаяния.

— Кто в тебе сейчас? — рычал он, ускоряя темп до невыносимого. — Член какой-то Констанцы или мой? Кому ты принадлежишь?!

— Тебе! Тебе, Антонио! — кричала я, теряя связь с реальностью.

Стена за моей спиной сотрясалась от силы его ударов. Я была готова умереть в этот момент, распятая на кирпичной стене, разорванная его яростью и своей больной, разрушительной любовью.

Оргазм обрушился на меня, как цунами. Это была не просто разрядка, это была агония. Внутренние мышцы спазматически, судорожно сжались вокруг его твердости, выкачивая из него жизнь. Я закричала в голос, запрокинув голову, мои слезы смешались с потом, катясь по щекам.

Мой крик сломал его контроль. Антонио издал хриплый, утробный рык. Он сделал три последних, разрывающих толчка, вжимая меня в стену всем своим огромным весом, и излился в меня мощной, обжигающей лавиной.

Мы замерли, тяжело, со свистом глотая воздух. Он уткнулся лбом в мое плечо, его руки дрожали, удерживая меня на весу. Я чувствовала, как его сердце колотится о мою грудь, словно обезумевшая птица.

Медленно, неохотно он опустил меня на пол. Мои ноги подкосились, и я съехала бы вниз по стене, если бы он не удержал меня за талию. Разорванное пепельное платье жалкими лохмотьями свисало с моих плеч.

Антонио молча поправил одежду. Его лицо было бледным, в глазах все еще догорал темный огонь, но маска контроля уже возвращалась на свое место. Он посмотрел на меня — измученную, заплаканную, с кровоточащей губой и синяками на запястьях.

Он протянул руку и большим пальцем стер каплю крови с моего подбородка.

— Искусство, галереи, светские приемы... это пыль, Элиза, — произнес он тихим, глухим голосом. — То, что происходит между нами здесь, в этой грязи — единственное, что по-настоящему реально. Запомни это, прежде чем снова решишь бежать.

Он не поцеловал меня на прощание. Развернувшись, он шагнул к двери, отодвинул засов и вышел в метель, оставив меня одну в полумраке мастерской.

Я сползла на кирпичный пол, обхватив колени руками. Я победила Констанцу в этой примитивной, физиологической битве за его семя. Но я проиграла саму себя. Я стала его тенью, его темным, зависимым отражением, готовым переносить любую боль, лишь бы он оставался внутри меня. И эта истина была страшнее любой измены.

ГЛАВА 13. Первое падение:

Утро пришло в полуподвальную мастерскую не с первыми лучами солнца — они не могли пробиться сквозь заиндевевшие, заваленные снегом окна под потолком. Оно пришло с ледяным, пронизывающим до самых костей холодом, который медленно, неумолимо вытягивал остатки тепла из моего обнаженного тела. Я лежала на жестком кирпичном полу, свернувшись в позу эмбриона, укрытая лишь собственным старым шерстяным пальто. Антонио набросил его на меня перед тем, как уйти, и этот жест — смесь собственнической заботы и брезгливой жалости — причинял мне сейчас больше боли, чем синяки, расцветавшие на моих запястьях и бедрах.

Тишина вокруг была абсолютной, мертвенной. Вчерашняя буря страсти, ярости и ревности, бушевавшая в этих стенах, утихла, оставив после себя лишь горькое похмелье реальности. Я приподнялась на локтях. Тело отозвалось тупой, тягучей болью. Каждое движение напоминало о том, как безжалостно он вколачивал меня в эту стену, выбивая из моего сознания образ Констанцы в ее жидком серебре.

Мой взгляд упал на остатки пепельно-серого винтажного платья. Оно лежало в углу, разорванное пополам, словно птица с перебитыми крыльями. Тонкий креп, который еще вчера вечером делал меня похожей на призрака из другой эпохи, теперь превратился в грязную тряпку. Это было метафорическое отражение моей души — разорванной, униженной, брошенной на холодный пол.

Дрожащими, неслушающимися пальцами я попыталась привести себя в порядок. Я натянула запасной рабочий свитер, который всегда держала в шкафчике, и старые джинсы. В горле першило, а голова казалась налитой свинцом. Озноб бил меня так сильно, что зубы выстукивали лихорадочный ритм. Холод кирпича, на котором я пролежала несколько часов, проник глубоко внутрь, заморозив не только кровь, но и сами эмоции. Я ничего не чувствовала. Ни ревности, ни боли потери, ни даже стыда. Только звенящую, кристальную пустоту.

Дорога до квартиры превратилась в сюрреалистическое испытание. Снегопад, бушевавший ночью, прекратился, оставив город парализованным под метровым слоем девственно-белого снега. Воздух был морозным, колючим, он обжигал легкие при каждом вдохе. Я шла пешком, проваливаясь в сугробы, потому что ни одно такси не смогло бы проехать по этим нечищеным улицам окраины. С каждым шагом пейзаж вокруг становился все более размытым, границы зданий теряли четкость, сливаясь в сплошное серое пятно.

Когда я наконец добралась до своей двери и повернула ключ, мои руки уже не чувствовали металла. Я вошла в прихожую, даже не включив свет, стянула сапоги и, не раздеваясь, рухнула на кровать.

Болезнь обрушилась на меня стремительно, как хищник, долго выжидавший в засаде.

Это не была обычная простуда. Это была глубокая, системная лихорадка, вызванная переохлаждением и чудовищным нервным истощением. Температура подскочила так быстро, что я потеряла счет времени. Моя маленькая спальня превратилась в плавильную печь. Я горела. Жар волнами расходился от центра груди, иссушая кожу, превращая губы в потрескавшуюся корку.

Грань между реальностью и бредом истончилась, а затем и вовсе исчезла. В моем воспаленном сознании замелькали хаотичные, пугающие образы. Я видела темные, влажные листья эквадорских орхидей, которые тянули ко мне свои хищные бутоны, пытаясь задушить. Я видела улыбку Констанцы — идеальную, симметричную улыбку манекена, которая шептала мне слова на латыни из старинного женевского фолианта. А над всем этим, как темный купол, доминировало лицо Антонио. Его черные глаза неотрывно следили за тем, как я сгораю, и в них не было пощады.

«То, что происходит между нами здесь, в этой грязи — единственное, что по-настоящему реально...»

Его голос звучал в моей голове, резонируя с каждым ударом сердца. Я металась по влажным от пота простыням, пытаясь сбросить с себя невидимые цепи. Мне казалось, что я заперта в стеклянном саркофаге, из которого откачали весь кислород. Я кричала, но из пересохшего горла вырывался лишь сиплый стон.

Я не знала, сколько дней или часов продолжалась эта агония. Время превратилось в густую, вязкую смолу. В редкие минуты прояснения сознания я понимала, что мне нужно встать, нужно дойти до кухни, выпить воды или найти жаропонижающее, но тело было парализовано слабостью. Я была абсолютно, пугающе одна в своей скорлупе.

Очередной приступ бреда отступил, оставив меня на грани обморока, когда я почувствовала изменение в атмосфере комнаты.

Запах.

Сквозь спертый, тяжелый воздух больной комнаты пробился острый, холодный аромат хвои, черного перца и дорогой кожи. Этот запах врезался в мое сознание, как разряд дефибриллятора.

Я с трудом разлепила тяжелые, горящие веки. Зрение фокусировалось медленно, выхватывая из полумрака силуэт.

Он сидел на краю моей узкой кровати.

Я моргнула, уверенная, что это очередная галлюцинация, порожденная лихорадкой. Антонио не мог быть здесь. В этой убогой квартире с отклеивающимися обоями и скрипучими половицами. Это была моя территория, бесконечно далекая от его мраморных дворцов и загородных поместий.

Но силуэт не исчезал. Наоборот, он обретал пугающую плотность и четкость. Антонио был одет не в костюм. На нем был темный, тонкий кашемировый джемпер, рукава которого были закатаны до локтей. Его лицо, всегда такое непроницаемое и контролируемое, сейчас казалось заострившимся, напряженным. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь незашторенное окно, я увидела, как плотно сжаты его челюсти, как напряжены желваки на скулах.

Внезапно я почувствовала обжигающий холод на своем лбу.

Я инстинктивно дернулась, но его большая ладонь мягко, но непреклонно удержала меня на месте. Он прикладывал к моему пылающему лбу махровое полотенце, смоченное в ледяной воде. Контраст температур был настолько резким, что из моих глаз сами собой покатились слезы.