Реставратор его души

Я провела пальцем по экрану и поднесла телефон к уху. Мое дыхание было прерывистым, и я молилась, чтобы он этого не услышал.

— Да, — мой голос прозвучал тише, чем я планировала.

— Выходи, — произнес он. Всего одно слово. Низкое, вибрирующее, пропитанное той абсолютной, непререкаемой властью, которая не нуждалась в объяснениях. — Машина у входа.

Связь оборвалась. Он даже не стал дожидаться моего согласия.

Я медленно опустила телефон. Мои руки дрожали. Я сняла рабочий фартук, обнажив простое, облегающее темно-серое платье из тонкой шерсти, в котором пришла утром. Я не стала поправлять макияж или расчесывать волосы, собранные в небрежный пучок. Я больше не хотела играть в его игры с переодеваниями. Если он хочет видеть меня, пусть видит такой, какая я есть — уставшей, измученной, с въевшимся в кожу запахом клея и пыли.

Но когда я вышла на морозную улицу, кутаясь в пальто, и села на заднее сиденье черного внедорожника, я поняла, что маршрут изменился. Алессандро вез меня не в стеклянный пентхаус в центре города. Мы выехали за пределы мегаполиса, направляясь по узкому шоссе в сторону закрытых, элитных пригородов, где за высокими каменными заборами скрывались настоящие поместья тех, кто управлял этим миром.

Спустя сорок минут машина плавно затормозила перед массивными коваными воротами, которые бесшумно открылись, пропуская нас на территорию, утопающую в вековых соснах. Снег здесь лежал нетронутыми, искрящимися сугробами, поглощая любые звуки. В конце длинной аллеи возвышался огромный особняк классической архитектуры, больше похожий на уединенный замок, сложенный из темного, сурового камня. Это была его крепость. Место, о существовании которого я даже не подозревала.

Охрана провела меня внутрь, не произнеся ни слова. Меня сопроводили по длинным, слабо освещенным коридорам, устланным толстыми коврами, гасящими шаги. Воздух здесь был совершенно иным — он пах старым деревом, дорогими сигарами, коньяком и абсолютной, неприкасаемой мужской властью.

Двери из красного дерева распахнулись, и я оказалась в библиотеке.

Это было колоссальное помещение, занимающее, казалось, два этажа. Стены от пола до потолка были закрыты массивными дубовыми стеллажами, уставленными тысячами томов в кожаных переплетах. В центре комнаты стоял гигантский, тяжелый письменный стол из темного махагони, заваленный бумагами и чертежами. Свет исходил лишь от антикварной настольной лампы с зеленым стеклянным абажуром и от ревущего пламени в огромном каменном камине.

Антонио стоял спиной ко мне, у окна, глядя в темноту заснеженного леса. На нем не было пиджака. Только белая сорочка, рукава которой были небрежно закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья с выступающими венами, и расстегнутый на две пуговицы ворот. В этой полуформальной, расслабленной домашней обстановке он казался еще более опасным, еще более хищным, чем в своих бронированных костюмах.

Услышав скрип закрывшейся за мной двери, он медленно обернулся. Его черные глаза, отражающие блики каминного пламени, впились в меня, сканируя с ног до головы. В этом взгляде не было нежности. В нем горела темная, тяжелая, обволакивающая жажда.

— Ты привела себя в порядок, — констатировал он, подходя ближе. Его голос был тихим, бархатным рыком, от которого по моей спине побежали мурашки. — Никакого бархата. Никакой брони. Только ты.

— Зачем ты привез меня сюда, Антонио? — спросила я, стараясь сохранить дистанцию, хотя меня неумолимо тянуло к нему, как бабочку к открытому огню. — Что это за место?

— Это мой настоящий дом, Элиза. Место, куда я не привожу никого, — ответил он, останавливаясь в шаге от меня. Жар его тела ощущался даже на таком расстоянии. — Я хотел, чтобы ты увидела его. Я хотел, чтобы ты была здесь.

Его слова были подобны сладкому яду. Он впрыскивал его прямо в мои вены, заставляя мое сердце биться с сумасшедшей скоростью. Он пускал меня на свою территорию, обнажая ту часть своей жизни, которая была скрыта от всего остального мира.

Он протянул руку и медленно, кончиками длинных пальцев вытащил единственную шпильку из моих волос. Тяжелая, темная волна рассыпалась по моим плечам. Антонио глубоко вдохнул, закрыв глаза, словно впитывая мой запах.

— Ты пахнешь старой бумагой и миндалем, — прошептал он, и его рука скользнула на мой затылок, жестко, по-собственнически фиксируя мою голову. — Мой маленький, упрямый реставратор. Как продвигается работа?

— Я очистила переплет, — мой голос дрогнул, когда он наклонился ближе, и его губы почти коснулись моей щеки. — Но она... она очень хрупкая. Одно неверное движение, и она рассыплется.

— Как и ты, — его шепот обжег мое ухо. — Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? Ты пытаешься выстроить между нами стены. Ты пытаешься защититься от меня своей работой, своим упрямством, своей мнимой гордостью. Но мы оба знаем правду, Элиза.

Он резко подался вперед, впечатывая свои губы в мой рот. Это не был нежный поцелуй. Это было вторжение, безжалостное и сокрушительное. Его язык проник в меня, требуя абсолютной, безоговорочной капитуляции. Вкус его слюны, смешанный с терпкостью дорогого виски, мгновенно опьянил меня, лишая остатков воли. Мои руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, сами собой взметнулись вверх, обвивая его сильную шею, пальцы зарылись в его густые волосы.

Я застонала в его губы, отвечая на поцелуй с той же дикой, животной отчаянностью. Все мои клятвы забыть его, вся моя гордость сгорели в этом пламени за секунду.

Антонио оторвался от моих губ, тяжело дыша. В его глазах полыхал инфернальный огонь. Не говоря ни слова, он подхватил меня на руки, как пушинку. Я ахнула, инстинктивно цепляясь за его плечи. Он сделал несколько широких шагов и одним мощным движением посадил меня на край своего гигантского махагонового стола, смахнув на пол стопку каких-то документов. Бумаги разлетелись белыми птицами, но никого из нас это уже не волновало.

Поверхность стола была прохладной и твердой, контрастируя с обжигающим жаром, который растекался внизу моего живота. Антонио встал между моих раздвинутых ног. Его бедра плотно прижались к моим. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде читалось намерение поглотить меня целиком.

Его руки легли на подол моего шерстяного платья. Медленно, методично, растягивая пытку, он начал поднимать ткань вверх. Мои бедра, обтянутые тонкими чулками, обнажались дюйм за дюймом. Воздух библиотеки казался наэлектризованным, тяжелым, пропитанным мускусом и ожиданием.

— Ты прекрасна в своем подчинении, Элиза, — хрипло произнес он, глядя на то, как судорожно вздымается моя грудь.

Он не стал снимать с меня платье полностью. Он поднял его до талии, обнажив мой живот и бедра, оставив меня в черном кружевном белье и поясе с чулками. Этот полураздетый, уязвимый вид заводил его еще больше.

Его длинные, сильные пальцы скользнули по моей внутренней поверхности бедра, обжигая кожу сквозь тонкую сетку чулок. Я непроизвольно выгнулась назад, опираясь руками о прохладную древесину стола, подставляя себя под его ласки. Мое лоно пульсировало, истекая горячими соками, умоляя о наполнении, о том единственном человеке, который мог утолить эту изнуряющую жажду.

Антонио наклонился, его лицо оказалось на уровне моей груди. Он покрыл влажными, кусающими поцелуями линию моего декольте, затем, через ткань платья, взял в рот твердый, болезненно чувствительный сосок. Я вскрикнула, запрокидывая голову. Ощущение его горячего рта, сосущего и слегка прикусывающего мою грудь, пронзило меня насквозь, отдаваясь тяжелыми, сладостными спазмами глубоко внутри.

В то же время его рука безжалостно, одним резким рывком разорвала тонкую ластовицу моих кружевных трусиков. Треск ткани эхом разнесся по тихой библиотеке. Он не терпел преград.

— Ты такая мокрая, — прорычал он, погружая два пальца глубоко в мою истекающую влагой плоть. — Ты плачешь для меня. Твое тело знает, кому оно принадлежит.

Его пальцы двигались внутри меня ритмично, жестко, массируя самые чувствительные точки, растягивая меня, подготавливая к своему вторжению. Большим пальцем он нашел пульсирующий бугорок и начал с силой растирать его, доводя меня до состояния полного исступления.

Я задыхалась. Мои стоны превратились в непрерывный, жалобный скулеж. Я царапала полированную поверхность стола, не в силах вынести этот чувственный перегруз. Мир вокруг сузился до размеров этого кабинета, до запаха его пота, до звука шлепков его пальцев о мою мокрую плоть.

— Антонио... пожалуйста... я хочу тебя... — молила я, совершенно забыв о стыде. Я была готова умолять на коленях, лишь бы он прекратил эту пытку ожиданием.

Он вытащил пальцы, заставив меня издать разочарованный стон. Глядя мне в глаза темным, безумным взглядом, он расстегнул ремень, звук пряжки лязгнул, как затвор пистолета. Он освободил свое огромное, тяжелое, пульсирующее естество, налитое кровью и яростью.

Он обхватил мои бедра, притянув меня на самый край стола.

— Смотри мне в глаза, — приказал он.

Я послушно распахнула затуманенные глаза, встречаясь с его гипнотическим взглядом. В следующее мгновение он подался вперед и одним мощным, сокрушительным толчком вонзился в меня до самого основания.

Я закричала. Крик был полон резкой, растягивающей боли, которая мгновенно, как вспышка сверхновой, переплавилась в ослепительное, разрывающее блаженство. Он заполнил меня полностью, до боли, до ощущения, что он касается самого моего сердца.

Антонио замер на секунду, тяжело дыша, его челюсти сжались, на скулах заиграли желваки. Он давал мне время привыкнуть к его размеру, к этой тотальной заполненности. А затем он начал двигаться.

Он вколачивался в меня с первобытной силой, каждый его толчок сотрясал тяжелый дубовый стол. Кожа билась о кожу, звук этих ударов разносился по огромной библиотеке, сливаясь с треском камина. Его руки сжали мою талию, пальцы оставляли синяки на моей бледной коже. Ритм был диким, безжалостным, он не давал мне ни секунды передышки.

Я была в его абсолютной власти. Мое тело было распято на алтаре его стола, принесено в жертву его ненасытному голоду. Я обхватила его ногами, прижимаясь к его каменным бедрам, ловя каждое его движение. Каждый его глубокий выпад отдавался вибрацией в моем мозгу.

— Моя... — рычал он с каждым толчком. — Только моя. Никто не прикоснется к тебе. Никто.

Эта собственническая ярость заводила меня еще больше. Я чувствовала, как внутри меня скручивается тугая, огненная пружина. Напряжение нарастало, заполняя меня до краев. Я больше не могла дышать, я лишь глотала воздух открытым ртом, глядя в его искаженное страстью лицо.

— Да... Антонио, да! — кричала я, теряя последние остатки контроля.

Экстаз ударил меня с такой силой, что перед глазами померк свет. Мое тело выгнулось, мышцы лона судорожно, спазматически сжались вокруг его твердой плоти, вытягивая из него всё до последней капли. Оргазм был долгим, мучительным, сокрушительным, он разрывал меня на тысячи осколков, смывая всю мою боль, всю мою ревность, оставляя лишь чистый, звенящий свет.

Мой крик и судороги стали для него последней каплей. Антонио издал низкий, гортанный рев. Он сделал несколько последних, самых глубоких, разрывающих толчков, вбивая меня в дерево стола, и его тело застыло, напряженное как стальной трос. Он излился в меня мощными, горячими толчками, заполняя мою пустоту своим семенем.

Мы замерли, тяжело, хрипло дыша, оглушенные силой произошедшего. Антонио рухнул на меня, его широкая грудь придавила меня к столу, его лицо зарылось в мои разметавшиеся волосы. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце, как пот струится по его вискам. Мои руки бессильно лежали на его плечах, пальцы бездумно гладили влажный шелк его кожи.

Тишина библиотеки медленно возвращалась, обволакивая нас. Запах секса, пота и старой древесины был одурманивающим. Я лежала на этом твердом столе, придавленная его весом, чувствуя его плоть всё еще внутри себя, и понимала страшную, неотвратимую истину.

С каждым таким слиянием, с каждым оргазмом, с каждым моим криком подчинения, он выжигал во мне всё, что делало меня Элизой. Я превращалась в продолжение его воли. Я была его любимой, хрупкой книгой, которую он переписывал заново, стирая мои прежние страницы. И самое ужасное заключалось в том, что я, корчась в сладостной агонии на его столе, сама, добровольно протягивала ему чернила для этого приговора.

Антонио медленно приподнялся на локтях. Его глаза, всё еще темные и расширенные, смотрели на мое измятое, покрасневшее лицо. Он провел большим пальцем по моей припухшей губе. В этом жесте, впервые за долгое время, скользнула тень чего-то похожего на нежность, или, возможно, это было просто удовлетворение хищника, поглотившего свою самую вкусную добычу. Но он снова ничего не сказал. Он лишь поцеловал меня в лоб — тяжело, властно — и медленно вышел из меня, оставляя меня лежать на алтаре его библиотеки, опустошенную, заклейменную и навсегда привязанную к его тьме.

ГЛАВА 9. Заложница тайн:

Пробуждение в чужом доме всегда сопровождается секундой спасительной дезориентации, когда разум еще цепляется за обрывки сновидений, отказываясь принимать реальность. Но в то утро, открыв глаза в спальне загородного поместья Антонио, я не испытала даже этой кратковременной иллюзии безопасности. Реальность обрушилась на меня сразу, безжалостно и тяжело, как каменная плита.

Свет, проникавший сквозь высокие, стрельчатые окна, был бледным, почти прозрачным. Зимнее солнце, запертое за плотной пеленой снеговых туч, не грело, а лишь высвечивало колоссальные масштабы комнаты. Я лежала в центре огромной кровати под балдахином из темного, тяжелого шелка. Мое тело было укрыто белоснежным пуховым одеялом, контраст которого с мрачной, средневековой эстетикой спальни резал глаз. Постельное белье пахло свежестью, морозом и едва уловимым, терпким ароматом его кожи.

Я была одна.

Тишина, царившая в особняке, кардинально отличалась от тишины стеклянного пентхауса. Там, на вершине небоскреба, безмолвие казалось искусственным, созданным с помощью новейших технологий звукоизоляции, отсекающих гул мегаполиса. Здесь же тишина была древней, органичной, впитавшейся в каменные стены и дубовые перекрытия. Это было молчание векового леса, поглотившего любые звуки.

Каждое движение отзывалось во мне тупой, ноющей болью — физическим наследием вчерашней ночи в библиотеке. Мои мышцы помнили безжалостную твердость махагонового стола, грубость его хватки и ту сокрушительную, темную страсть, которая выжгла меня изнутри, оставив после себя лишь пепел. Я медленно села, придерживая одеяло у груди. Взгляд скользнул по комнате, отмечая детали: антикварный гобелен на стене, изображающий сцену охоты, массивный камин из нетесаного камня, в котором давно остыла зола, и тяжелую деревянную дверь, надежно скрывающую этот личный склеп от остального мира.

На кресле у изножья кровати лежал аккуратно сложенный халат из плотной шерсти глубокого графитового оттенка. Моего вчерашнего платья нигде не было. Я спустила ноги на холодный пол, чувствуя, как по коже пробегает стайка мурашек, и закуталась в халат. Он был мне велик, его полы волочились по полу, но тяжесть ткани дарила иллюзорное чувство защищенности.

Я вышла из спальни, ступая босиком по длинному коридору. Дом казался вымершим. Свет падал сквозь узкие окна, выхватывая из полумрака портреты в потемневших золотых рамах, массивные комоды красного дерева и старинные вазы. Я шла, не зная направления, ведомая каким-то глубинным инстинктом исследователя. Я хотела понять это место. Это поместье было не просто жилищем; оно было архитектурным воплощением души Антонио — мрачным, неприступным, полным скрытых теней и подавляющим своим величием. Здесь не было случайных вещей. Каждая деталь кричала о власти, традициях и абсолютном, непререкаемом контроле.

Спускаясь по широкой парадной лестнице, устланной ковром, приглушающим звуки шагов, я почувствовала едва уловимый, странный для этого времени года запах. Сквозь аромат старого дерева, воска и холодного камня пробивался влажный, густой и дурманящий запах сырой земли и цветущих растений.

Сгорая от любопытства, я пошла на этот запах. Он привел меня в левое крыло особняка, к высоким стеклянным дверям с кованой решеткой, которые были слегка приоткрыты. Толкнув створку, я переступила порог и замерла, пораженная открывшейся передо мной картиной.

Это был зимний сад. Огромная оранжерея, перекрытая стеклянным куполом, сквозь который было видно серое, заснеженное небо. Воздух здесь был тяжелым, горячим и невыносимо влажным, контрастируя с ледяным холодом остального дома. Тропический оазис, запертый в стеклянной клетке посреди суровой зимы.

Я медленно шла по узким дорожкам, выложенным мелкой галькой. Вокруг бушевала неестественная, агрессивная зелень: гигантские папоротники раскинули свои резные листья, лианы обвивали чугунные опоры купола, а в воздухе стоял одуряющий аромат орхидей. Их были десятки, сотни. Белоснежные, кроваво-красные, фиолетовые, почти черные — они свисали с подвесных конструкций, тянулись из терракотовых горшков, поражая своей уязвимой, инопланетной красотой.

Это место было пугающим в своей идеальности. Здесь не было увядших листьев, не было хаоса дикой природы. Каждое растение находилось в строгих рамках, подчиненное невидимой, но жесткой воле садовника.

— Они называются Dracula vampira, — раздался за моей спиной спокойный, низкий голос.

Я резко обернулась. Антонио стоял в тени высокой пальмы. На нем были плотные вельветовые брюки песочного цвета, высокие кожаные сапоги для верховой езды и толстый свитер грубой вязки, воротник которого расстегнут. Его волосы были слегка растрепаны ветром, а от одежды исходил запах мороза, конского пота и кожи. Он явно только что вернулся с утренней конной прогулки, пока я спала.

Он шагнул из тени на свет, и я инстинктивно отступила назад, пока моя спина не уперлась в холодную чугунную решетку, поддерживающую орхидеи.

Антонио подошел вплотную. Он не стал дотрагиваться до меня. Его взгляд, внимательный и непроницаемый, скользнул по моему лицу, затем остановился на цветке, который рос прямо возле моего плеча. Это была крупная орхидея с длинными, заостренными лепестками глубокого, почти черного цвета, испещренными тонкими бордовыми прожилками. Цветок действительно напоминал распахнутую пасть экзотического хищника.

Длинным, изящным движением Антонио коснулся лепестка кончиком пальца.

— Эндемик влажных лесов Эквадора, — его голос звучал гипнотически ровно, сливаясь с мерным шумом системы увлажнения. — В естественной среде они растут на склонах вулканов, окутанные вечными туманами. Они требуют очень специфических условий: абсолютной тени, постоянной влажности и перепада температур. Одно малейшее отклонение в микроклимате — и они гибнут в течение суток.

— Зачем тогда держать их здесь? — мой голос прозвучал тихо, почти сипло. Я не могла оторвать взгляд от его руки, которая с пугающей нежностью гладила хищный цветок. — Если им так сложно выжить.

Антонио медленно перевел взгляд с орхидеи на мои глаза. В его темных зрачках отражался бледный свет стеклянного купола.

— Потому что их красота стоит затраченных усилий, Элиза. Красота, которая полностью зависит от меня. В дикой природе они уязвимы. Их могут уничтожить паразиты, засуха, случайность. Здесь... — он обвел взглядом огромную оранжерею, — здесь для них создана идеальная среда. Стеклянный саркофаг, где нет болезней и случайностей. Здесь они живут так долго, как я этого хочу, и цветут тогда, когда я им это позволяю.

Скрытый смысл его слов ударил меня наотмашь. Воздух в оранжерее внезапно показался мне слишком удушливым, липким. Мои легкие отказывались принимать этот сладковатый, гнилостный аромат тепличной жизни. Я смотрела на орхидеи и видела в них свое собственное отражение.

Вчера на махагоновом столе он подчинил мое тело, разорвав все мои жалкие попытки сопротивления. Сегодня он методично препарировал мой разум, показывая мне архитектуру той клетки, в которую я добровольно вошла. Он говорил о цветах, но каждое его слово было направлено в меня, как отравленная стрела.

— Но это иллюзия жизни, — я заставила себя выпрямиться, отрываясь от чугунной опоры. Мой голос окреп, в нем зазвенели нотки протеста, которые я так долго пыталась подавить. — Они не живут, Антонио. Они функционируют. Они существуют в вакууме, лишенные естественной борьбы. Ты лишил их права на случайность, а значит, лишил их свободы.

Уголок его губ дрогнул в едва заметной, снисходительной усмешке.

— Свобода — это концепция для тех, кому нечего терять, — ответил он тоном снисходительного учителя, объясняющего ребенку суровые истины мира. — В дикой природе свобода означает лишь право умереть незамеченным. А здесь они — шедевры. Они совершенны. И их совершенство сохраняется только благодаря моей защите. Защита, моя маленькая птичка, всегда требует оплаты. И эта плата — покорность.

Он сделал шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство. Тепло его тела смешалось с горячим воздухом оранжереи. Его рука медленно поднялась, и тыльная сторона ладони скользнула по моей щеке, обжигая кожу холодом, принесенным с зимней улицы.

Я не закрыла глаза. Я заставила себя смотреть прямо на него, преодолевая дрожь, которая рождалась в самом центре моего существа.

— Я не орхидея, Антонио, — прошептала я. Мои слова падали в густую, влажную тишину, как капли свинца. — Меня нельзя запереть в стеклянном саркофаге и регулировать мне температуру.

— Разве? — он изогнул темную бровь. Его пальцы скользнули с моей щеки на шею, зарываясь в растрепанные после сна волосы. Рука тяжело, властно легла на мой затылок, заставляя меня чуть запрокинуть голову. — А мне кажется, что ты прекрасно приживаешься в моем климате. Тебе нравится эта темнота. Тебе нравится, когда я отбираю у тебя выбор.

— Это неправда, — я попыталась отстраниться, но его хватка была железной, хоть и не причиняла боли.

— Лжешь, — его шепот стал опасным, обволакивающим. Он наклонился так близко, что наши губы почти соприкоснулись. — Вчера ночью, когда ты кричала мое имя в библиотеке... когда ты умоляла меня... ты не думала о свободе. Ты думала только о том, чтобы я наполнил тебя, чтобы я стал твоим миром. Ты расцвела для меня, Элиза, точно так же, как эти цветы.

Слезы бессилия навернулись на глаза, но я упрямо сморгнула их. Он был прав. В этом заключалась самая жестокая, самая уродливая правда моей жизни. Я боролась с ним на словах, я выстраивала ментальные бастионы, но мое тело предавало меня снова и снова. Я была эмоциональной наркоманкой, и он был моим единственным дилером, с абсолютной точностью дозирующим боль и экстаз.

Но именно сейчас, в этом удушливом тропическом раю, среди экзотических цветов, запертых в стеклянной тюрьме посреди снежной бури, во мне что-то надломилось. Или, наоборот, впервые срослось.

Я поняла, что если продолжу играть по его правилам, я исчезну. Моя личность растворится в его безграничной воле, и я превращусь лишь в еще один красивый, покорный экспонат в его коллекции редкостей — рядом со старинным фолиантом и эквадорской орхидеей.

Я подняла руки и уперлась ладонями в его широкую грудь. Мой жест был слабым, но в нем была твердость решения.

— Отпусти меня, — сказала я ровным, безэмоциональным голосом.

Антонио на секунду замер. В его глазах мелькнула тень удивления. Он привык к моим истерикам, к моим слезам, к моей страсти, но это новое, холодное спокойствие было для него в новинку. Он медленно разжал пальцы, убирая руку с моего затылка.

— Я хочу вернуться в город, — продолжила я, отступая на шаг назад, разрывая физический контакт. Воздух между нами мгновенно остыл. — Мне нужно работать.

Он долго молчал, изучая мое лицо с ледяной, математической точностью. Он искал признаки слабости, искал ту привычную трещину в моей броне, в которую можно было бы просунуть лезвие своего обаяния. Но я закрылась. Я натянула на себя маску, которую переняла у него самого.

— Хорошо, — наконец произнес он. Его голос снова стал сухим и отстраненным. — Завтрак на столе. Машина будет готова через час.

Антонио развернулся и пошел по дорожке к выходу из оранжереи. Его фигура растворилась за густыми зарослями папоротников, оставив меня одну в этом царстве вечного, искусственного лета.