Песчаные колокола

— Тогда не ешь по дороге, — ответила из двора Неля.

***

Люди в серых накидках пришли, когда со стола уже убрали.

Василий спал на расстеленном у стены тюфяке, отвернувшись к своему рюкзаку. Степан сидел рядом и проверял пятку. Кожа покраснела, но осталась целой; он сменил носки и успел надеть один башмак, когда в ворота постучали. Федот вышел из-за занавески, отделявшей семейную часть дома, и поднял ладонь: сидите.

Пришли двое из тех, кого встретили у колодца. У одного оставалась доска с пластинками; другой держал лампу, из-за чего лицо у него светилось снизу и казалось одутловатым.

— Ещё двое где? — спросил человек с доской.

— Один спит, другая у Павлы, — ответил Федот. — Я же сказал.

— Пусть выйдут те, кто здесь.

Федот оглянулся. Степан натянул второй башмак и коснулся плеча Василия. Тот открыл глаза сразу, словно только притворялся спящим, увидел свет в дверях и сел. Ася вышла из маленькой боковой комнаты уже в дорожном платке. Сумку она оставила внутри.

Они стояли у поилки. Осёл шевелил ушами, прислушиваясь к голосам. Человек с доской спросил имя Василия, потом посмотрел на Степана.

— Дальше куда идёте?

— Пока никуда.

— Когда решите, придёте к верхней лестнице. До выхода. Отметиться.

— Зачем?

— Такое распоряжение.

Он достал одну из пластинок и протянул Федоту. Тот поднёс её ближе к лампе.

— Здесь про тех, кто от башен. Мы к башням не ходили.

— Ещё пойдёте.

— А если не пойдём?

— Значит, не пойдёте. Но прийти надо.

Степан посмотрел на его руки. Под ногтями была чёрная грязь, а на запястье — свежая ссадина. Человек весь вечер ходил по дворам и, вероятно, не меньше их хотел закончить разговор. Это не делало распоряжение менее неприятным.

— Кто выдаёт проход? — спросил Степан.

— Там узнаете.

— Я спрашиваю, чтобы понимать, к кому идти.

Человек вздохнул и повернул доску другой стороной. На ней были прорезаны две короткие строки.

— К старшему на верхней лестнице. С собой имена тех, кого ведёшь. Товар отдельно. Люди отдельно. Животные тоже отдельно, если на продажу.

— А если обратно на землю?

— На землю не надо.

Василий, до этого молчавший, скрестил руки на груди. Теперь предложение Розы выглядело ещё проще: туда, где не задают вопросов, платят за дорогу больше.

Человек с лампой вдруг повернулся к Асе.

— Вы с ним идёте?

Она посмотрела на Степана.

— Ещё не договорились.

— Тогда пока не договаривайтесь. Утром придёт старший. Посмотрит, кого куда вести.

— Она не товар, — сказал Степан.

— Я про товар уже сказал.

Человек с лампой не рассердился. Он даже не понял, почему Степан вмешался. Поднял свет повыше, глядя на Асю, и Степану пришлось удержать себя, чтобы не отодвинуть лампу рукой.

— Кто вас на земле провожал?

— Никто.

— Родные здесь есть?

— Были.

— Где?

— У белой стены.

Федот стоял неподвижно. Василий перестал смотреть на пластинку.

— Когда ушли?

— Давно.

— Давно — это не время.

— Восемнадцать лет назад, — сказала Ася.

Человек с лампой переглянулся с товарищем. Тот спрятал пластинку обратно, хотя Федот ещё держал её за край, и поднял доску под мышку.

— Утром старший придёт. Далеко не ходите.

— Вы запрещаете? — спросил Степан.

— Я сказал: далеко не ходите.

Они ушли. Федот задвинул воротный засов и некоторое время стоял к остальным спиной. Степан ждал, что он повернётся к Асе и спросит о белой стене, но хозяин посмотрел на него.

— Ты мне кого привёз?

Неля появилась на пороге. В руке у неё было детское платье; она держала его за одно плечо, и рукав волочился по полу.

— Здесь будете говорить или ребёнка разбудите?

Федот опустил голову. Он пошёл к ней, взял платье и вместе с женой скрылся за занавеской. На дворе остались трое.

— Вот теперь надо было соглашаться на сундуки, — сказал Василий.

Ася медленно сняла платок. На лбу у неё осталась влажная полоса.

— Я могу уйти из этого дома.

— Куда? — спросил Степан.

— Найду место.

— Вы уже нашли. И привели туда людей с распоряжением.

Он сказал резче, чем собирался. Ася сложила платок и не ответила. Василий развернулся, ушёл в дом и лёг на свой тюфяк. Через открытую дверь было видно, как он натягивает одеяло на голову.

***

Степан сел на каменный край поилки. Вода была далеко внизу; от неё тянуло прохладой. Ася осталась стоять.

— Что у белой стены случилось восемнадцать лет назад?

— Там рухнула нижняя лестница.

— Сама?

— Нет.

— Вы её обрушили?

— Нет.

— А что сделали?

Ася посмотрела в сторону дома. За занавеской тихо разговаривали Федот и Неля. Слов было не разобрать, но Степан слышал, что жена говорит дольше, а Федот отвечает коротко.

— Я убила человека, — сказала Ася.

Степан не сразу поднял голову. Всё время, от мастерской до этого двора, он готовился к такому ответу и всё же ждал другого. Кражи, ложного обвинения, чужого ребёнка, которого вывели по запретной дороге. Чего угодно, что позволило бы ему сразу выбрать сторону.

— Кого?

— Андрея Коваля. Он был начальником стражи у белой стены.

— За что?

— За моего брата.

— Он убил вашего брата?

— Брат умер у него. Под стражей. Мне потом отдали одежду.

Она произнесла последнюю фразу ровно. Степан представил свёрток, который можно было унести домой, прижать к себе, развернуть на столе. Спросить, что именно было в нём, он не смог.

— Вас судили?

— Без меня. Я уже ушла.

— Почему не остались?

Ася села рядом, оставив между ними место для ещё одного человека.

— Потому что хотела жить.

За стеной затрещали колёса. Кто-то вёз пустую тележку, она подскакивала на камнях, и треск долго не утихал. Степан следил за ним, пока не понял, что ждёт продолжения ответа. Ася больше ничего не сказала.

— А теперь не хотите?

— Хочу.

Он посмотрел на её руки. Она держала сложенный платок так крепко, что ногти побелели.

— Тогда я не понимаю, зачем вы идёте.

— Я знаю.

— Помогите мне понять.

— Я не могу сейчас.

— Не можете или не хотите?

— Не хочу.

Это было честнее всего, что она сказала о своей дороге, и Степан рассердился ещё сильнее. Он поднялся, сделал несколько шагов по двору и остановился возле грузового верблюда. Тот лежал, подогнув ноги, и смотрел на него спокойно, как на человека, от которого ночью уже ничего не требуется.

— Я не обещаю идти дальше, — сказал Степан.

— Вы и не обещали.

— И забирать вас у тех людей не обещаю.

— Не надо меня забирать. Мне надо дойти.

Он повернулся. Ася сидела на том же месте, платок лежал у неё на коленях. Без него она казалась моложе и гораздо более усталой.

— Утром посмотрим, что они хотят, — сказал он. — До утра оставайтесь здесь. Я с Федотом поговорю.

Она кивнула.

Степан вошёл в дом. Василий лежал лицом к стене, но одеяло уже спустил с головы. Увидеть его глаза было нельзя.

— Ты слышал? — тихо спросил Степан.

— Слышал.

— Что думаешь?

Василий долго не отвечал. Потом перевернулся на спину и посмотрел в потолок.

— Думаю, пустые сундуки мы вдвоём легко бы унесли.

Степан сел на край своего тюфяка. На столе осталось блюдо; на нём под перевёрнутой чашкой лежал оставленный девочке кусок пирога. Он забрал со стола складной нож, снял башмаки и лёг, не раздеваясь.

За стеной снова ударил колокол. Здесь, в доме, звук был негромким и долгим, как гул в опустевшей бутылке. Никто не побежал к двери. Неля поправила занавеску, Федот кашлянул, ребёнок что-то пробормотал во сне. Степан закрыл глаза, и впервые после перехода ему захотелось, чтобы до утра осталось побольше времени.

Глава 6. Человек с пустыми носилками

Утро под песком начиналось с шума.

Сначала Степан услышал осла, потом детский голос, который требовал вернуть чашку. Кто-то открыл ворота, и во двор въехала тележка: скрип одного колеса повторялся через равные промежутки. Степан сел и посмотрел в открытое окно. Над крышами было серо, словно город накрыли огромным непросохшим полотном. Звёзды исчезли, но солнца не появилось.

Василия на тюфяке не было. Ася сидела у стола с дочерью Нели; девочка крошила остаток пирога на блюдо и выбирала начинку. Ася придерживала чашку, которую та всё время задевала локтем.

— Это моя, — сказала девочка, заметив, что Степан проснулся.

— Я не беру.

— А она взяла.

— Чтобы ты не опрокинула, — сказала Ася.

Девочка подумала и разрешила держать. Степан обулся, умылся во дворе и нашёл Федота за навесом. Тот резал новую подкладку под вьюк. На земле лежала полоса старой ткани; рядом стоял верблюд, опустив голову к его плечу.

— Поговорить надо, — сказал Степан.

— Я вчера догадался.

Федот отодвинул морду животного и поднялся. Степан рассказал ему о казни, о вчерашнем признании Аси и о том, до какого места взялся её вести. Хозяин слушал без вопросов, держа нож остриём к земле. Когда Степан закончил, он провёл большим пальцем по рукояти.

— Я Коваля не знал. Мне тогда лет двенадцать было. Но про лестницу слышал. С белой стены сюда семья пришла, у них мальчик ни с кем не говорил. На него кричали — молчит, хлеб дают — молчит. Потом заговорил, конечно. Я уже взрослым его видел.

— Она говорит, не она лестницу обрушила.

— А я откуда знаю? Я и её не знаю. Ты привёз.

— До утра она здесь. Дальше решим.

Федот посмотрел на серое небо.

— Уже утро.

Степан промолчал. Возле поилки девочка высыпала крошки в ладонь и тянула их ослу. Неля успела перехватить её за запястье прежде, чем тот раскрыл губы. Ребёнок обиделся и пошёл к Асе жаловаться.

— Я не выгоню, — сказал Федот. — Только ты мне больше так не делай. У меня дом, а не место, где можно переждать, пока за тобой придут. Я ещё сам к тому, что дом, не привык.

Он присел к ткани, но резать не стал.

— К башням я вас не поведу. Ни по верхней, ни по той, что ты знаешь. Теперь там пропуск спрашивают у каждого. Не даст старший — придётся другой путь искать.

— Найду.

Федот поднял глаза.

— Ты ведь не договорился ещё.

— Не договорился.

— А говоришь уже так, будто завтра туда идёшь.

Степан нагнулся, поднял край ткани и придержал его, пока Федот выравнивал срез. Хотелось сделать что-нибудь полезное и молчать. За эту ночь он успел сказать Асе несколько верных вещей, и ни одна не помогла ему понять, как уйти одному.

Василий вернулся с двумя кусками свежего хлеба. Положил их на стол и сообщил, что сундуки уже увезли: Роза нашла другого проводника. Степан не спросил, ходил ли он договариваться о работе или только узнать цену. Василий и сам не объяснил.

***

Старший приехал ближе к полудню, когда город снова стал тише. Он не носил серой накидки. На нём был короткий тёмный кафтан с вытертыми локтями, а на груди висела плоская коробочка на ремне. Такие Степан видел у людей, собиравших плату за воду: внутри держали знаки, подтверждающие долг или расчёт.

Позади него двое работников внесли во двор закрытые носилки. Поставили у ворот и выпрямились, разминая плечи. Дверца была прикрыта, занавеска изнутри собрана в жгут; под ней виднелась узкая решётка.

Старший сперва поздоровался с Нелей. Назвал своё имя — Глеб — и спросил, здесь ли остановилась женщина с земли. Неля не ответила. Она стояла у двери и вытирала руки полотенцем, хотя они давно были сухими.

— Я здесь, — сказала Ася.

Она вышла без сумки. Степан шагнул следом, но Глеб повернулся к нему раньше, чем он успел заговорить.

— Проводник может присутствовать. Мне скрывать нечего. Я пришёл предложить вам путь, на котором не придётся объясняться у каждой лестницы.

— Куда? — спросила Ася.

— К белой стене. Куда вы собираетесь. Оттуда пришло распоряжение доставлять вернувшихся по отдельности. Сейчас много людей идёт, всякое случается. Кто-то предъявляет чужое имя, кто-то берёт деньги за дорогу и исчезает.

Он смотрел на Степана с вежливым сожалением, словно хотел предупредить, что последняя фраза не о нём.

— С кем доставлять? — спросил Степан.

— С людьми, которых там знают. Вам за уже сделанное заплатили?

— Мы рассчитаемся сами, — сказала Ася.

— Разумеется. Я предлагаю помощь. Вам не нужно ещё раз платить за то, что можно получить по распоряжению города.

Глеб открыл коробочку. Внутри на тонких перегородках лежали несколько пластинок, обёрнутых тканью. Он достал верхнюю и показал Асе. Степан увидел знакомое изображение стены; ниже тянулись знаки, которых он не понимал.

Ася долго смотрела на пластинку.

— Прочитайте, — сказал Глеб. — Если что-то неясно, я объясню.

— Здесь написано: до двора ожидающих.

— Совершенно верно. Там собирают тех, кому требуется сопровождение дальше.

— А дальше написано?

Глеб приподнял брови.

— Это разрешение на первый участок.

— Вы сказали, к белой стене.

— Вы же не рассчитываете дойти одним переходом? Там вас примут, дадут отдых и решат, с кем отправить. Здесь вы тратите время без всякой пользы.

Ася отступила на шаг. Глеб не убрал пластинку. Он держал её на раскрытой ладони, предлагая прочитать ещё раз, и говорил всё тем же спокойным голосом:

— Ася Ремезова, я знаю, кто вы. Не надо было называть моим людям другое имя. От этого возникли подозрения, которых могло не быть. Если вы пришли добровольно, почему не хотите идти с теми, кому поручено вас встретить?

Федот перевёл взгляд на Степана. Неля повесила полотенце на дверную скобу и подошла ближе.

— Кем поручено? — спросил Степан.

— Людьми у белой стены.

— Чьё имя на распоряжении?

Глеб посмотрел на него уже без сожаления.

— Вы читать умеете?

— Не всё. Она умеет.

Он повернулся к Асе. Та смотрела на серую ткань, в которую была завёрнута пластинка.

— Здесь только знак приёмного двора, — сказала она. — Имени нет.

— Оно и не требуется. Вы ведь не к человеку идёте. Вы идёте в город.

Степан отошёл к носилкам и приоткрыл дверцу. Один из работников сразу выпрямился, но останавливать его не стал. Снаружи к дверце были прибиты скобы для деревянного засова. Сам засов лежал на полу внутри вместе с короткой цепью. Носилки пахли сырой соломой и человеческим потом, хотя подушки на сиденье были чистыми.

— И до двора её понесут?

— До нижней улицы, — сказал работник. — Там телега.

Глеб закрыл коробочку.

— На верхних ступенях тесно. Не всем удобно проходить пешком. Если госпожа предпочитает, она может идти сама.

— Зачем цепь?

— Я не заказываю новые носилки для каждого гостя. Эти привезли отсюда человека, который болен и пытался выпрыгнуть. Спросите у любого, кто его видел. Мы его не били и не бросили по дороге.

Он говорил уверенно. Работник с короткой бородой кивнул, подтверждая. Степан не знал, правду ли им рассказывают, и не мог объявить цепь доказательством похищения. Но стоило представить Асю за этой дверцей, и внутри всё сжалось.

— Во дворе ожидающих можно отказаться от сопровождения? — спросил он.

Глеб помедлил.

— Можно подать просьбу.

— И уйти?

— После ответа.

Ася повернулась к Неле.

— Разрешите я побуду у вас ещё до вечера? Я заплачу.

— Побудь, — сказала Неля.

Глеб убрал руку с коробочки.

— Не советую вам втягивать хозяев в свои затруднения. Они приняли гостя, а не отвечают за него перед чужим городом.

— Вот и не спрашивайте с них, — ответила Ася. — Я с вами не пойду.

Он посмотрел на Степана.

— Вы ей это посоветовали?

— Она при вас решила.

— Женщина не понимает, что её ждёт за пределами двора. Если её узнают у печей, я не смогу поставить возле неё людей на весь день. Здесь достаточно тех, кто помнит нижнюю лестницу.

Неля подошла к носилкам и подняла цепь с их пола. Подержала её, затем положила на сиденье, чтобы было видно снаружи.

— Дай мне расписку, — сказала она Глебу.

— За что?

— Что забрал у меня живую женщину. Как зовут, куда повёз. Своё имя поставь и кто отвечает дальше. Тогда я хоть буду знать, что сказать, если спросят.

— Я её не забираю. Я предложил путь.

— Значит, убирайте это со двора. Верблюда к воде не подведёшь.

Она указала на носилки. Работники посмотрели на Глеба, а тот продолжал смотреть на Нелю. За воротами уже собрались люди: в тесной улице кто-то кого-то обошёл, остановился, спросил, что происходит. Показалась Павла, за ней Даша с небольшим свёртком. Девушка хотела войти, но Павла удержала её за плечо.

— Я могу записать, — сказала Павла с улицы. — Если человеку некогда.

Глеб улыбнулся. Улыбка у него вышла усталой.

— Вы все защищаете её от предложения, которого она вправе не принять. У нас есть больные, которых надо везти, есть дети без родителей, есть люди, пришедшие ночью без воды. Я не собираюсь весь день стоять здесь и уговаривать того, кто отказался.

Он махнул работникам. Те подняли носилки, и Неле пришлось отступить к поилке, чтобы длинный шест не ударил её по коленям. Глеб подождал, пока они выйдут, потом остановился перед Степаном.

— Верхнюю дорогу я вам не разрешу. Не потому, что вы спорили. Там вас остановят, потребуют передать женщину и отнимут животных, если вы станете сопротивляться. Я хотя бы не отнимаю их заранее.

— А другую?

— Другая сейчас ваша забота.

Он вышел. Несколько человек отступили вместе с ним, пропуская носилки. Остальные разошлись не сразу; Степан слышал обрывки вопросов, которые задавали друг другу на улице.

Василий стоял под навесом. За весь разговор он ни разу не вмешался. Теперь он подошёл к воротам и посмотрел вслед носилкам.

— Я у него про дорогу спрошу, — сказал он. — Кто-нибудь должен.

Степан кивнул. Ему самому нечего было возразить против слова «спрошу». Он впустил Павлу с Дашей, закрыл ворота за Василием и повернулся к Неле.

— Спасибо.

— Не за что пока. Вечером уведёшь её. Ты слышал?

— Слышал.

Неля забрала полотенце со скобы и пошла в дом. Девочка сидела на полу возле постели и играла перевёрнутой чашкой. Всё это время она оставалась внутри одна.

***

Василий догнал Глеба у поворота. Носилки уже унесли вперёд; из-за занавески высовывался конец цепи, который не убрали с сиденья. Он качался в такт шагам работников.

— Про верхнюю дорогу, — сказал Василий. — Ты серьёзно?

— У меня много времени на шутки?

Глеб остановился в тени навеса. На полу возле его ног сохли миски. Он осторожно переступил через крайнюю, чтобы не задеть носком.

— Если она пойдёт с твоими, остальных пропустят?

— С этим я могу помочь. Но потом не требуйте вести вас одним караваном. У сопровождающих своя дорога.

Василий потер щёку. Ночью он так и не выспался; казалось, на коже ещё осталась грубая ткань тюфяка.

— А если она сама не пойдёт?

— Тогда не веди. Ты проводник, а не отец ей. Скажи, что дорога закрыта.

— Она другого найдёт.

— Значит, другой за неё и ответит.

Глеб пошёл дальше. Василий некоторое время смотрел ему вслед, потом свернул туда, где за рядами печей стоял двор Розы. У ворот привязывали пустые корзины к бокам осла. На земле лежала сломанная крышка сундука, но самих сундуков уже не было.

Роза сидела под навесом перед широкой чашей и пересыпала монеты из одного мешочка в другой. Увидев Василия, она накрыла чашу полотенцем.

— Поздно. Увезли.

— Я не за ними.

— Тогда садись. Вчера ты всё стоял, сегодня опять стоишь. Мне от тебя ноги болят.

Он сел на низкую скамью. Роза налила воды в кружку и подвинула ему. Василий выпил, не отрываясь, потом провёл мокрой ладонью по затылку.

— Степан её не оставит, — сказал он.

Роза посмотрела на закрытую чашу.

— Я думала, вы до печей.

— Все так думали.

— Почему не оставит?

— Потому что на него посмотрели. Он теперь отводить глаза не умеет.

Роза промолчала. В дальнем конце двора кто-то уронил связку досок, и она повернула голову на грохот, но с места не встала.

— Тебя-то зачем с собой тянет? — спросила она.

— Он не тянет.

— А ты всё равно пойдёшь.

Василий покрутил кружку в ладонях. На дне был тёмный ободок, который не удавалось отмыть. Он вспомнил вчерашний пирог, слова про Елену, за которые Степан даже не рассердился. На Земле у друга было кому обидеться за него. Здесь тоже находились люди, которые ждали, что он скажет последнее слово. Василий мог уйти с четырьмя сундуками и хорошей платой, но пришлось бы потом объяснять, почему вернулся один.

— Есть дорога через солёный двор, — сказал он. — Федот её знает?

— Федот знает. Она длинная.

— Длиннее верхней?

— Если не свернуть к сухой впадине, на ночь длиннее. А там как ляжет песок.

Роза поправила полотенце. Один угол соскользнул с чаши, открыв жёлтые кружки монет.

— Пусть идут через двор, — сказала она. — Там хоть люди. Выйдут, отдохнут. За спешку здесь никто доплачивать не будет.

— У неё срок.

— У всех срок. У моего работника жена со дня на день родит, а он сундуки тащит. Не только у твоей женщины дела.

— Она не моя.

— Хорошо. Не твоя.

Роза поднялась и сама принесла с полки кусок хлеба. Положила перед Василием; он отломил край, хотя недавно ел.

— Мне что сказали, — продолжила она, садясь. — Если Ремезова вернётся без предупреждения, у белой стены начнутся драки. Одни будут тащить её к суду, другие из суда. Есть семьи, которым обещали вернуть имущество, когда закончат старое дело. Они ждать больше не хотят. А есть такие, которым это имущество уже продали. Представляешь?

Василий жевал. Роза не требовала ответа.

— Я в их старых делах не разбираюсь. Но если сюда снова пойдут люди с пустыми руками, кормить мне. У меня два двора, а не десять. Пусть сначала договорятся между собой, кого и куда поведут. Несколько ночей — разве это так много?

— Для неё, выходит, много.

— А для остальных? Ты их спросил?

Он отложил хлеб.

— Ты чего от меня хочешь?

Роза посмотрела ему в лицо.

— Чтобы ты не бежал наперегонки с чужой бедой. Веди, если уж взялся. Но веди через людей, с остановками. До белой стены письмо успеет дойти раньше вас, и там подготовятся. Может, тогда никого не станут вязать у дороги.

— Письмо от кого?

— От тех, кто ещё может договориться.

Василий отодвинул кружку. Роза не назвала имён, а он не стал спрашивать второй раз. В её словах было многое, что он и сам успел себе сказать: дорога закрыта, женщина скрывает главное, Степан опять делает вид, будто решение принял один и больше никого не касается.

— За задержку я не берусь, — сказал он.

— Я тебе разве платила?

— Я на всякий случай.

— Тогда на всякий случай поешь. Хлеб перед тобой лежит.

Он доел кусок и встал. Роза не удерживала. Когда Василий дошёл до ворот, она окликнула его:

— Пряжки привезёшь всё-таки?

— Если вернусь.

— Ну вот. Теперь и ты страшные слова говоришь.

Она сняла полотенце с чаши и снова стала разбирать деньги. Василий вышел на улицу. Возле поворота стоял один из вчерашних людей в сером. Он посмотрел на проводника, потом отвернулся, будто ждал не его.