Песчаные колокола

А.М. Сунгурский

Песчаные колокола

Глава 1. Плата за дорогу

Песок посыпался из застёгнутой сумки, когда женщина поставила её на пол. Он был белый, очень мелкий, и на мокрых досках крыльца сразу потемнел. Женщина посмотрела вниз, словно доски подвели её, затем переставила сумку в другую руку.

Степан держал дверь мастерской плечом. Изнутри тянуло нагретой кожей: он только что закончил приклеивать заплату на старый рыбацкий сапог и теперь ждал, пока можно будет снять струбцину. Дождь перестал минут десять назад. На краю навеса ещё собиралась вода, и большая капля раз за разом падала на железный подоконник.

— Я к Кольцову, — сказала женщина.

— Я Кольцов.

Она была моложе его, но не настолько, как показалось сперва. В коротких волосах у виска белела прядь, а губы имели тот сухой цвет, который бывает после долгой дороги. Смотрела она внимательно, не задерживаясь на лице: плечо, руки, проём за спиной. Проверяла, одна ли здесь дверь.

— Мне сказали, вы ещё водите.

— Кто сказал?

— Антон из нижнего ряда.

Степан убрал плечо от косяка.

— Входите.

Она перешагнула порог, придерживая сумку подальше от ноги. Больше песок не сыпался. В мастерской женщина выбрала единственный стул, с которого была видна дверь, но сесть не успела: Степан снял со стула коробку с пряжками и только тогда показал ей, что можно.

— Антон умер, — сказал он.

— Я знаю.

— Три года назад.

— Он сказал мне раньше.

На столе лежали разобранные ремни, длинная молния и чужой детский рюкзак с оторванной лямкой. Степан отодвинул рюкзак на край, освободив место. Гостья ничего не поставила на стол. Сумку она держала между ногами, прижав ручки коленями.

— Как вас зовут?

— Ася Ремезова.

Он подождал, не добавит ли она ещё чего-нибудь. Ася тоже ждала. В этом молчании слышалась привычка к людям, которые сами определяют, сколько им следует сообщить.

— Куда вам?

— В город у белой стены.

Степан взял детский рюкзак обратно. Провёл большим пальцем по месту отрыва: хозяйка просила сохранить жёлтую нашивку с котом, а ткань под ней расползалась. Если поставить новую лямку прямо сюда, через неделю принесут снова.

— Я туда не хожу.

— До двух башен ходите?

— Иногда.

— Значит, сможете довести хотя бы туда.

— Иногда не значит сейчас.

Ася расстегнула сумку. Степан следил за её руками. Изнутри она вынула свёрток в серой ткани, положила на свободный угол и развернула. В ткани лежали деньги. Обычные деньги, которыми платили за сапоги, за крышу над мастерской и за газ; рядом с ними оказался плоский кожаный кошелёк, потёртый до блеска по краям.

— Половина здесь, — сказала она. — Остальное получите у стены.

— От кого?

— От меня.

— Вы там деньги оставляли?

— Не эти.

Она отвела взгляд к окну. За стеклом соседская кошка осторожно обходила мокрый край ящика с землёй. От ящика до забора было далеко, и кошка долго примерялась, прежде чем прыгнуть.

Степан накрыл деньги серой тканью.

— Я спрашиваю не из любопытства. Если идти, надо знать, что у вас есть на дорогу. И что вы собираетесь там делать.

— Еды я куплю. За ночлег заплачу. Если нужна другая одежда, скажите какая.

— Вы уже были под песком.

— Была.

— Давно?

— Восемнадцать лет.

В мастерской щёлкнула струбцина. Степан обернулся: с края сапога выступила капля клея, её нужно было убрать, пока не застыла. Он вытер кожу ветошью, проверил заплату и поймал себя на том, что медлит именно там, где работа уже закончена.

Восемнадцать лет. Антон ещё был жив и моложе, чем Степан сейчас. Сам Степан в то время не знал, почему отец хранил в буфете мешочек с песком и злился, когда мать принимала его за соль. Потом она перестала путать, а отец перестал возвращаться вовремя. Старые дороги умели пережидать людей; в этом не было ничего утешительного.

— За восемнадцать лет многое меняется, — сказал он, возвращаясь к столу.

— Я тоже.

— У вас там кто-то остался?

Она кивнула, но лицо её не смягчилось.

— Мне нужен проводник до стены. Если весь путь не возьмётесь, доведите до башен и найдите того, кто возьмётся дальше.

— Найти можно кого угодно. Я не могу за него отвечать.

— Тогда идите сами.

Он впервые посмотрел на неё с раздражением. Наёмные люди часто слышали это спокойное «тогда», за которым исчезало всё, что они до того объясняли.

— До стены три дороги, — сказал Степан. — Одну я не знаю. Вторая закрылась прошлой осенью. По третьей я ходил один раз и не с земли. Никто вам здесь не пообещает, сколько это займёт.

— До большого звона успеем?

— До какого?

Она расстегнула плоский кошелёк. Денег в нём не было: только светлая пластинка, обёрнутая бумагой. Ася положила её на стол так осторожно, будто та могла рассыпаться.

Степан не потянулся сразу. Пластинка была из необожжённой глины, высушенной до цвета кости. На одной стороне виднелись вдавленные знаки. Их нанесли не печатью: у последнего знака линия сорвалась, и мастер провёл по ней ещё раз. Внизу осталось углубление от большого пальца.

— Откуда это?

— Мне принесли.

— Сюда?

— В Астрахань.

— Когда?

— Позавчера.

Он поднял пластинку за два края. Глина была тёплой. Слишком тёплой для сырого утра, хотя ничто в мастерской, кроме сапога, не успело нагреться.

Знаки он знал не все, но для понимания хватало тех, что стояли по краям. Верхний означал белую стену. Нижний — последний большой звон перед переменой дороги. Тот, что посередине, проводники старались не возить с собой: четыре короткие черты вокруг длинной.

Степан положил пластинку обратно.

— Это не пропуск.

— Нет.

— Вы знаете, что тут написано?

— Знаю.

— Тогда зачем вам туда?

Она несколько раз провела пальцем по шву сумки. Шов был аккуратный, ручной, с короткими одинаковыми стежками. Степан заметил его ещё на крыльце; теперь понял, что женщина сама починила сумку и выбрала прочную нить, но не угадала, откуда просочится песок.

— Я должна прийти, — сказала Ася.

— Это про казнь.

— Да.

Он отодвинул от неё свёрток с деньгами, чтобы ткань не коснулась глины.

— Чью?

Ася подняла глаза.

— Мою.

За окном кошка наконец прыгнула. Когти скользнули по верхней доске забора; она удержалась, подтянула задние лапы и исчезла с другой стороны. Степан услышал её короткий обиженный крик — наверное, там опять сидела соседская собака.

Он встал и открыл дверь. Внутрь вошёл сырой воздух. Женщина не двинулась, только зажала ручки сумки крепче.

— Соберите деньги, — сказал он.

— Вы не спросили, за что.

— Я туда людей не доставляю.

— Вы доставляете до города.

— До города, где вас ждут убить.

— Да.

— Это одно и то же.

— Для меня не одно.

Она говорила по-прежнему негромко. Степану было бы легче, если бы она заплакала, стала торговаться или объявила себя невиновной. Он умел отказывать человеку, который пытался переложить на него своё решение. Эта женщина ничего не перекладывала. Она принесла готовое решение и просила помочь его исполнить.

— Вас ищут здесь? — спросил он.

— Нет.

— Угрожают кому-то вашему?

Она помедлила.

— Я не из-за угрозы пришла.

— Я спросил другое.

— Здесь никому не угрожают.

Степан прижал дверь ногой, не давая сквозняку захлопнуть её. Он увидел, как Ася спрятала глину обратно в кошелёк. Деньги она убирала уже без прежней осторожности, скомкав ткань вокруг пачек. У неё дрогнули руки, и одна купюра осталась лежать возле рюкзака. Женщина сразу её не заметила.

— Вот, — сказал Степан.

Она посмотрела на деньги, затем на него. Лицо её стало не злым, а усталым.

— Я могу пойти одна до первого города. Дальше кого-нибудь найду.

— Можете.

— Вы думаете, я говорю это, чтобы вы передумали?

— Я думаю, вы говорите всё, что может помочь вам уйти.

Ася забрала купюру. Подняла сумку, и из нижнего шва опять высыпалось немного песка. Теперь он лёг на чистый пол. Она посмотрела на россыпь с таким чувством, словно именно это было окончательной неудачей.

— Простите, — сказала она.

Степан подал ей щётку. Ася поставила сумку у порога и наклонилась. Он хотел сказать, что сам уберёт, но промолчал. Она смела песок на ладонь, задержала его там и выпрямилась.

— Куда?

Он указал на пустую жестяную банку возле печки.

Ася ссыпала песок. На дне он зашуршал с неожиданно высоким звуком. Степан посмотрел на банку, потом на её руку.

— Покажите ладонь.

Она не сразу подчинилась. На коже под мизинцем тянулся узкий белый рубец. Но Степан смотрел на другое: между линиями ладони остались три крупинки, совершенно чёрные среди светлой пыли.

Он не прикоснулся к ним.

— Кто принёс вам глину?

— Человек.

— Какой?

— Старый. С закрытым глазом.

— Глаз был завязан?

— Нет. Просто закрыт.

Степан убрал ногу от двери, и дверь медленно пошла к косяку. Он придержал её рукой.

— Он назвался?

— Сказал, что я его не помню. А он меня помнит.

— Что ещё?

— Что у меня есть время прийти.

— Сколько?

— Двенадцать ночей.

Степан посмотрел на глиняную крошку, оставшуюся на столе. Вдавленные знаки не требовали, чтобы женщина появилась живой. В таких пластинках вообще редко писали то, что имело значение для того, кто их получал.

— Если я узнаю, что вы собираетесь сделать по дороге что-нибудь, чего сейчас не сказали, я разверну караван, — произнёс он.

Ася не ответила сразу. Она всё ещё держала ладонь раскрытой, и три чёрные крупинки лежали на ней так ровно, будто были вколоты в кожу.

— Вы согласны?

— Я сказал «если».

— Я слышала.

Он принёс со стола пустой бумажный пакет и протянул ей. Она высыпала в него остатки песка. Степан свернул край, вытряхнул светлую россыпь из банки в мусорное ведро и положил пакет на её дно. Только после этого он позволил двери закрыться.

***

Василий пришёл ближе к вечеру, с двумя яблоками в кармане куртки. Одно он сразу положил на стол, второе начал тереть рукавом, будто в дороге оно успело сильно испачкаться.

— Ты чего трубку не берёшь?

— Работал.

— Я с утра тоже работал, но это никому не мешало мне звонить.

Он увидел чужую сумку у стены и остановился. Ася сидела возле окна. Степан принёс для неё второй стул от соседей; на первом теперь лежала снятая с сумки кожаная накладка. Он успел распороть нижний шов и вытряхнуть песок до того, как пришёл Василий.

— Здравствуйте, — сказал тот. — Вижу, вы уже договорились, а виноват опять буду я.

— Мы ещё не договорились, — ответил Степан.

— Это хуже. Когда договорились, хоть понятно, чего не делать.

Ася слегка улыбнулась. Василий заметил улыбку и положил перед ней второе яблоко. Первое, со стола, забрал себе.

— Василий.

— Ася.

— Вы далеко?

— До белой стены.

Он посмотрел на яблоко в своей руке, будто забыл, зачем его взял.

— Степан вас туда поведёт?

— Я надеюсь, — ответила Ася.

Василий повернулся к нему. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, а потом Василий откусил от яблока. Хруст прозвучал слишком громко.

— У нас там дела нет, — сказал он с полным ртом.

— Теперь может быть.

— У нас в городе дела есть.

Степан вынул из жестяной банки бумажный пакет. Рассыпал три чёрные крупинки на белой изнанке кожи. Василий проглотил яблоко и наклонился.

— Она откуда это взяла?

— Из сумки.

— А сумка откуда?

Ася поднялась.

— Сумка моя. Я привезла её домой восемнадцать лет назад. До позавчера в ней песка не было.

Василий посмотрел на неё уже иначе. Его веселость не исчезла совсем, но отступила, как человек отступает от стола, освобождая место для тяжёлой вещи.

— Что принесли?

Ася достала кошелёк. На этот раз Степан не просил показать глину: она сама положила её на стол знаками вверх.

Василий долго смотрел, затем взял своё недоеденное яблоко и отошёл к окну.

— Не знаю этой руки, — сказал он.

— Я про руку не спрашивал.

— А я заранее.

Степан накрыл крупинки бумажным пакетом. Ася стояла по другую сторону стола и ждала, пока они решат о ней что-то, чего она сама не могла решить деньгами.

— Завтра после заката, — сказал Степан. — Через двор. До первого города идём вместе. Там посмотрим, какая дорога открыта.

Василий резко обернулся.

— Ты Елене сказал?

— Скажу.

— Сначала скажи, потом назначай.

— Я уже назначил.

Ася медленно села. Она ничего не произнесла, не стала благодарить, и Степан оказался ей за это благодарен. Василий некоторое время глядел на них обоих, после чего положил огрызок в пустую банку. Он тут же звякнул о край.

— Из этой банки песок убрали? — спросил Василий.

— Убрали.

— Хорошо. А то ещё яблоня вырастет, а я крайний.

Ася снова улыбнулась.

Когда женщина ушла, оставив сумку до утра, Василий закрыл за ней дверь и вернулся к столу.

— Ты знаешь, кто она?

— Знаю, куда хочет попасть.

— Это не ответ.

— Она сказала, что там её должны казнить.

Василий сел на освободившийся стул. Смотрел он теперь не на глиняную крошку и не на деньги, а на руки Степана, лежавшие возле незаконченного шва.

— А ты что сказал?

— Что пойду с ней до первого города.

— Ей этого хватило?

— Как видишь.

Василий провёл ладонью по подбородку. Степан впервые за весь разговор заметил, как сильно он похудел за зиму.

— Ты давно решил уходить один?

— Что?

— Из дела. Давно?

— Я не ухожу один. Я вообще не собирался больше ходить.

— А теперь собрался.

Степан взял иглу, но промахнулся мимо проколотого отверстия. Острие вошло в старую кожу рядом со швом. Он вытащил его и положил иглу на стол.

— Вася, это одна дорога.

— Конечно, — сказал Василий. — Они у нас всегда по одной.

Он поднялся, надел куртку и забрал яблочный огрызок из банки. У двери оглянулся.

— Верёвку не бери старую. Я новую принесу.

Степан кивнул. Когда дверь закрылась, он ещё несколько минут сидел, не дотрагиваясь до работы. Потом перевернул сумку Аси и снова осмотрел распоротое дно.

Внутри не осталось ни одной песчинки. Он провёл пальцами по сухой подкладке, вывернул углы и только после этого начал зашивать.

Глава 2. Два ключа

Елена открыла не сразу. Из-за двери было слышно, как она разговаривает с кем-то по телефону и одновременно двигает что-то тяжёлое. Степан поставил пакет с хлебом на пол, снял куртку и взял её в другую руку. На лестнице было жарко.

Когда дверь наконец открылась, Елена держала телефон у плеча. Под правым глазом у неё белела полоска муки.

— Заходи, только не наступи.

У порога стоял противень. Степан подхватил пакет с хлебом, переступил через противень и едва не задел ногой миску.

— Марин, я тебе перезвоню. Да, пришёл. Нет, он ещё не знает.

Она закончила разговор и посмотрела на принесённый хлеб.

— Я пеку.

— Теперь вижу.

— Положи в морозилку. Потом возьмёшь.

Степан прошёл на кухню. На столе лежали два круга теста, миска с творогом и раскрытая тетрадь с рецептами. В тетради было больше вклеенных бумажек, чем собственных страниц. Он знал её с тех времён, когда дочь Елены ещё жила здесь и прятала между рецептами записки от подруг. Одна записка однажды приклеилась к яблочному повидлу; Елена до сих пор не решалась оторвать её окончательно.

— Что я ещё не знаю?

— Марина зовёт на неделю. В воскресенье надо будет выехать.

Он открыл морозилку. Внутри лежал пакет с ягодами, половина курицы и маленькая прямоугольная коробочка, которую Елена попросила не трогать: в ней хранились семена.

— В это?

— В это. Я тебе говорила, что она будет спрашивать.

— Говорила.

— Я пока не ответила за тебя.

Она подцепила край теста ножом и перенесла его на противень. Круг сразу вытянулся. Елена хотела поправить, но тесто прилипло к ладони.

— Подсыпь сюда. Нет, не в миску. На стол.

Степан взял пакет с мукой, высыпал немного на доску. Елена посмотрела на белую кучку.

— Ты для кого её жалел?

Он добавил. Она сняла тесто с руки, положила обратно и несколько раз прокатала скалкой. Движения были сердитые, но сердилась она пока на тесто.

Степан достал из ящика ложку.

— Начинку класть?

— Подожди. Я ещё не выровняла.

Он стоял с ложкой, пока она подтягивала мягкий край к бортику. Потом Елена взяла миску и сама выложила творог.

— Завтра ухожу, — сказал Степан.

Она перестала разравнивать начинку. Ложка осталась стоять в твороге, прислонившись к краю миски.

— Надолго?

— Не знаю.

— Ты теперь так будешь говорить каждый раз?

— Если не знаю, то как?

Елена посмотрела на него, и он понял, что ответил ей тем голосом, которым отвечал людям, просившим заранее назвать день возвращения. Ей этот голос не полагался. Она слишком много раз приносила в мастерскую еду и забирала вещи, оставленные мокнуть после дороги.

— Извини, — сказал он.

— Я ещё ничего не сказала.

— Вот именно.

Она вынула ложку из миски и положила на тарелку. Потом опёрлась ладонями о стол, оставив на дереве два белых следа.

— Это та, которая была у тебя утром?

— Ты её видела?

— Проходила мимо. Она сидела возле окна. Я не стала заходить.

— Почему?

— Потому что вы разговаривали, Стёпа. Люди иногда не заходят, когда другие разговаривают.

Он придвинул к себе второй противень. Взял меньший круг теста, как она брала первый, и попытался перенести. Тесто провисло и порвалось возле пальцев.

Елена не стала отнимать.

— Слепи. Потом всё равно не видно будет.

Он соединил края, прижимая их подушечками пальцев. Кожа под ногтями была ещё тёмной от работы, хотя он вымыл руки два раза.

— Она к белой стене идёт.

Елена знала про два города. О белой стене он прежде говорил только однажды, после возвращения Василия: тот месяц лечил руку и всё время сердился, что его считают больным. Елена тогда попросила Степана не описывать рану за ужином. С тех пор он избегал подробностей, будто она запретила ему вообще рассказывать.

— Ты там был?

— Один раз. Давно.

— Умеешь дойти?

— До башен умею. Дальше узнаю на месте.

— Тогда ты не её ведёшь. Вы вместе идёте.

Степан хотел возразить и вдруг понял, что именно это Ася пыталась купить: не знание последней дороги, которого у него не было, а человека, способного не потеряться, когда знание закончится.

Он прижал ещё один порванный край.

— Наверное.

Елена сдвинула его пальцы и припорошила липкое место мукой.

— Она хорошо платит?

— Хорошо.

— И это последний раз?

Он посмотрел на неё.

— Я собирался…

— Не говори. Ты ведь не сейчас это решил.

— Решил раньше.

— Вот когда вернёшься, тогда и скажешь, что у тебя последний раз. Я не буду знать заранее.

В духовке щёлкнуло. Елена вытерла руки о полотенце, открыла дверцу и проверила ладонью жар возле края. Степан убрал противень с прохода, чтобы она не зацепила его ногой. Несколько секунд они двигались по маленькой кухне с привычной слаженностью, не договариваясь. Потом она поставила пирог внутрь и закрыла дверцу.

— Марине я скажу, что еду одна.

— Хорошо.

— Это не наказание.

— Я понимаю.

— Не очень похоже.

Он сел. На столе перед ним лежал кусочек сырого теста с отпечатком большого пальца. Он скатал его в короткую палочку и отложил. Елена посмотрела на палочку, улыбнулась уголком рта и прилепила её к краю второго пирога.

— У этой женщины кто-то пропал? — спросила она.

Степан ответил не сразу.

— Нет. Она возвращается.

— Это хорошо.

Он хотел оставить её с этим простым «хорошо», уйти после ужина, собрать рюкзак и думать об остальном уже по ту сторону. Сказать правду сейчас значило впустить на кухню то, чему здесь не было места. Однако Елена стояла напротив, и мука у неё под глазом всё ещё не была вытерта.

— Там её ждёт казнь, — сказал он.

Она медленно опустилась на второй стул.

— Ты это знаешь?

— Она сама сказала.

— А почему она идёт?

— Пока не сказала.

Елена смотрела на него долго. Потом протянула руку к его рукаву и сняла светлую нитку.

— Ты думаешь, она по дороге передумает?

Степан разжал пальцы, которые успел сцепить на столе.

— Не знаю.

— Тогда не обещай ей этого вместо дороги.

— Чего?

— Что ты её передумаешь.

Елена встала и убрала ложку в раковину. Степан не мог решить, кого ведёт: человека к собственной смерти или человека от этой мысли. И до сих пор надеялся разобраться с этим, не спрашивая саму Асю.

— Я только до первого города согласился, — сказал он.

— Она тоже так поняла?

— Да.

Елена кивнула и достала третью тарелку. Степан удивлённо посмотрел на неё.

— Оставишь утром в мастерской. Ты опять забудешь поесть перед выходом.

Она отрезала ему кусок сыра, хотя пирог ещё не испёкся. Он взял сыр и на этот раз не стал говорить, что не голоден.

***

Утром Ася принесла деньги в конверте. Сумку Степан зашил; новая накладка на дне была чуть темнее старой кожи, и он объяснил, что через месяц это станет незаметно. Ася сказала, что ей всё равно, но провела по шву пальцем.

— Вы сами шьёте? — спросил он.

— Иногда. Чужие сумки чиню, книги переплетаю. Сейчас чаще папки.

— Тогда понимаете, почему нитку надо было взять мягче.

— Понимаю. Я другой не нашла.

Он отдал ей сумку, вынул деньги из конверта и отсчитал часть. Остальное положил перед ней.

— Это за первый участок, — сказал он. — Остальное пока оставьте себе.

— Я принесла половину за всё.

— За всё мы ещё не договорились.

Она уже собиралась возразить, но он достал лист бумаги и написал сумму. Под ней — своё имя и дату.

— Это вам.

Ася забрала оставшиеся деньги, прочла расписку и положила её в кошелёк отдельно от глины.

— Вы везде расписки даёте?

— Где можно написать так, чтобы потом прочли.

Она впервые рассмеялась. Смех оказался низким и совсем коротким; по нему невозможно было понять, что смешного она вспомнила.

Степан разложил на столе то, что приготовил для неё: широкий светлый платок, тонкие перчатки и пояс с двумя карманами. Обувь она принесла свою, мягкую, уже разношенную. Он проверил подошвы, попросил пройти по двору и посмотрел, как она ставит ногу. Не хромала, не берегла колено. Шла быстро, словно боялась, что проверку сейчас отменят и предложат другую.

— Тяжёлого много?

— Только еда и вещи.

— Покажите.

Она выложила всё без спора: свёрток с одеждой, небольшой моток ниток, иглы в жестяной коробочке, складной нож, две бутылки воды, завёрнутые в бумагу продукты и книгу с ободранным корешком.