Голодный престол

Таисия вышла навстречу. Костыль мужа был у неё в руке; по лицу Надежда не могла понять, сердится она или боится. Второй полицейский попросил её подождать в прихожей и ушёл с Козловым. Дверь столовой прикрылась.

Яков стоял возле лестницы. На тумбе лежал найденный тапочек Надежды, другой был аккуратно поставлен под ним. Большая обувь исчезла. В тесной прихожей сразу стало душно. Надежда сняла куртку, повесила на прежний крючок и снова закинула рюкзак на плечо, стараясь не смотреть на пустое место у стены.

— Зачем вы его сюда привезли? — спросила она Таисию.

— Он хотел приехать.

— Он даже смотреть на неё не может.

Таисия стиснула рукоятку костыля.

— Вы видели десять минут нашей жизни.

— А вы видели больше. Расскажите им.

Она кивнула на дверь столовой. Таисия посмотрела туда, но не двинулась.

— Тая, — тихо сказал Яков.

— Не надо, — ответила она ему. — Я сама.

Валерия вернулась с тонкой папкой. Протянула её вышедшему из столовой Козлову. Тот просмотрел несколько листов, задавая вопросы. Надежда услышала, что Неверов умер в пятницу, тело привезли из морга вчера. Валерия отвечала на всё тем же голосом, каким днём спрашивала, удобно ли Давиду сидеть.

— А почему гроб переделывали? — спросила Надежда.

Управляющая повернулась к ней.

— Я вам уже объяснила.

— Вы сказали, что ошиблись с размером.

Козлов закрыл папку.

— Где тело?

Валерия открыла дверь в зал. Надежда осталась на пороге. Гроб накрыли белой тканью целиком; кресло стояло у той же стены, но миски на столе больше не было. Лев держал портрет, прижимая его к животу. Илья сидел у окна и поднялся, когда вошли полицейские.

Бахтина отогнула ткань со стороны изголовья. Надежда видела между чужими плечами мёртвый лоб и часть носа. Козлов постоял у гроба, спросил ещё что-то. Ответ управляющей она не расслышала.

— Они из столовой вошли, — сказала Надежда. — Все трое.

Второй полицейский вернулся к ней.

— Покажете дверь, о которой говорили?

Она пошла впереди. На кухне пахло вымытым полом. Хлеб убрали, на подоконнике лежал только закрытый пакет с пирогом. Металлическая дверь была распахнута. Внутри горела голая лампа, освещая стеллажи и низкий наклонный потолок. Надежда остановилась, не входя.

Здесь действительно хранили еду. На полках стояли банки, пакеты с крупой, картонные коробки. На нижней лежали длинные свёртки в серой ткани. В дальнем углу виднелась ещё одна дверь, деревянная, с потемневшей у пола кромкой.

— Дальше что? — спросил полицейский.

Лев, пришедший следом, ответил:

— Выход в пристройку. Во двор.

— Откройте.

Лев прошёл между стеллажами. Дверь открылась наружу; Надежда увидела темноту и услышала, как ветер шевельнул сухие листья. Полицейский посветил фонарём, переступил порог. Его шаги удалились, потом вернулись. Он осмотрел угол за дверью, попросил Льва снять один из длинных свёртков. Внутри оказалась садовая сетка с колышками. Надежда смотрела, как Лев разворачивает её, и чувствовала, что ей становится стыдно — не за вызов, а за то, как сильно она хочет найти там что-нибудь страшное.

— Морозильник тоже посмотрите, — сказала она.

Полицейский взглянул на неё, потом на Льва. Тот откинул крышку. Надежда увидела белые пакеты и пластиковые ёмкости; верхнюю Лев вынул и открыл. Внутри лежала рыба с мутными глазами. От холода пошёл слабый пар.

Полицейский осмотрел ещё два пакета. Надежда больше не пыталась заглянуть через его плечо. Она знала, что они успели убрать всё, что хотели, и не могла знать, что именно убрали. Яков предупредил их. Эта мысль держалась крепче, чем вид раскрытой пустой кладовой.

Когда они вернулись в столовую, Давид сидел за столом. Костыль снова стоял возле него. Таисия была рядом, но не касалась мужа. На столе лежал лист бумаги; Давид медленно подписывал его правой рукой.

Козлов подошёл к Надежде и предложил выйти в прихожую.

— Мужчина пояснил, что травму получил раньше, по другому адресу, — сказал он. — Здесь на него никто не нападал. Медицинская помощь сейчас ему не нужна.

— Он сказал, как получил?

— С вами он сам может поговорить. Брат ваш тоже подтверждает, что находится здесь добровольно.

Надежда посмотрела на Якова. Он снял её куртку с крючка и теперь держал перед собой, ожидая, когда разговор закончится.

— Я это знаю. Но трое были. Я их видела.

— По вашему сообщению проверка будет. Контакт у нас есть. Если вспомните что-то ещё, фотографии найдёте — сообщите. Кого вы видели, будем устанавливать.

— Вы их не нашли.

— Пока никого похожего мы не обнаружили.

Он говорил без раздражения. От этого было труднее спорить: раздражение дало бы Надежде право сердиться, а сейчас перед ней стоял человек, который вошёл в дом, задал вопросы и не увидел того, что видела она.

Полицейский спросил, есть ли у неё где переночевать. Надежда сказала, что за ней едет знакомый и что она возьмёт гостиницу. Козлов предложил довезти до города. Она согласилась прежде, чем брат успел что-нибудь сказать.

***

У машины Яков отдал ей куртку. Надежда поставила рюкзак на землю, чтобы попасть в рукава. На этот раз он не помогал.

— Я утром приеду, — сказал он.

— Сюда?

— К тебе. Скажешь куда.

Она застегнулась и подняла рюкзак.

— Ты их вывел?

— Нет.

— Но сказал, что едет полиция.

Яков отвёл взгляд.

— Я не собирался ничего скрывать от тебя.

— От меня ты уже не скроешь. Я там была.

Он потянулся к лямке её рюкзака — поправить или задержать, она не поняла. Надежда шагнула к открытой задней двери машины. Брат убрал руку.

— Завтра в десять, — сказала она. — Без Валерии. Я пришлю адрес.

— Хорошо.

Надежда села. Козлов закрыл за ней дверь, и наружные голоса стали глухими. Через стекло она видела, как брат стоит у ворот. Из дома вышел Илья, остановился за его спиной. Яков не обернулся.

Машина тронулась. На повороте Надежда прижала рюкзак к коленям, удерживая его от падения. В наружном кармане что-то царапнуло пальцы сквозь ткань. Она потянула молнию и нащупала угол сложенного листа.

На нём было написано от руки: «Не ешьте то, что дадут ему. Даже если скажут, что так вы поможете. Т.»

Ниже стоял номер телефона.

Надежда прочитала записку ещё раз. Потом подняла глаза на затылок полицейского впереди.

— Мне сейчас передали вот это, — сказала она. — Посмотрите, пожалуйста.

Глава 6. Место у стены

Яков стоял у ворот, пока свет задних фонарей не исчез за поворотом. Потом Илья положил ему руку на плечо.

— Весело у вас в семье.

Яков сбросил его руку.

— Не начинай.

— Это я начал? Моя сестра сюда наряд привезла?

— Она ничего не знала.

— Вот это и интересно. Ты её зачем позвал?

Яков повернулся к нему. В свете дворовой лампы серебряное кольцо на руке Ильи казалось белым. Раньше он любил смотреть на такие вещи: тяжёлые часы, хорошие ботинки, кольцо, которое человек носит без особого случая. Теперь хотелось, чтобы Илья убрал руки в карманы.

— Не твоё дело.

— Уже моё. Мне тоже вопросы задавали. У меня завтра люди, сделки. Я не хочу объяснять, почему бываю в доме, где твоя сестра увидела чудовище.

Он произнёс последнее слово с усмешкой. Яков заметил, что Илья всё время поглядывает на неосвещённый край двора. Сам он тоже туда смотрел. Пока Савелий Павлович был жив, они могли сколько угодно насмехаться над чужим страхом; сейчас оба стояли ближе к лампе, чем требовалось для разговора.

— Ты сам их видел, — сказал Яков.

— Поэтому и приехал. А она зачем?

Яков прошёл мимо него к крыльцу. Илья не стал задерживать, только сказал вслед:

— Завтра привезёшь ещё кого-нибудь, предупреждай заранее.

В прихожей было пусто. Надины тапочки стояли под тумбой, носками к стене. Яков поднял их, хотел отнести наверх, но услышал голоса из столовой и поставил обратно. Он всё ещё не снял куртку. Тёплая подкладка липла к спине, а ладони оставались ледяными.

За столом сидели Таисия и Давид. Он держал стакан, не поднимая его; вода давно перестала дрожать, но пальцы всё ещё были напряжены. Валерия стояла возле окна с телефоном у уха. Увидев Якова, она жестом велела ему подождать.

Он снял куртку и повесил на спинку свободного стула. На столе перед Таисией лежала её плоская сумка. Молния была раскрыта, внутри виднелся край металлической коробки.

— Вы уезжаете? — спросил он.

— Да, — ответил Давид.

Таисия ничего не сказала. Она смотрела на Бахтину, которая закончила разговор и убрала телефон.

— Сейчас пройдёмте, — сказала Валерия ей. — Всё готово.

— Мы уезжаем, — повторил Давид.

На этот раз жена повернулась к нему.

— Пять минут.

— Тая, я не буду здесь ждать.

— Ты в машине посидишь. Там тепло.

Давид поставил стакан так осторожно, будто боялся, что от стука что-нибудь начнётся. Потом взял костыль.

— Помоги мне дойти, Яков.

Таисия уже поднялась, но остановилась. Яков подставил плечо. Давид опирался на него сильно, почти всем весом; под рубашкой чувствовались острые лопатки. Они медленно прошли прихожую. На ступенях Давид стиснул зубы, переждал, прежде чем переставить костыль.

— Не торопись, — сказал Яков.

— Я тороплюсь уйти. Нога не торопится.

У машины он отдышался. Таисия вышла следом и открыла пассажирскую дверь. Пока Яков помогал ему сесть, она держала дверь обеими руками. В салоне пахло лекарственной мазью и кожей сидений; на коврике лежало смятое бумажное полотенце. Яков расправил его ногой, чтобы Давид не поставил на мокрое костыль.

— Спасибо, — сказал тот.

Таисия наклонилась к мужу.

— Я вернусь и заведу. Не больше пяти минут.

Он поймал её за запястье здоровой рукой.

— Не делай сегодня.

Она посмотрела на его пальцы, потом на лицо.

— Я знаю, что делаю.

— Я тоже так говорил.

Таисия высвободила руку. Не резко, но по одному пальцу, и Яков отвернулся: это движение было неприятнее ссоры. Она пошла в дом. Давид смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась.

— Она из-за меня, — произнёс он.

Яков не нашёл ответа.

— Если скажешь, что мне повезло с женой, я тебя ударю этим, — добавил Давид, кивнув на костыль.

Яков невольно улыбнулся.

— Не скажу.

— С сестрой тебе тоже повезло. Но я понимаю, почему тебя это злит.

Он попросил закрыть дверь. Яков захлопнул её и остался рядом ещё на секунду. Через стекло Давид казался совсем маленьким: плечи подняты, больная нога вытянута, ладонь на ремне безопасности. Человек, который восемь месяцев назад приехал сюда торговаться о цене старой пристройки, теперь ждал разрешения собственной жены уехать.

Яков помнил его прежним. Громким, очень уверенным, привыкшим начинать разговор со слов «ну что, хозяева». Тогда Савелий Павлович ещё ходил сам. Он слушал Давида, улыбался, позволял ему перебивать. Когда разговор кончился, попросил Якова закрыть дверь в сад.

Яков закрыл.

Потом были крики снаружи. Он не сразу понял, чей голос слышит. Неверов велел ему не мешать, и Яков остался в прихожей, держась за ручку. Он до сих пор помнил, какая она была холодная. Это воспоминание никогда не начиналось с крови. Оно начиналось с собственной руки, которая могла повернуть ручку и не повернула.

Он вернулся в дом.

***

Валерия ждала в зале. Покрывало с гроба сняли, шторы оставались закрытыми. Лев принёс ведро и тряпку, но управляющая отправила его на кухню: здесь пока не нужно. Таисия ушла с Зоей через столовую, забрав металлическую коробку. Её сумка осталась на стуле.

— Ваша сестра уехала? — спросила Бахтина.

— Вы видели.

— Я спрашиваю, вернётся ли.

Яков подошёл к гробу. Ночью, когда они вместе с Зоей пытались поправить одежду мёртвого, ему казалось, что к утру всё закончится. Нужно только сделать необходимое: позвонить, договориться, достать ткань. Он привык жить рядом с больным человеком, для которого всегда требовалось что-нибудь достать. Днём выяснилось, что обычных размеров больше не хватает.

— Завтра я с ней встречусь, — сказал он.

— Здесь?

— В городе.

Бахтина опустила взгляд на его руки. Он заметил, что мнёт край гробовой обивки, и отпустил.

— Вам нужно решить, что вы ей скажете.

— Сам решу.

— Разумеется. Но у решения должны быть последствия, которые вы готовы принять. Сегодня вам было важно, чтобы она увидела. Она увидела. Теперь к нам будут возвращаться с вопросами. Документы проверят. С Давидом ещё поговорят. Вы этого хотели?

— Я хотел увидеть сестру.

Валерия промолчала. Яков посмотрел на неё и почувствовал, как в груди поднимается знакомая злость. Она не спорила с удобной ему половиной ответа. Просто стояла, давая ему услышать, чего в ней не хватало.

— Вы сказали, что можно пригласить, — произнёс он.

— Можно было. Я не обещала, что ей понравится.

— Она испугалась.

— А вы в первый раз не испугались?

Он не ответил. В первый раз его вырвало. Не при Савелии Павловиче — после, за сараем. Он стоял на коленях в мокрой траве и думал, что сейчас уедет, заберёт только куртку и зарядку. Старик вышел следом, опираясь на палку, положил ладонь ему на затылок. Яков тогда заплакал от этого прикосновения. Ему давно никто не разрешал просто испугаться. Неверов сказал, что торопиться не надо, что утром можно решить всё по-другому. Утром на столе лежали деньги за работу, которую прежний хозяин бригады оставил неоплаченной. Старик не был обязан платить чужой долг. Он и не требовал за него ничего в тот день.

Яков остался ещё на неделю.

Валерия наклонилась над гробом, поправила булавку на разрезанной штанине. Яков увидел, как её рука задержалась возле мёртвой щиколотки. Она быстро убрала пальцы.

— Он опять стал больше? — спросил он.

— Сегодня хватит измерений.

— Я не об измерениях.

Она выпрямилась.

— Да. Немного. Вчера из морга привезли человека, которого ещё можно было одеть. Вы сами видели.

Он видел. И то, как Зоя отрезала подкладку, и то, как пальцы покойного медленно разошлись поверх живота, хотя никто их не трогал. Сам Неверов не шевелился. С ним происходило то же, что с тестом, оставленным под тканью: места в гробу становилось меньше, тела — больше. Яков не смог бы сказать этого вслух. Сравнение было отвратительно домашним.

— Пока они при нём, он держит их на себе, — сказала Валерия. — А вы всё ещё ждёте, что будет подходящий день.

— Илья не ждёт. Отдайте ему.

Она посмотрела на Якова с таким вниманием, что ему стало неприятно.

— Я ничего не могу отдать. Вы это знаете.

— Вы можете перестать мешать.

— Он трижды пробовал приблизиться к Долгому. Последний раз вы принесли ему полотенце, помните?

Яков помнил. Илья прижимал полотенце к укушенной ладони, а Долгий лежал под лестницей и счищал с зубов золотую застёжку, сорванную с чужого рукава. Никто не умер. Неверов смеялся, пока не закашлялся. Яков тогда тоже усмехнулся — от облегчения, что пострадал не он.

— У меня может быть то же самое, — сказал он.

— Может.

Бахтина взяла со стола пустую миску. На дне остался жирный след.

— Вы подумаете. Только не обещайте сестре того, что собираетесь нарушить ради удобного разговора.

Она пошла к двери. Яков остановил её:

— Где они?

— В старом леднике. Сосед увёл их за едой. Зоя показала ему, что нужно унести.

— А Лев?

— Лев был здесь. Ему хватило полиции.

— Они там останутся?

— Как только всё съедят, придут. Вы же не думаете, что я умею им приказывать.

Бахтина вышла. Яков остался возле гроба, глядя на босые ступни под белой тканью. Вчера он сам решил поставить обувь у входа — чтобы, когда привезут тело, не искать. Сегодня утром она уже не подходила. Надя увидела её и ничего не сказала. Он успел порадоваться её молчанию.

Телефон в кармане коротко дрогнул. Сестра прислала адрес гостиницы и написала: «В десять в холле». Он ответил: «Буду».

На экране осталось её имя. Яков открыл старую переписку и прочитал последнее сообщение, которое она отправила перед тем, как он перестал отвечать. Там не было ни угроз, ни упрёков. «Я не могу всё время держать телефон возле себя. Напиши хотя бы, что дошёл».

Он дошёл. До чужой комнаты, до работы, до этого дома. У него всегда находилась причина не писать именно в этот день.

Яков погасил экран.

***

Таисия вышла из столовой с забинтованным предплечьем. Рукав был подвёрнут выше локтя; она пыталась натянуть его поверх повязки, но ткань цеплялась. Яков подошёл помочь.

— Не надо.

Он остановился.

— Давид ждёт.

— Я знаю.

Её лицо было серым, но голос не дрожал. Она забрала сумку, сунула туда коробку. На закрытой крышке темнело маленькое пятно.

— Ты ведь ещё не сделала, — сказал Яков.

Таисия посмотрела на него.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы она помнила, откуда получает. Пока я не решусь.

Ему захотелось сказать, что это не поможет. Что Низкая помнит не благодарность, а путь к еде. Но он не мог знать этого наверняка. Он слишком многое здесь принимал за знание только потому, что долго стоял рядом с теми, кто говорил уверенно.

— Тебе обработали?

— Я не дура, Яков.

— Я не это спросил.

Она перестала тянуть рукав и вдруг села на стул. Сумка стукнулась о ножку стола. Несколько секунд Таисия смотрела прямо перед собой, потом подняла голову.

— Как твоя сестра?

— Напугана. Сердится.

— Пусть сердится.

— Она из-за меня приехала.

— Знаю.

Таисия встала, взяла сумку здоровой рукой. У самой двери остановилась.

— Если утром уедешь с ней, я тебе позавидую.

Он не ответил. Из двора донёсся короткий сигнал. Давид ждал уже намного дольше пяти минут.

Яков проводил её до прихожей. Через стекло в двери видел, как она садится за руль, как муж поворачивается к ней. Повязку Таисия спрятала под сползшим рукавом, но Давид всё равно потянулся к её руке. Она отодвинулась. Машина сдала назад, развернулась в свете фар и выехала в открытые Ильёй ворота.

Илья тоже собрался уходить. Остановился возле Якова, сказал:

— Утром поговорим. Я приеду к девяти.

— Меня не будет.

— Тогда к обеду.

Он произнёс это так, словно переносил обычную встречу с человеком, у которого пока нет права отказаться. Яков посмотрел на его широкую спину, на пальто, которое Илья набросил, не попадая в рукава. Вспомнил, как сестра стояла на дороге и спрашивала, может ли он уехать. Ей тоже нужен был ответ, удобный для следующего действия.

Он понимал, что несправедлив к ней. От этого злость не проходила.

Когда за Ильёй закрылись ворота, Яков вернулся в зал и впервые за день сел в кресло у стены.

Подушка глубоко продавилась, подлокотники оказались слишком далеко друг от друга. При жизни Неверова в это кресло нельзя было садиться даже во время уборки. Зоя протирала деревянные части стоя, согнувшись; Яков однажды встал коленом на сиденье, чтобы поправить карниз, и старик велел ему слезть.

Он сказал это негромко. Яков слез сразу.

Теперь никто не велел вставать. За дверью кухни гремела посуда. Из водосточной трубы падала на жестяной козырёк вода. Яков положил ладони на широкие подлокотники и посмотрел на гроб. Мёртвый лежал выше него; складки на шее были освещены лампой, лицо уходило в тень.

Снаружи послышались шаги.

Через минуту в дверях появился Сосед. На коричневом пиджаке блестели капли, шарф съехал на одно плечо. Он держал в руках эмалированный таз. За ним протиснулся Долгий; низко нагнув голову, добрался до гроба и сел на пол у ног покойного. Его колени поднялись почти до края крышки, прислонённой к стене.

Сосед поставил таз перед ним. Внутри лежали обломки кости. Один кусок был обмотан остатком влажной ткани; Яков узнал мелкую синюю клетку, из которой Зоя шила хозяйственные салфетки.

— Ты остался, — сказал Сосед.

— Это мой дом.

Существо посмотрело на кресло, потом на Якова.

— Пока.

Долгий взял кость обеими руками. Снаружи она выглядела сухой и почти чистой. Яков видел такое раньше и всё равно надеялся, что в этот раз он просто обгложет конец, как собака. Долгий упёр большой палец в тёмную трещину. Кость хрустнула. Звук оказался гораздо тише, чем Яков ждал; внутри открылось что-то жёлтое, влажное. Долгий выскреб это ногтем и поднёс ко рту.

— Откуда? — спросил Яков.

Сосед опустился на корточки возле таза. Полы пиджака разошлись, открывая лоснящиеся колени брюк.

— Ты спрашиваешь место или имя?

Яков не ответил. Он знал, что кость человеческая. Савелий Павлович сказал ему об этом в первый месяц, не позволяя долго прятаться за удобным предположением о скоте. Яков тогда пошёл к Валерии. Она объяснила, что люди умирают каждый день, а мёртвому уже всё равно. Больше он её не спрашивал. Ему было важно не узнать чужое имя: имя потребовало бы хотя бы запомнить человека.

Долгий поднял на него маленькие глаза. На кончике ногтя осталась светлая капля. Существо вытянуло руку.

Яков отодвинулся в кресле.

— Нет.

Рука не опустилась. Ноготь остановился в полуметре от его колена. Долгий ждал.

— Я сказал — нет.

Он произнёс это громче, чем хотел. Из кухни выглянула Зоя. Сосед поднял ладонь, и женщина ушла, не входя. Долгий повернул к Якову голову, потом медленно слизнул каплю сам.

— Он не слушается меня, — сказал Яков.

— Ты ему ничего не давал.

— Валерия говорит: он может не принять.

— Может.

Сосед вытянул из таза маленький серый свёрток. Пальцы развернули ткань. Яков не хотел смотреть, но увидел ровный край человеческого уха, синеватую кожу, прилипшую к марле.

— А если примет?

Сосед поднял глаза. На мгновение его лицо стало почти приветливым.

— Тогда попробуй приказать то, чего сам стыдишься.

Он положил кусок в рот. Нижняя челюсть опустилась глубже, чем могла опуститься у человека; щёки вытянулись, но губы не разорвались. Потом рот закрылся, и перед Яковом снова сидел невысокий пожилой гость, который спокойно доедал после долгой дороги.

Яков не встал из кресла. Он смотрел на таз, на собственные руки и на Долгого возле гроба. Существо держало расколотую кость у груди, как голодный человек держит хлеб, боясь, что отнимут.

Утром он собирался поехать к Наде. До десяти было ещё много времени.

Глава 7. На двоих

Козлов попросил напарника остановить машину возле фонаря. Взял лист за край, прочитал. Надежда сказала, что нашла записку в наружном кармане рюкзака, а сам рюкзак до приезда Якова оставался в гостевой комнате.

— Кто такая Т.?

— Думаю, Таисия. Но я не знаю.

— Что вам предлагали есть?

— Мне — ничего. Я уехала.

Она рассказала про миску у гроба. Полицейский уточнил, видела ли она, чтобы кто-нибудь ел из неё. Надежда покачала головой. Он переписал номер, позвонил. Долго слушал гудки, потом убрал телефон.

— Не отвечает. Эту записку приложим к вашему объяснению. Себе сфотографируйте.

Надежда сделала снимок. Козлов попросил ещё раз подробно рассказать, как она получила рюкзак и кто мог к нему подходить. На этот раз она начала путаться во времени. Он возвращал её к простым вещам: где стояла сумка, кто принёс, когда открыла карман. Надежда поправила его — не сумка, рюкзак — и сразу почувствовала, какой незначительной стала эта точность.