Голодный престол

Но полицейский исправил слово.

Позже, уже выйдя из машины возле освещённой улицы, она вспомнила именно это. Он исправил «сумку» на «рюкзак», хотя мог оставить, и никто бы не заметил. Надежда постояла под фонарём, удерживая телефон обеими руками, пока не нашла гостиницу с круглосуточной стойкой. Номер на двоих оказался свободен. Она спросила цену, потом зачем-то уточнила, можно ли приехать сейчас.

— Конечно, — ответила женщина. — Мы работаем.

До гостиницы Надежда взяла такси. Водитель слушал разговорную передачу и убавил звук, когда она села. Это простое движение едва не заставило её снова заплакать. Она не плакала весь день, даже когда увидела троих, а теперь боялась, что не сможет назвать адрес.

В гостинице пахло влажной уборкой и разогретой выпечкой. Женщина за стойкой попросила паспорт. Надежда долго искала его в рюкзаке, хотя знала, в каком отделении он лежит. Мамин шарф выпал на пол; пришлось нагнуться, и колено, которым она ударилась о гроб, отозвалось резкой болью.

— Вам помочь?

— Нет, спасибо.

Она подняла шарф, распрямилась и положила паспорт на стойку.

Женщина выдала карту от номера, объяснила, где завтрак. Надежда уточнила, что второй человек приедет позже. Ей сказали, что он тоже должен будет подойти с документом. Всё было устроено понятно. Можно было назвать имя, заплатить, получить комнату; никто не спрашивал, что она кому обещала.

Она отправила адрес Руслану и Якову. Руслану дописала, что добралась, замёрзла и промочила ноги. Брату добавила: «В десять в холле». Ответ пришёл, когда она уже поднялась на второй этаж. Одно слово: «Буду».

В номере стояли две узкие кровати, между ними — тумбочка с телефоном. Надежда включила все лампы, сняла куртку и ботинки. Носки промокли у пальцев. Она села на край кровати, стянула их, осторожно подняла штанину. На колене проступала тёмная полоса; кожа осталась целой.

Надежда потрогала ушиб и только тогда вспомнила гроб рядом со стулом, мёртвые руки, брата, который знал, кто сейчас войдёт. До этого воспоминания приходили отдельными картинками. Теперь между ними снова возникла связь, и стало гораздо хуже.

Она набрала номер из записки.

Таисия ответила после нескольких гудков. В трубке слышался шум дороги.

— Кто это?

— Надежда. Сестра Якова.

— Вы уехали?

— Да. Это вы написали?

— Я.

Надежда закрыла глаза. У подтверждения оказался физический вес: плечи опустились, ладонь перестала так сильно сжимать телефон.

— Я отдала записку полицейскому. Он вам звонил.

Таисия выругалась вполголоса.

— Зачем?

— Потому что вы мне написали не есть то, что дадут моему брату. Я должна была промолчать?

На другом конце стало тихо. Шум двигателя продолжался; Надежда поняла, что Таисия убрала телефон от лица. Когда она заговорила снова, голос звучал глуше.

— Я сама ему перезвоню.

— Сначала скажите мне.

— Чего вы хотите узнать?

Надежда посмотрела на собственное колено.

— Что собираются делать с Яшей.

— Ничего, чего он сам не захочет.

— Вы все одно и то же говорите.

— Потому что он хочет. Вы спросите его прямо, кем он собирается стать. Не что с ним сделали, а чего он ждёт.

— Я вас спрашиваю.

Послышался голос Давида. Надежда не разобрала слов, только интонацию: усталую и недовольную. Таисия ответила ему, что сейчас закончит.

— Он хочет, чтобы Долгий слушался его. Тот высокий, которого вы видели. Савелия слушался. Теперь может выбрать другого.

— И для этого нужно поесть?

— Вместе с ним.

— Чего?

Таисия помолчала.

— Лучше пусть он сам вам скажет.

Надежда почувствовала, как поднимается злость. В ней было даже облегчение: на Таисию можно было сердиться без страха снова потерять брата.

— Вы уже написали. Я уже прочитала. Не надо теперь оставлять меня с половиной фразы.

— Это человеческое, — сказала Таисия.

Надежда не сразу поняла, к какому слову относится ответ.

— Что?

— То, что они едят. Я не знаю, что приготовили Якову. Но мясо из магазина не поможет. Я пробовала.

В ванной медленно капала вода. Надежда слышала каждую каплю и не могла заставить себя подняться, закрыть кран плотнее.

— Человеческое, — повторила она.

— Да.

— Кто их кормит?

— Спросите Валерию. Или вашего брата. Он живёт там дольше меня.

— А вы?

Таисия не ответила. Потом сказала:

— Записку я положила сама. Когда Яков сказал, что принесёт вам вещи, пошла наверх раньше него. Мне показалось, так вы хотя бы узнаете до того, как вас уговорят. Больше я сегодня ничего не могу.

— Скажите это полиции.

— Я им перезвоню.

— Именно это. Про еду.

На другом конце послышался шорох. Таисия тихо сказала, уже не Надежде: «Да, я слышу». Потом связь оборвалась.

Надежда положила телефон на покрывало. Некоторое время сидела, держа руки перед собой, словно всё ещё что-то держала. Потом взяла аппарат и записала только что услышанное — короткими фразами, не пытаясь сделать из них связный рассказ. Имя существа. Общая еда. Слова Таисии. Она боялась, что через час начнёт смягчать их, чтобы они помещались в обычный день.

Надежда позвонила по номеру, с которого ей перезванивали после обращения, и передала новое. Ей пришлось повторить, что сама она еды не пробовала и происхождения её не видела; что это слова женщины, чей номер она уже сообщила. На этот раз Надежда не чувствовала себя глупой. Она хотела, чтобы сказанное осталось где-нибудь ещё, кроме её телефона.

***

Руслан приехал с двумя бумажными пакетами. В одном были вода и бутерброды, в другом — носки, купленные на заправке. Он показал их с виноватой улыбкой.

— Ты сказала, промокла. Других не было.

Носки оказались тёмно-синими, с крупной надписью на подошвах. Надежда взяла пакет и вдруг обняла его так сильно, что он едва не уронил еду.

Руслан поставил всё на пол. Некоторое время они стояли у двери, не раздеваясь. От его куртки пахло холодным воздухом и знакомым табаком, который он сам не курил, но терпел в рабочей машине напарника. Надежда прижалась щекой к жёсткому воротнику.

— Я не знаю, что делать, — сказала она.

— Сейчас поешь.

Она отстранилась.

— Не могу.

Руслан посмотрел на неё, потом на пакет.

— Хорошо. Позже.

Он не стал спрашивать почему. Снял куртку, повесил на плечики в открытом шкафу, поставил воду на стол. Надежда сидела на своей кровати и следила за ним. Ей хотелось, чтобы он делал как можно больше обычных вещей, а ей не приходилось объяснять каждую.

Руслан заметил это.

— Я документы показал. Тебе вниз не надо.

Она кивнула.

— Саша как?

— Нормально. Мать его забрала. Велосипед доделали.

— Ты ему сказал, куда едешь?

— Что у тебя неприятности. Подробностей я и сам не знаю.

Надежда рассказала. Он сидел на второй кровати, положив локти на колени, иногда переспрашивал. Когда она дошла до разговора с Таисией, поднял голову.

— Она это тебе сама сказала?

— Да.

— Запись есть?

— Нет. Я потом записала словами. Не догадалась.

— Ты не обязана была обо всём догадаться.

Она показала ему заметку и фотографию листка. Руслан прочитал дважды. Надежда ждала, что он найдёт что-нибудь, чего она не заметила: шутку, очевидную ложь, слово, которое всё изменит. Он вернул телефон.

— Ты это передала?

— Да.

— Хорошо.

— Ты мне веришь?

Он посмотрел ей в лицо.

— Я верю, что ты это видела. И что тебе страшно. Я не знаю, что там было.

Она отвернулась. Руслан не стал ловить её взгляд.

— Если бы я сейчас сказал, что всё понял, тебе было бы легче?

— На минуту.

Он тихо усмехнулся и положил ладонь ей на плечо. Надежда подвинулась, освобождая место. Он сел рядом.

Некоторое время они молчали. За стеной включили телевизор; сквозь перегородку доносился бодрый женский голос. В коридоре прошли люди, остановились у соседней двери, спорили, у кого карта. Руслан достал из пакета воду, открутил крышку и передал Надежде. Она выпила несколько глотков.

— Он в десять приедет, — сказала она.

— Я видел. Ты мне написала.

— Я хочу сначала сама.

— Хорошо. Я буду в номере.

Он согласился так легко, что ей пришлось поискать другую причину для тревоги.

— Ты завтра можешь остаться?

— До обеда точно. Потом нужно договориться по работе. Я утром позвоню.

— Прости.

— Не надо за это. Скажешь, если решишь вернуться домой. Я буду рад.

Надежда опустила бутылку на пол. Руслан поднял её и поставил на тумбочку, чтобы не задеть ногой.

— Я думала, если найду его, всё станет проще, — сказала она. — Он объяснит, где был. Я поругаюсь. Потом… Не знаю. Мы с тобой как раз хотели шкаф разобрать.

Руслан молчал.

— Я ведь даже не спросила, счастлив ли он. Сразу: почему не звонил, почему не приехал. А он мне кофе купил. Помнил, что без сахара.

— Надь, ты четыре года его искала. Ты имела право спросить.

— Да. Но я только это и спрашивала.

Она закрыла лицо ладонями, потом убрала руки. Ей не хотелось плакать перед завтрашней встречей: лицо распухнет, Яков увидит и снова начнёт защищаться раньше, чем она заговорит.

— Когда мама болела, я всё считала, — сказала Надежда. — Сколько на лекарства, сколько на сиделку. Сиделка не каждый день могла. Я думала: вот пришлю ещё, и станет легче. Ему всё равно приходилось вставать ночью. Я знала. Только знать и просыпаться — это разное.

— Ты приезжала.

— Приезжала. На выходные. Иногда среди недели. А потом уезжала и начинала объяснять ему по телефону, как лучше всё делать.

Руслан провёл большим пальцем по её плечу. Тогда его ещё не было рядом, её разговоров с братом он не слышал. Но он знал, как она объясняет.

— Ты хочешь завтра попросить у него прощения?

— Наверное.

— Тогда попроси. Только не обещай ради этого, что тебе подходит всё, что он делает сейчас.

Она посмотрела на него.

— Ты думаешь, я так сделаю?

— Я думаю, ты очень хочешь, чтобы он поехал с тобой.

Надежда отвернулась к окну. На стекле отражались две кровати и их плечи, прижатые друг к другу. Во дворе гостиницы стояли машины; под фонарём блестели крыши. Среди них можно было увидеть Русланову — он поставил её задом к стене, как всегда, чтобы утром не разворачиваться.

Он приехал за ней и оставил ей возможность не ехать.

Надежда потянулась к бумажному пакету.

— Дай всё-таки бутерброд.

***

Ночью она проснулась от скрежета. Несколько секунд не понимала, где находится, затем увидела свет из ванной и ноги Руслана под одеялом на соседней кровати. По коридору везли что-то на колёсах; одно колесо заедало, и человек тянул тележку рывками.

Надежда лежала, пока звук не стих. Потом взяла телефон. Было начало третьего.

От брата ничего не пришло. Его «Буду» оставалось последним сообщением. Она открыла поле ответа, написала «Ты спишь?» и стёрла. Если он ответит, она не сможет закончить разговор; если не ответит — остаток ночи пройдёт возле экрана.

Соседняя кровать скрипнула.

— Надь?

— Всё нормально. Спи.

Руслан приподнялся на локте. Она выключила экран, положила телефон на тумбочку.

— Просто шумно было.

Он протянул руку через узкий проход. Надежда взяла её, устроилась на боку. Пальцы у Руслана были тёплые и тяжёлые. Она вспомнила, как несколько часов назад держала руку брата у гроба: сначала он успокаивал её, потом она вцепилась сама.

Надежда отпустила Руслана, чтобы он мог лечь удобнее.

Утром она собиралась сказать Якову, что любит его. Впервые за весь день ей удалось придумать фразу, для которой не требовалось знать, что он ответит.

Глава 8. Клетчатая сумка

Без десяти десять Яков уже сидел в холле. Надежда увидела его с лестницы: он устроился на диване возле окна, прижал к коленям клетчатую сумку и рассматривал рекламную подставку на журнальном столике. На нём были джинсы и тёмно-зелёная толстовка. В костюме вчера он казался чужим взрослым человеком; теперь Надежда узнала брата прежде, чем разглядела лицо.

Он поднялся. Она подошла, обняла его. Яков придерживал сумку одной рукой, другой неловко обнял её за спину.

— Ты давно?

— Минут пять.

— Кофе будешь?

— Можно.

Внизу ещё подавали завтрак. Надежда спросила у женщины за стойкой, можно ли купить кофе человеку, который не живёт в гостинице. Та показала на дверь в небольшой зал. Яков хотел взять сумку с собой, но Надежда коснулась клетчатой ручки.

— Давай я посижу. Там сразу направо.

Он поставил сумку возле её ног. Она не стала смотреть внутрь. Молния расходилась посередине, было видно только край тёмной футболки и пластиковую коробочку с зубной щёткой.

Яков вернулся с двумя чашками. Одну поставил перед ней.

— Тебе тоже взял.

— Спасибо.

Они сели рядом, но оставили между собой место, куда мог бы сесть ещё один человек. Надежда обхватила чашку ладонями. Она уже пила кофе за завтраком и теперь жалела, что не может отказаться от этого второго, не превратив отказ во что-нибудь большее.

— Я вчера не всё правильно сказала, — начала она.

Брат посмотрел на неё. Надежда заставила себя не отводить глаз.

— Я рада, что ты живой. Я тебя люблю. И я действительно часто говорила тебе, что делать, когда тебе нужно было совсем другое.

Яков опустил чашку.

— Надь…

— Подожди. Я сейчас не для того, чтобы ты поехал со мной. Я и раньше должна была это сказать. Когда мама болела. После. Я привыкла, что если всё посчитать и распорядиться, то я помогла. А ты оставался с ней ночью, и никакой мой расчёт тебя не подменял.

Он смотрел на свои колени. Сестра услышала шум машины за окном, далёкий звон посуды из зала завтраков. Ей очень хотелось закончить за брата: сказать, что он тоже был неправ, что оба устали, что теперь можно всё исправить. Она молчала.

— Она по ночам спрашивала, когда ты приедешь, — сказал Яков.

Надежда кивнула.

— Я знаю.

— Нет. Ты знаешь, что спрашивала. А она могла каждые пять минут. Я отвечал: в пятницу. Потом: завтра. Потом уже не понимал, какой день. И начинал злиться. Не на тебя даже. На неё.

У него дрогнула щека.

— Утром ты звонила, говорила: почему голос такой? А я думал, если расскажу, ты меня потом к ней не пустишь. Скажешь, что нельзя с больным человеком так.

Надежда поставила чашку на столик.

— Я бы не сказала.

Он посмотрел на неё, и она поправилась:

— Не знаю. Может, сказала бы.

Яков потёр ладонью колено. В движении было облегчение, но он не улыбнулся.

— Я тоже тебя люблю, — произнёс он. — Просто я потом не знал, как начать снова. Когда уехал, сначала было хорошо, что никто ничего не спрашивает. Потом уже поздно.

— Не поздно.

— С каждым днём позже. Ты думаешь, я не открывал наш чат?

— Я не знаю, что ты делал.

Он кивнул. Это был, кажется, первый её ответ, который не пришлось оспаривать.

Из лифта вышла пожилая пара. Мужчина катил маленький чемодан, женщина держала в руках два яблока. Они остановились у стойки, стали выяснять, можно ли оставить вещи до вечера. Надежда ждала, пока их голоса отдалятся. Яков поднял свою чашку, сделал глоток, поморщился: кофе остыл.

— Ты вещи привёз, — сказала она.

— Немного. Остальное потом заберу.

Надежда боялась вдохнуть слишком резко.

— Ты решил уехать?

— На пару дней.

— В Петербург?

— Да. Если у вас есть место в машине.

Она едва не сказала, что место есть у неё дома. Успела остановиться.

— В машине есть. Где жить собираешься?

— Сниму что-нибудь. Деньги у меня есть.

— Хорошо.

Яков посмотрел на неё недоверчиво, словно ждал продолжения. Надежда взяла чашку и выпила, хотя больше не хотела. Ей нужно было занять рот, чтобы не начать предлагать.

— Руслан наверху, — сказала она. — Я сейчас напишу, что мы скоро.

— Подожди.

Он положил руку на сумку. Улыбка, которая уже появилась у Надежды, исчезла.

— Что?

— Мы уедем, а потом ты начнёшь задавать вопросы. Давай здесь.

***

Они вышли на улицу. Надежда взяла сумку, пока Яков застёгивал куртку; когда он протянул руку, вернула сразу. Утро было холодное, но сухое. На асфальте у водостока лежал грязный веер листьев, кто-то уже прошёл по нему и оставил следы. Яков обошёл листья, как обходил их в детстве, если можно было не пачкать обувь.

Они остановились возле короткой ограды соседнего дома. До гостиничного входа было несколько шагов; Надежда не хотела уходить далеко. В окне второго этажа появился Руслан, увидел их и поднял ладонь. Она ответила. Яков проследил за её взглядом.

— Это он?

— Да.

— Он из-за меня ночью приехал.

— Из-за меня.

Брат кивнул, приняв поправку.

Надежда прислонилась бедром к холодному каменному столбику.

— Таисия сказала, что ты хочешь взять себе Долгого.

Яков медленно повернулся к ней.

— Когда вы разговаривали?

— Вчера вечером.

— И что ещё она сказала?

— Чем его кормят.

Он посмотрел в сторону дороги. Надежда ждала. На этот раз она не собиралась спасать его от молчания.

— Это правда, — сказал Яков.

Она почувствовала, как сжались мышцы живота, хотя уже знала ответ.

— Откуда берут?

— Валерия занимается.

— А ты не спрашивал?

— Спрашивал. Мне сказали, что это умершие. Ничего с живыми для этого не делают.

— Ты поверил?

— Хотел поверить.

Ответ был настолько прямым, что Надежда на секунду растерялась. Яков поставил сумку на сухой край тротуара и спрятал руки в карманы.

— Когда первый раз увидел, я тоже думал, нужно кому-нибудь сказать. Потом сидишь утром на кухне, Зоя кашу варит, Лев ещё тогда не работал. Старик зовёт, просит помочь с лестницей. Всё обычное. А то, что ночью видел, будто не про этот дом. Только потом следующая ночь.

— И так два года.

— Да.

Она отвернулась. По тротуару шла женщина с коляской, наклонив голову к телефону. Надежда смотрела на неё, пока та не прошла мимо.

— Ты сам ел?

— Нет.

— Яша, мне нужно знать.

— Нет, Надя. Не ел. Вчера мог. Не стал.

Он сказал это с обидой, и Надежда едва не поблагодарила его. Благодарность уже поднималась к горлу: спасибо, что ещё не сделал самого страшного. Она проглотила её.

— Если поешь, что будет?

Яков высунул руку из кармана, потёр костяшкой бровь.

— Он должен взять еду из твоих рук. Ты тоже ешь, вместе с ним. Потом просишь его что-нибудь сделать. Если сделает, ты его чувствуешь.

— Что чувствуешь?

— Голод. Савелий Павлович говорил, сначала только его. Потом уже свой.

— И ты хотел этого?

Брат не ответил сразу. Он смотрел на собственную сумку, на разошедшуюся молнию.

— Я хотел другого, что вместе с этим.

— Чтобы он слушался?

Яков кивнул.

— Зачем?

Он поднял на неё глаза. В них было такое усталое раздражение, что Надежда на мгновение увидела себя чужими глазами: женщина стоит на безопасном тротуаре и спрашивает, зачем человеку хотелось перестать бояться.

— Ты видела его пять минут, — сказал Яков. — Представь, что он два года ходит рядом. Ты слышишь, как он ночью спускается. Знаешь, что он может сделать. А тебе остаётся только надеяться, что Савелий Павлович в хорошем настроении. Мне надоело надеяться.

— Можно было уйти.

— Я сейчас ухожу.

Он наклонился за сумкой. Надежда коснулась его плеча.

— Подожди. Я не гоню тебя обратно.

— Я знаю.

Они постояли молча. Брат снова поставил сумку, но руку с ручек не снял.

— Ты бы мог приказать ему никого не трогать, — сказала Надежда.

Яков взглянул на неё так быстро, что она поняла: именно этого вопроса он ждал с самого начала.

— Да.

— И всё?

— Он послушается.

— А голод?

Яков сжал ручки сумки.

— Можно выдержать.

— Сколько?

— Не знаю.

Надежда отступила от столбика. Камень успел остудить ей бедро.

— Старик выдерживал?

— Нет.

— Почему ты сможешь?

Он посмотрел ей в лицо, хотел ответить и не ответил. Надежда вспомнила кухню, морозильник, свёртки, которые полицейский просил открыть. Она почти согласилась. Ей понадобилась одна фраза — «никого не трогать», — чтобы начать искать в этом разумный выход.

— Они сейчас могут выйти? — спросила она.

— Да.

— Из дома? В город?

— Могут. Днём не любят, особенно Долгий. Ночью Савелий их отпускал.

Надежда достала телефон. Яков посмотрел на аппарат.

— Я вчера всё передала, — сказала она. — И то, что Таисия сказала. Это тоже передам. Если ты знаешь что-нибудь, что поможет их найти, надо рассказать.

Он отвернулся, потёр лицо ладонью.

— Я не пойду сейчас с повинной. Не знаю даже, в чём. Я никого не убивал.

— Я тебя об этом не спросила.

— Но спросишь.

— Наверное.

Брат поднял сумку.

— Мне нужно сначала выехать оттуда. Просто выехать. Я ночью вещи собирал и думал, что утром мне скажут: сиди, ты обещал. А никто не сказал. Даже не спросили, надолго ли.

Он усмехнулся. Надежда услышала в этой усмешке не только облегчение.

— Лев до такси проводил. Он ждал, что я скажу ему идти со мной. А я не сказал.

— Позвони ему.

— У него работа.

Надежда посмотрела на брата.

— И у тебя была.

Яков поставил сумку в третий раз. Достал телефон, нашёл контакт. Надежда отошла на несколько шагов, оставив ему возможность говорить без неё.

Разговор оказался коротким. Она слышала только: «Да, я уже здесь» и «Я не про вещи». Потом Яков сказал, что перезвонит, когда соберутся выезжать, и убрал аппарат.

— Он не хочет?

— Ему нужно закончить. До вечера. Я сказал, что могу помочь с жильём.

— Спасибо.

— Не за что пока.

Они пошли обратно к гостинице. Надежда открыла дверь, придержала её для брата. Яков вошёл первым, поставил сумку возле дивана и посмотрел на чашки, которые ещё не убрали со столика.

— Мы кофе забыли.

— Ничего.

— Я твой вообще-то оплатил.

Она повернулась к нему. Брат улыбался — неловко, ожидая, что шутка окажется неуместной. Надежда засмеялась. Коротко, почти беззвучно, но он услышал.

***

Руслан спустился с рюкзаком Надежды. Сам он приехал без дорожной сумки; на одном плече висела только куртка. Брат встал с дивана, протянул руку.

— Яков.

— Руслан.

Они пожали руки. Надежда смотрела на них и испытывала странное чувство: эта встреча должна была случиться давно, но теперь ничто не могло сделать её обычной.

— Спасибо, что приехал, — сказал Яков.

— Не за что. Ты с нами?

— Если не помешаю.

— Садись сзади. Там вещи уберу.

Руслан не стал говорить, что рад знакомству. Надежда была ему благодарна. Он спросил, куда Якову нужно в Петербурге. Тот ответил, что пока не решил, забронирует по дороге. Руслан кивнул, как если бы это был вполне достаточный план.

Надежда сдала карту. Пока женщина за стойкой проверяла номер, ей позвонили из полиции. Она отошла к окну. Собеседник представился другим именем, спросил о вчерашней записке и разговоре с Таисией, уточнил время. Надежда открыла список звонков, продиктовала. Её попросили быть доступной для дальнейших вопросов. Она сообщила, что собирается в Петербург, а брат сейчас с ней.