Голодный престол

А.М. Сунгурский

Голодный престол

Глава 1. Приглашение

Курьер спросил Карелину, и Надежда не сразу поняла, что это к ней. Она наклонилась над перевёрнутым диваном, уперев колено в деревянную раму, и удерживала плоскогубцами скобу. Скоба была старая, ржавая. Если сейчас отпустить, её пришлось бы искать среди пружин.

— Мне, — сказала она. — Положите на стол.

Курьер оглядел мастерскую. На одном столе лежала снятая обивка; за другим мужчина в синем рабочем фартуке размечал мелом ткань. Свободного места нигде не было.

— В руки надо.

— Что там, документы?

— Конверт.

Надежда выдернула скобу. Та полетела в стену, отскочила и исчезла под шкафом.

— Семён, я её потом найду. Не лезь туда в носках.

Он показал ей ботинок, не отрывая второй руки от линейки.

Надежда выпрямилась, вытерла пальцы о фартук и назвала курьеру код. Конверт оказался плотным, почти квадратным. На белой наклейке были напечатаны её фамилия и название мастерской; имя дописали синей ручкой. Большая буква «Н» получила слишком длинную последнюю ножку, а в конце последней буквы остался острый крючок.

Она посмотрела на курьера.

— Откуда это?

— У меня только доставка.

Курьер посмотрел на её лицо и задержался.

— Открыть надо? Я подожду.

— Нет. Спасибо.

Курьер вышел. Через несколько секунд сквозь витрину было видно, как он переложил телефон в другую руку и побежал к велосипеду. На улице ещё держался дневной свет. После дождя мокрые машины казались вымытыми только с одной стороны.

Надежда разорвала конверт пальцем. Внутри была сложенная карточка и небольшой лист в клетку.

С карточки смотрел незнакомый пожилой человек. Худой, гладко выбритый, в светлом пиджаке. Фотограф выбрал момент, когда мужчина чуть приподнял подбородок; из-за этого тонкая шея над воротником казалась длиннее обычного. Под фотографией стояло имя: «Савелий Павлович Неверов». Дальше — две даты и приглашение на прощание в Выборге. Завтра, двенадцатого октября, в пять часов вечера.

Она раскрыла клетчатый лист.

«Надя, приезжай. Я здесь. Только не пугайся карточки, это не по мне. Яша».

Ниже был номер телефона.

На слове «карточки» он пропустил букву, потом втиснул её сверху. Так Яков исправлял записки ещё в школе: слово становилось хуже, зато переписывать не требовалось.

Надежда села на низкий табурет возле дивана. Она держала лист за верхние углы и не чувствовала, как нижний край упирается в колени.

— Надь? — позвал Семён.

Она подняла руку, чтобы он подождал.

Номер начинался незнакомо. Она набрала его, ошиблась в предпоследней цифре и стёр всё целиком. Второй раз ввела правильно. Пока шли гудки, Надежда рассматривала пятно на ногте большого пальца — старый клей, который не удавалось отмыть. Ей вдруг стало необходимо его снять. Она потёрла ноготь о край фартука.

Ответили на четвёртом гудке.

— Да.

За четыре года голос должен был измениться. Она заранее, много раз, готовилась к тому, что не узнает его сразу, что придётся спрашивать, проверять, мучительно прислушиваться. Но узнавание произошло раньше, чем она успела вдохнуть.

— Яша.

— Получила?

Она зажала рот свободной рукой. Слово «получила» было отвратительно обычным. Так он мог спросить о переведённых деньгах, о фотографии сломанного крана, о коробке с вещами, которую обещал довезти и довёз с опозданием на месяц.

— Надь, ты слышишь?

— Где ты?

— В Выборге.

— Я вижу, что в Выборге. Где именно?

— В приглашении адрес.

Она перевернула карточку, хотя адрес был напечатан прямо под временем прощания.

— Это твой номер?

— Теперь мой.

— С тобой всё в порядке?

— Да.

— Ты один сейчас?

Яков тихо засмеялся.

— Надя, я не из плена звоню.

— Я тебе звоню.

— Ну, ты мне.

Она встала, задела бедром деревянную раму и не почувствовала удара. Семён отложил мел. Надежда отвернулась от него к стене, на которой висели образцы искусственной кожи.

— Включи видео.

— Здесь плохо ловит.

— Яша.

— Подожди, выйду.

Послышалось движение. Он прикрыл микрофон ладонью, сказал что-то кому-то рядом; слова остались неразборчивыми. Затем скрипнула дверь. Надежда стояла неподвижно, прижав телефон к уху. Ей уже казалось, что она поспешила узнать голос. Нужные интонации можно подобрать. Почерк можно скопировать. В этих четырёх годах хватало разговоров, после которых она стыдилась собственной надежды.

Телефон дрогнул. Пришёл запрос видеосвязи.

На экране появилось небо, потом кусок стены, потом Яков. Он держал телефон слишком близко, так что сначала Надежда увидела один глаз и край щеки.

— Дальше от лица отведи, — сказала она.

— Вот так?

— Ещё.

Он послушался.

Волосы были коротко острижены, виски заметно поредели. На подбородке оставалась маленькая ямка, из-за которой в детстве ему казалось, что борода вырастет неправильно. Он похудел, но выглядел здоровым. На нём был тёмный свитер с высоким воротом; над левым плечом виднелась облупленная белая рама. Ветер двигал голую ветку у стены.

Яков поднял брови.

— Настоящий.

Надежда хотела дотронуться до его лица. Она провела большим пальцем по стеклу, и внизу всплыли кнопки управления вызовом.

— Ты мог позвонить, — сказала она.

— Мог.

— Хоть раз.

— Надя, давай это не здесь.

Она взглянула поверх телефона. Семён тихо собрал свои ножницы и ушёл в заднюю комнату. Когда он закрыл за собой дверь, вытяжка стала слышна громче.

— Кто умер?

— Савелий Павлович. Я у него работал.

— Кем?

— По дому. Много чего делал.

— Все эти годы?

Он отвёл глаза. На секунду в лице снова появился молодой Яша: тот, который сперва искал, где ошибка в вопросе, и только потом решал, отвечать ли.

— Не все. Последние два с небольшим.

— А до этого?

— Расскажу.

Она сжала карточку. Плотная бумага согнулась через фотографию.

— Ты понимаешь, что я тебя искала?

— Я написал, что жив.

— Четыре слова.

— Там было больше.

Она помнила сообщение наизусть. «Я жив. Не ищи меня, пожалуйста. Когда смогу, сам». Девять слов, если считать «я». Несколько месяцев Надежда пробовала по-разному расставлять в нём паузы, словно из одной паузы мог получиться другой человек.

— Ты сейчас со мной считаешь слова?

Яков посмотрел в камеру.

— Нет. Прости.

Из открытой двери позади него донёсся женский голос:

— Яков Андреевич, вы нужны.

Надежда впервые слышала от постороннего человека его имя-отчество. Когда-то мать шутила так, если он долго не вставал к школе. Сейчас женщина говорила совершенно серьёзно.

— Подождите, — ответил он, не оборачиваясь.

— Валерия просит…

— Я сказал, подождите.

Дверь закрылась. Яков посмотрел вслед ей и снова повернулся к Надежде.

— Завтра приедешь?

Она поймала себя на том, что уже ищет глазами большой чёрный пакет, в котором могла бы отвезти его зимние вещи. Пакет стоял не здесь, а дома, на верхней полке шкафа. Когда она летом перебирала одежду, Руслан предложил наконец отдать её кому-нибудь. Она согласилась. Потом постирала всё и убрала обратно.

— Приеду сегодня.

— Сегодня не надо.

— Почему?

— Здесь готовят. Мне будет некогда.

— Я не на похороны собираюсь.

— А я тебя на них позвал.

Он произнёс это без раздражения. От спокойствия Надежде стало хуже, чем стало бы от крика.

— Ты хочешь, чтобы я приехала к тебе или к этому человеку?

— Ко мне. Завтра.

Она молчала. Яков поднёс телефон ближе; на экране снова осталось почти одно лицо.

— Надь, я тебя прошу. Я сам всё устроил. Машина встретит, комнату приготовят. Тебе ничего не надо покупать и никому платить. Просто приезжай. Хоть один раз.

— Что значит — один раз?

— Без того, чтобы сразу меня куда-нибудь забирать.

Ей захотелось оборвать разговор. Оставить ему пустой экран, дать послушать гудки, а потом не ответить на следующий звонок. Желание было таким сильным, что она отвела палец от красной кнопки.

— Хорошо, — сказала Надежда. — Завтра.

Он улыбнулся. Улыбка вышла немного растерянной, и она вдруг увидела, как он боялся её отказа.

— Только не бери мои вещи. Тут всё есть.

— Я не собиралась.

— Собиралась.

Она впервые за разговор выдохнула почти со смехом. Яков дождался этого звука и кивнул.

— Позвони вечером, ладно? — попросила она. — Сам.

— Постараюсь.

— Не постарайся. Позвони.

Он больше не улыбался.

— Я услышал. До завтра, Надя.

Экран погас.

Она ещё некоторое время держала телефон перед собой. Когда картинка исчезла, стало видно отражение её лица — серое, со складкой между бровями, которой у неё раньше не было. Или она просто не замечала.

Семён появился в дверях задней комнаты.

— Чай поставить?

Надежда кивнула. Он не спросил, кто звонил, хотя наверняка слышал имя. Она когда-то рассказывала ему о брате: один раз, без подробностей, когда пришлось отпрашиваться после звонка из чужого города. Тогда всё оказалось ошибкой.

Он поставил перед ней кружку и подвинул коробку с печеньем. Одно печенье было надкушено. Семён заметил, забрал его и съел, будто именно за этим и заходил.

— Диван я доделаю, — сказал он. — У тебя пружина осталась. Я видел.

— Там ещё снизу ремень.

— Разберусь.

Надежда отпила чай. Он был слишком сладким, но она не стала просить другого.

— Брат нашёлся.

Семён сел на край верстака. Под его весом рулон ткани медленно пополз к ножницам; он удержал его ладонью.

— Живой?

— Да.

— Ну вот.

Он сказал это тихо, с таким облегчением, словно лично отвечал перед ней за исход. Надежда опустила голову. Слёзы попали в кружку, а не на карточку, и она зачем-то обрадовалась, что не испортит бумагу.

***

Руслан приехал после шести. Дверь мастерской уже заперли; Надежда сидела на подоконнике и ждала, не снимая рабочего фартука. Он постучал ключом по стеклу. Увидев её лицо, перестал улыбаться и показал на замок.

Она впустила его. Руслан принёс длинный бумажный пакет; из разорванного угла пахло тёплым хлебом.

— Я купил тот, с семечками. Там очередь, как перед концом света.

Она забрала пакет и положила на стол, прямо на карточку.

— Яша позвонил.

Руслан снял куртку, промахнулся рукавом мимо крючка и оставил её на стуле.

— Сегодня?

— Я ему. Он прислал письмо.

Она объяснила всё по порядку, хотя порядок снова и снова распадался: сначала видеозвонок, потом конверт, потом голос женщины за дверью. Руслан не перебивал. Когда Надежда добралась до похорон, он осторожно достал карточку из-под хлеба.

— Ты этого Неверова знаешь?

— Нет.

Он прочитал приглашение, перевернул его, посмотрел на почерк.

— Номер ты сохранила?

Она кивнула.

— Пришли мне.

— Думаешь, что опять…

— Нет. Я хочу, чтобы у меня был номер человека, к которому ты едешь.

— Я его видела.

— Надя, я тебе верю.

Она взяла у него карточку и расправила большим пальцем сгиб на фотографии. Внизу, под чёрной полосой с датами, был маленький серебристый рисунок: кресло с высокой спинкой. Надежда сначала приняла его за урну с ручками. Теперь рассмотрела ножки.

— Завтра утром поеду.

— На машине?

— На поезде. Он встретит.

— Я могу отвезти.

— У тебя Саша.

Сын Руслана должен был провести с ним воскресенье. Они собирались менять колёса на велосипеде, который две недели стоял в прихожей без седла. Надежда сама предложила мальчику выбрать новые ручки на руль, а теперь не могла вспомнить, какие он выбрал.

— Договорюсь, — сказал Руслан.

— Не надо договариваться. Я сама доеду.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Хорошо.

В этом коротком согласии было усилие. Надежда знала, как он не любит, когда за него решают, чем ему удобно пожертвовать. Она подошла и прижалась лбом к его груди. Руслан обнял её свободной рукой; в другой по-прежнему держал свои ключи.

— Я не понимаю, что мне делать, — сказала она.

— Сейчас — поесть.

— Не сейчас.

— С ним я тоже не понимаю.

Они постояли, пока в кармане его куртки не завибрировал телефон. Руслан не двинулся. Звонок закончился, начался снова.

— Возьми, — сказала Надежда.

Это был Саша. Он нашёл недостающую гайку и хотел знать, можно ли уже прикручивать колесо. Руслан объяснил, что без второго ключа ничего затягивать не надо, потом попросил прислать фотографию. Пока он говорил, Надежда сняла фартук и погасила верхний свет. Под потолком сразу проступили тёмные балки; маленькая настольная лампа оставила освещённым только край дивана и белую карточку.

Дома она достала сумку на колёсиках, постояла над ней и убрала обратно. Яков приготовил комнату, но она не собиралась оставаться надолго. Взяла небольшой рюкзак, смену белья, зубную щётку и таблетки, которые всегда возила от головной боли. Чёрное платье оказалось тесным под руками. Она долго пыталась застегнуть его, потом рассердилась, стянула через голову и выбрала тёмные брюки со свитером.

На верхней полке стоял пакет с братовой одеждой.

Надежда приоткрыла его. Сверху лежал серый шарф, связанный матерью. Яков когда-то называл его удавом: шарф вытягивался после каждой стирки, и зимой приходилось делать лишний оборот вокруг шеи. Мать отвечала, что это потому, что он вертится.

Она достала шарф, сложила вдвое и положила на кровать.

Руслан, проходя мимо комнаты, увидел его. Ничего не сказал. Надежда убрала шарф в наружный карман рюкзака, где он занимал слишком много места.

В десять Яков не позвонил. В половине одиннадцатого она сама написала: «Купила билет. Буду утром. Какой адрес сказать такси?»

Ответ пришёл почти сразу.

«Не бери такси. Встречу. Пришли поезд».

Она отправила скриншот билета и стала смотреть на строку под именем. Сначала там появилось «печатает», затем исчезло. Надежда подождала, набрала «Ты обещал позвонить», стёрла.

Новое сообщение от него пришло, когда она уже выключала лампу.

«Надя, я рад, что ты едешь. Правда».

Она села на край кровати и перечитала его несколько раз. Потом написала: «Я тоже».

Следом пришло ещё одно.

«И не говори здесь, что приехала меня забирать. Хорошо?»

Надежда коснулась поля ответа, но ничего не набрала. В комнате было слышно, как Руслан на кухне закрывает ящик с приборами. Она смотрела на экран, пока свет не погас сам.

Глава 2. Встречающий

В поезде Надежда три раза доставала приглашение. На третий раз соседка напротив перестала смотреть в окно и спросила, не потеряла ли она что-нибудь.

— Нет. Всё здесь.

Женщина кивнула и снова отвернулась. Рядом с ней ехал мальчик лет десяти. Он уснул, сползая с подушки под шеей, и теперь мать осторожно приподнимала его за плечо, чтобы не упал на чужое место. На коленях у него лежала открытая коробка с бутербродами.

Надежда убрала карточку. В кармане рюкзака она лежала вместе с паспортом, билетом и запиской Якова. Вчерашний листок в клетку уже казался вещью, которую нельзя оставлять без присмотра.

Руслан проводил её до Финляндского вокзала. Перед турникетами они оба немного растерялись: поездка была короткая, вещей почти не было, а прощаться хотелось так, будто она уезжает надолго. Он проверил, есть ли у неё зарядка. Она показала провод, торчавший из рюкзака, и рассердилась на себя за то, что всё утро делала то же самое — спрашивала его, взял ли он ключи, не забыл ли про Сашу, купил ли вторую гайку.

Теперь телефон лежал на откидном столике экраном вверх. Яков написал: «Стою у выхода к площади. Тёмная куртка». Надежда ответила: «Я тебя узнаю».

За окном промелькнули мокрые доски забора, потом лес. Стволы сливались от скорости, а ближние листья ещё можно было различить по одному. Надежда старалась смотреть на дальние деревья. Она почти не спала, и от мелькания перед глазами начинало подташнивать.

Мальчик напротив проснулся, сел и первым делом проверил коробку на коленях.

— Мы скоро?

— Скоро, — сказала мать.

— Ты уже говорила.

— Теперь ещё скорее.

Он подумал, согласился и начал есть. Надежда вспомнила, как Яков в детстве спрашивал о расстоянии: сколько осталось, если идти пешком, а если бежать, а если бежать ему и автобусу одновременно. Мать не выдерживала после третьего вопроса. Надежда придумывала ответы, каждый раз другие, и брат замечал несходство с такой радостью, будто поймал её на полезной ошибке.

Она открыла переписку. Последняя короткая фраза, присланная ночью, по-прежнему стояла без ответа.

«Не говори здесь, что приехала меня забирать».

Можно было написать: «Я ничего не обещала». Или: «Сначала увидимся». Надежда закрыла переписку и сделала фотографию приглашения для Руслана. Отправила адрес крупно, отдельным кадром, затем номер Якова. Он ответил поднятым большим пальцем и почти сразу — снимком разобранного велосипеда. Саша сидел на полу и держал гайку на кончике отвёртки, как пойманную рыбу.

Когда поезд замедлился, Надежда встала раньше других. Рюкзак зацепился лямкой за откидной столик. Она дёрнула, поняла, что сейчас сломает крепление, и заставила себя остановиться. Соседка отстегнула защёлку, освободила лямку.

— Не потеряете, — сказала она.

— Что?

— Кто встречает. Никуда не денется.

Надежда поблагодарила её и вышла в проход.

Яков стоял там, где обещал. Не у самой двери, а чуть дальше, чтобы видеть выходящих. В руках он ничего не держал. Надежда вдруг поняла, что представляла его с цветами, и устыдилась этой нелепости: цветы полагались бы ей, если бы она действительно ехала проститься с умершим.

Она остановилась перед ним. Вчера на экране он казался ближе к прежнему; сейчас плечи под курткой были шире, шея тоньше, а на лбу появилась глубокая складка. Он тоже смотрел на неё внимательно и не знал, что сказать.

— Ну привет, — произнёс наконец.

Надежда обняла его. Сначала он держал руки чуть в стороне, потом прижал её к себе так крепко, что пряжка рюкзака вдавилась ей в грудь. Она чувствовала через куртку его рёбра, тепло под воротом, короткие волосы у затылка. От него пахло табаком и чужим стиральным порошком.

— Ты куришь, — сказала она ему в плечо.

Яков засмеялся.

— Четыре года готовился к этому разговору. Не думал, что начнём с курения.

Она отпустила его, но не убрала ладони с рукавов.

— Не смешно.

— Знаю.

Люди обходили их с обеих сторон. Надежда заметила, что мешает проходу, отступила и потянулась снять рюкзак. Яков подхватил его за ручку.

— Давай понесу.

— Он лёгкий.

— Я чувствую.

Он перекинул его через плечо. Из наружного кармана выглядывал серый шарф. Яков посмотрел на него, потом на Надежду.

— Всё-таки.

— Забыла выложить.

— Ага.

Он не стал спорить и заправил свободный конец шарфа внутрь.

Машина стояла неподалёку. Старый тёмный универсал, чистый снаружи и почти пустой внутри. На заднем сиденье лежали два свёрнутых пледа. Яков открыл пассажирскую дверь, стряхнул с сиденья маленькую сухую веточку и положил рюкзак назад.

— Твоя?

— Домовая.

Надежда посмотрела на него.

— Чья?

— У нас несколько машин. Эта для хозяйства.

Он сказал «у нас» легко. Она села, пристегнулась и стала ждать, когда он обойдёт машину.

Внутри пахло кожей и слабым сладковатым дымом. В подстаканнике лежала пачка жевательной резинки, на панели — тёмные очки. Яков запустил двигатель, поднял руку к регулятору отопления, потом остановился.

— Ты ела?

— Дома.

— Когда это было? В семь?

— Яша, нормально всё.

— Можно кофе выпить. У нас до пяти время есть.

Она согласилась слишком быстро. Ей хотелось задержать его здесь, среди машин, туристов и мальчика, который только что прошёл мимо окна, размахивая пустой коробкой от бутербродов. Здесь брат был просто человеком, встретившим сестру. Надежда ещё не знала, что увидит в доме по адресу с траурной карточки.

***

В маленьком кафе Яков долго выбирал пирог. Спрашивал, есть ли рыба, потом передумал и взял картофельный. Надежда стояла рядом и ждала. В прежней жизни он схватил бы первое, что осталось на витрине, а потом полдороги ворчал, что ему опять достался не тот кусок.

Она потянулась за кошельком, но он уже приложил карту.

— Здесь я, — сказал Яков.

— Я себе кофе хотела.

— Я тебе и взял кофе.

— Без сахара?

Он повернул к ней стаканчик.

— Помню.

Они сели у окна. Надежда сняла куртку и положила на соседний стул; Яков остался в своей. Снаружи шли люди, кто-то остановился у стекла, прикрывая зажигалку ладонью. Она следила за ним, пока брат разламывал пирог пластиковой вилкой.

— Ты здесь давно живёшь?

— В доме два года и три месяца.

— Ты вчера сказал — работал.

— И работал. Там живут, если работают.

— Все?

— Не все. Я живу.

Надежда взяла стаканчик. Крышка держалась плохо, и кофе просочился у края. Она поставила его обратно, вытерла пальцы салфеткой.

— А раньше?

Яков доел кусок и тщательно вытер вилку о бумажную тарелку.

— Сначала в Пскове был. С ребятами на монтаже. Потом в Петербурге.

— В Петербурге?

— Почти год.

Она посмотрела в окно. Мужчина с зажигалкой наконец прикурил и ушёл. На его месте никого не оказалось; стекло сделалось пустым и отражало их стол.

— Ты был рядом.

— Надь…

— Ты мог прийти.

— Мог.

Она узнала вчерашнюю интонацию и положила салфетку под мокрый стакан.

— Если ты опять будешь отвечать одним словом, мы до вечера просидим.

Яков отодвинул тарелку.

— Я не хотел приходить. Такой ответ годится?

За стойкой звякнула ложка. Надежда услышала этот звук слишком отчётливо.

— Годится.

— Я не потому, что ты плохая. Не надо сейчас так сидеть.

— Как?

— Как будто тебе дали моё заявление и надо найти, где ошибка.

Она убрала руки со стола.

Яков заметил движение, нахмурился и наклонился ближе.

— Я знал, что будет. Ты бы сказала: поживи у меня, приведи себя в порядок, я нашла тебе работу. Я бы пожил. Потом мы бы поругались. Потом ты бы снова нашла мне работу, потому что первая мне, конечно, не подошла. И опять пришлось бы говорить спасибо.

— Ты четыре года молчал, чтобы не говорить спасибо?

— Я молчал, потому что не мог объяснить нормально. Сейчас тоже не могу.

— Ты мог написать, что здоров. Даже это мог.

Он потёр пальцем шрам возле ногтя. Надежда помнила, откуда шрам: в шестнадцать лет Яков пытался открыть консервную банку чужим ножом, не дождался открывалки. Она тогда ругалась, пока он держал руку под краном, а потом ночью всё равно вставала проверить повязку.

— Вот это мог, — сказал он. — Тут ты права.

Надежда ждала продолжения. Извинения или хотя бы попытки назвать то, что он сделал. Яков снова взял вилку.

— Воды принести?