Гетерал

— Елена Желанная величать тебя буду я.

По мотивам Елены Прекрасной. Но тут особый случай.

Так с тех пор она у меня и была записана.

Ведь от мужчины всегда зависит то, какой с ним рядом будет женщина, проявится ли вся. Гордится ли он ей, даёт понять что рядом с ней мужчина, и сила его в тихом знании себя, которая не давит, а равною себе её считает. И женщина цветёт, живёт и дышит всем тобой, сверкая для других, но лишь смотря в глаза тебе, мужчина знает — ты её, и выбрала она тебя.

Лена могла быть лёгкой, смешной, странной, обожающей музыку от классики до чёрт знает чего, каких-то там ёжиков, которые ****ся. Любящей книги про медицину и маньяков, женщиной с горящими глазами. И в то же время мы часто говорили о более вдумчивых вещах. Она могла и главное любила слушать о политике, цивилизациях, людях, устройстве общества, принимая всё это не как скучный фон мужских рассуждений, а как то, что дополняло её знания, мировоззрение. Я никогда не читал лекций, и слушатели мне не были нужны. Мне приятно было делиться тем, что было ей полезно и интересно.

07 Без крыла

Обычные выходные. Лена привычно у меня, рядом. Я проснулся раньше. Для меня это дело привычное. Могу встать в пять-шесть утра, потом усилие над собою сделать и лечь обратно, чтоб не тревожить и сохранить всю тишину для человека рядом. И так всегда, встаю не потому что надо, а слушая себя.

Она так рано не вставала. Пока я умывался, сразу и не понял, что подошла она. Даже подкралась. Вода шумела, заглушая любой возможный звук, и появилась она почти незаметно. Тихо. Аккуратно. Одну руку положила нежно мне на левое предплечье, а правой провела кончиком пальца по спине, под линией лопатки. Чуть ощутимо, приятно.

— Болит ?

Я даже и не сразу понял, о чём вопрос. Не издавая звука, я повернулся к зеркалу спиной, чтоб разглядеть. А она уже сказала:

— Доброе утро.

И такова была — скрываясь тихо. И ощутил я лишь ухмылку её губ, не видя, но зная, что была. Пошла, попила воды и снова легла спать. Не её время.

А я остался смотреть на красную линию под лопаткой. Почти ровную, прямую, достаточно заметную, сантиметров десять общей длиною. Именно там, откуда, если уж шутить, могло бы расти крыло. Сразу включился анализ. Откуда ? Первое, что пришло в голову, — Лена могла оставить этот след. Только привычки царапаться у неё не было. Да и я слишком чувствителен к физической боли. Если бы она так провела по мне ногтем, то я б заметил точно.

А тут и вовсе ничего. След есть, а ощущения нет. Ни памяти о нём, ни вот сейчас. Странно, конечно. Не маленькая всё же полоса, чтобы её просто не заметить. Но и значения большого я этому не придал. Есть и есть. Да и ладно. У меня так часто: если что-то кажется неважным, я быстро выметаю вон из головы.

Тем утром мы больше это не обсуждали. Уже потом, когда отвёз её домой, спустя некоторое время в переписке я вспомнил про царапину, послал изящную картинку, сказав: ну вот, теперь я знаю, что и откуда. На отрывке бумаги, карандашом, был изображён склонившийся, но с гордо поднятою головой, не сломленный, уставший, падший ангел, с одним крылом, всё как полагается. Мы посмеялись, перекинулись ещё лишь парой фраз, да и забыли.

Простая странность, не более того.

08 Он это он

Религия в наших разговорах возникала естественно. Не сказать чтобы часто, вовсе нет. Просто рядом с политикой, людьми, отношением к миру, к тому, что есть вера и чем она становится в мотивах человека, сама тема ложилась в общую канву. Вот и музей религии появился как-то сам собою. Чья была идея, уже не вспомню. Пришла к кому-то, мы пошли.

Музей замечательный. Достойный того, чтобы его посетить. И не раз, как мы после и сделали. Там ведь нельзя всё взять за один раз, за день всё сразу осознать, смешав внутри христианство, католицизм, буддизм. Правильнее идти по одному направлению, чтобы осталось полное впечатление. Не перебивая одно другим. Позже было у меня желание сходить ещё и на ислам, но всё не складывалось, и не успели.

Первым, что мы посетили, было христианство. Самая обширная экспозиция в музее. Был там и зал со статуей Христа, небольшой. Скорее даже пространство между большими залами, будто специально созданное для того, чтобы весь проход остановился в одной точке. Спокойный, приглушённый свет. И всё пространство будто принадлежит ему. Стоит Христос по центру, в полный рост, и можно подойти вплотную, дотронуться.

Я обошёл его вокруг, остановился со спины. Лена стояла перед ним. Смотрела на лик, и взгляд её наполнен был вниманием, понятным только ей. Переживание, и даже боль читалась. И продолжая словно сквозь него смотреть, негромко, как себе, но так, чтобы услышал:

— Он на тебя похож.

Речь не о внешности была. Вся сцена, тон голоса её — всё говорило об ином. Может, о внутреннем устройстве. Может, о том, как я сам говорил ей о религии, о людях, о том, что человек несёт, даже не зная сути. На проповедника я не похож, но понимал, о чём она. Наверное. И всё же это были её слова.

— Он это он, а я это я, — ответил ей.

Всё тем же тоном, что и она. Без надобности защищаться от сравнения, не отвергая сказанное, обозначая лишь себя как есть сейчас, не обесценивая всего того, что сказано мне было. Она перевела взгляд на меня. Смотрела из-за плеча Иисуса. И в этом взгляде было слишком много сразу: её душа, моя, его. Загадочная сцена.

— Он это он, ты это ты, — чуть тише повторила.

Как согласие. Как примирение. Как подтверждение того, что всё есть так. После она повернулась и не спеша пошла к следующему залу. Я ещё секунды три провожал её взглядом, оставаясь внутри произошедшего, и пошёл следом.

Больше мы это не обсуждали. Да и зачем. Сцена осталась в памяти и образе, чем то особым, запоминающимся. Этого было достаточно.

09 Времени мало

В один из совершенно будничных дней появилось очередное, новое, спокойное, проходящее будто фоном ощущение, очень тесно ложившееся на моё собственное восприятие времени — времени мало. Коротко. Ясно. Как знание, которому не требуется образ. Оно возникло внутри будто тихий фон, к которому не было необходимости прислушиваться специально.

Подобные вещи приходили мне именно так. Сразу. Целиком. В момент времени. Я их не выводил логикой, а узнавал. Можно потом сколько угодно объяснять себе, откуда, зачем, к чему, но это уже поздний анализ. Первое состояние всегда простое — пришло знание, я его тихо фиксирую. Хм, времени мало. Хорошо.

Лене я об этом рассказывал между делом, парой фраз. У меня ощущение, что времени мало. Она слушала, как слушала многое из того, что я ей рассказывал, подтверждая молчанием. Принимала к сведению и особого значения этому, как мне виделось, не придавала. Да и я сам не делал из этого события. Её реакция была в чём-то схожа с моей внутренней, была, вероятно, мне близка и не требовала обсуждений. Поставил внутри галочку, учёл, ещё обязательно обдумаю. Оно тогда жило само по себе. Как и говорил, образа у него не было, в отличие от всего остального. Простое «времени мало». Знание обретенное сквозь простую фразу, само в себе, будто ни о чём, и при этом совершенно точное, как формула.

Всё происходящее мысленно всё больше отсылало к началу — «Небесный договор заключён». А суть его по прежнему была не уловима.

10 Суздаль

Наступало лето. В России это особое время. Здесь его, кажется, любят иначе, чем где-либо ещё, потому что зима часто ощущается не как отдельный сезон, а период сопровождающий как весну, так и осень. А лето оно всегда само по себе. Свет становится длиннее, воздух мягче и свободнее, люди выходят из себя наружу, и даже самый обычный день вдруг обретает себя ярче, заметнее. Люди начинают ощущать жизнь сейчас.

Однажды я уже был в Суздале, и воспоминание о нём осталось очень приятным. Небольшой город, зелень, холмы, на которых возвышаются церкви, спокойствие, русский дух и речка. Место давнее, далёкое уже для меня, и поехать туда вместе с Леной казалось прекрасной идеей. Я предложил. Она восприняла это с таким радушием, что сами сборы уже стали частью поездки. Глаза её сверкали, наполнялись счастьем при виде меня и того, что мы куда-то едем вместе.

Мы решили выбраться на неделю, может на полторы, может на две, как получится. Для нас это большого значения не имело. Было направление, был Суздаль, была машина и дорога, а значит, всё остальное можно было решать по мере движения. Первое место для ночёвки выбрали заранее, чтобы добраться спокойно, не спеша, и поехали.

Первую часть пути мы ехали по платной дороге. Тогда я ещё не до конца понимал всю глупость этого выбора. Ведь если важна сама дорога, то вы лишаете себя огромного пласта вашего же путешествия. Платная трасса хороша, если нужно быстрее оказаться в точке назначения. Но если ты едешь именно путешествовать, смотреть вокруг, останавливаться, никуда не спешить, то выбор становится очевиден. Причём разговоры о плохих российских дорогах я, конечно, слышал неоднократно. Наверное, такие дороги где-то есть. Я до них, видимо, тогда ещё не добрался. Позже, достаточно путешествуя по России на машине, я чаще встречал дороги хорошие или как минимум вполне достойные. Не везде, не всегда, но уж точно не тот ужас, которым так любят пугать. Вторую проблему России я тоже подвергну сомнению. Но об этом как-нибудь позже. Самые неприятные дороги, как ни странно, чаще оказывались внутри самих городов. И вот это уже вполне ощутимая особенность, как и чем в городе занимаются и насколько человеку, заведующему хозяйством, вообще интересно, чем живёт его город.

До Суздаля мы добрались спокойно. Заселились, выдохнули и, конечно, пошли гулять. Город сразу дал то самое ощущение, ради которого мы туда и ехали. Он небольшой, зелёный, живой в своей старине. Множество церквей и храмов. Можно встать на мостике и, повернувшись на 360, насчитать глазами девять. И это лишь с низины. Они будто расставлены по холмам и улицам так, что куда бы ни направился, местность неспешно перетекает от одного к другому. Мы не ходили по храмам, наслаждались именно атмосферой с ними в городе. Если заходили туда, то как люди, которым интересен дух места, внутреннее убранство, ощущение чистоты, которое возникает именно в храмах.

Я всегда замечал одну простую вещь. Там, где появляется даже небольшая церковь, всё вокруг становится чище. Особенно заметно в городе. Меньше мусора, и у людей меньше внутреннего желания бросить что-то под ноги. Человек может быть неверующим, может проходить мимо, не креститься, не заходить внутрь, но само место уже действует на него. Ему как будто становится чуть естественнее донести бумажку до урны, пройти спокойнее, говорить тише, идти внимательнее. И когда люди спорят против строительства храма в парке или сквере, мне всегда кажется, что они часто не понимают простого: рядом с таким местом им самим же потом будет приятнее ходить, просто даже мимо, но осознанно выбирая этот маршрут. Не обязательно верить, чтобы чувствовать, как пространство вокруг становится чище.

В Суздале мы много гуляли. Если надо было подальше, брали машину. Если близко, ходили пешком, и до центра доходили своими двумя. Там прекрасная речка. Взбирались на катамаран, плыли по воде, прыгали с него, купались и загорали на травке. Погода позволяла наслаждаться всем сразу. Солнце, вода, тепло, то летнее ощущение, когда хорошо просто от того, что всё вокруг живёт. На воде росли кувшинки, вдоль линии берега по обеим сторонам неширокой реки, а по центру оставалась чистая гладь, и мы двигались по ней, крутя педали, будто специально оставленной для нас. Конечно, не обошлось и без суздальской медовухи, которую я помнил ещё с прежних времён. Брали именно безалкогольную, потому что весь вкус настоящей медовухи, как по мне, как раз в ней.

Самое основное время мы всё же находили для прогулок. Лена держала меня за руку, как и прежде прижималась близко-близко, и я ощущал, насколько всё по-настоящему. А из каждой части города слышался звон колоколов. То с одной стороны, то с другой, дополняя всю атмосферу места прекрасным ощущением чего-то своего.

Это путешествие стало для нас первым и, пожалуй, одним из самых запоминающихся. Мы ходили по музеям, поднимались к старым храмам, некоторые из них были закрыты, но всё равно хранили историю. Просто гуляя, забредали к необычным домам, проходили мимо табличек, останавливались, читали. Одна из них была особенно хороша. Архиерейская слобода города Суздаля, Досифеева башня семнадцатого века. А ниже подпись из указа: «А башню сию, где творился блуд непотребный, впредь именовать Свинячей». Пётр Первый, 1720 год. Лена с удовольствием позировала и на фоне таблички, и на фоне самой усадьбы, где, судя по всему, творились те самые непотребства. Ну а что, такова её история. Иногда она честнее любого путеводителя.

Уезжая из Суздаля, мы увозили с собой очень приятное ощущение. Поездка складывалась даже не так, как мы ожидали, потому что особых ожиданий и не было. Нет смысла заранее окутывать себя образами того, как хочется, чтобы всё произошло. Жизнь всё равно сделает может не лучше, но уж точно интереснее. А было просто замечательно. Если бы я заранее хотел, чтобы поездка сложилась каким-то образом, она, пожалуй, так как есть и сложилась.

11 Дорога

Дальше мы уже решали, куда ехать. Захотелось побывать ещё в нескольких городах. В маршруте появились Ярославль, Владимир, Тверь. Москву решили обойти стороной. Мы оба понимали, что Москва для нас будет отдельным путешествием, и так оно потом и случилось. А тогда мы поехали дальше, в сторону Ярославля.

Вот там, на контрасте, стало особенно заметно, как по городу можно понять его хозяина. Тверь же оставила ощущение специфическое. Возможно, мы заехали не туда, возможно, не увидели тех мест, которые действительно представляют интерес, но дороги и общий вид города вызывали вопросы. Город может быть старым, сложным, неоднородным, но всё равно видно, занимается им кто-то или нет. И когда после этого попадаешь в Ярославль, контраст становится совсем ярким.

Ярославль поразил. Аккуратный, ухоженный, местами даже лучше Москвы по внутреннему ощущению. Город, в котором чувствуется хозяйская рука. Туда приезжают люди из других городов, приезжают иностранцы, свои и не только, да разные. Они ходят по улицам, поднимаются на смотровые площадки, смотрят на площади, едут не только по центру. И всё это оставляет очень прямое впечатление о России. Какая она, кто в ней живёт, кому что надо, а кому что нахрен не надо. Если бы я выбирал город, в котором хотел бы пожить, Ярославль был бы одним из первых. Он поистине прекрасен.

На обратном пути, уже в Петербург, я для себя окончательно решил, что платные дороги мне не нужны. Куда приятнее ехать там, где видна сама жизнь по сторонам. Поля, леса, маленькие магазины, перекрёстки, светофоры, повороты, люди, остановки, мороженое на поребрике с видом из полевых цветов усеявших холмы. Сам путь и есть путешествие. Ехать и смотреть вокруг. Жить тем, что есть сейчас.

Мы ехали вдоль полей, засеянных рожью, вдоль высоких подсолнечников, стоящих по обеим сторонам, будто живые заборы. В них можно было войти как в лес. И мы почти так и делали. Останавливались где-нибудь у поля, проходили немного вглубь, расстилали плед, скрывались за колосящейся рожью и пропадали там.

То ощущение «времени мало» будто растворилось в этом лете. В дороге, прекрасных видах, колокольном звоне, её руке в моей, в той простой радости, где всё складывается само собою. Это был замечательный отдых, хотя отдыхать особо было не от чего, так уж устроена моя жизнь. Но впечатления остались поистине светлые. Поездка не обещала ничего сверхъестественного и не дала его, однако оказалась живой, настоящей. А по приезду в Петербург я отчего-то вспомнил Тверь. Как былое наследие чего-то ушедшего, но продолжающее жить всё по тем же законам.

У нас ещё оставалась половина лета. И мы знали, как его проведём.

12 Полёт

Наступал день рождения Лены. К тому времени я уже успел рассказать ей, пожалуй, обо всех своих путешествиях и о том удовольствии, которое испытывал, просто находясь в пути. Автобус, самолёт, поезд, неважно, главное — место у окна и картинка за стеклом, будто сама движется вокруг тебя, а ты остаёшься на месте. В этом заключено особое состояние, очень мне близкое, когда сам полностью спокоен, а жизнь идёт рядом, меняя виды, города, мелькающие лица, казалось бы, случайных людей.

Лена понимала это легко. Ей также нравилось куда-то двигаться, ехать, смотреть, быть в этом общем течении. Именно поэтому наше путешествие на машине и получилось таким естественным. Мы не просто добирались из точки в точку, мы проживали этот путь. Вместе. А как-то раз она сказала, что ей хотелось бы научиться летать. Сказала почти между делом. Мы посмеялись, применив свои трактовки, но мысль я запомнил. Тогда имелось в виду не просто полететь, а будто бы оказаться ближе к самому управлению, увидеть небо не через иллюминатор, а так, как видит его человек, сидящий у штурвала. Тогда и пришла задумка — подарить ей, а по сути нам, полёт на небольшом самолёте. Для начала пусть просто окажется рядом с этим миром, увидит, как всё устроено, почувствует взлёт, высоту, открытое небо, маленькую землю под собой.

Где-то в полутора часах от города был небольшой аэроклуб, с крошечной площадкой, простой взлётной полосой и небольшими самолётами. И именно этим место располагало к себе. Никакой холодной услуги, где тебя проводят, пристегнут, улыбнутся по инструкции и отправят обратно. Всё было камерно, живо, по-настоящему. Именно этого мне и хотелось.

Для Лены это был сюрприз. Да и для меня, если честно, тоже. Самолёт оказался совсем небольшим, на несколько человек, тесный, лёгкий и шумный. Сзади помещались только двое, и хорошо, что мы оба были достаточно стройны. Я в своём мужском обличии, она в своей миниатюрной аккуратности. Будь кто-то заметно крупнее, ему одному там было бы в самый раз. Пилот оказался разговорчивым, простым, увлечённым человеком. Рассказывал про самолёты, про мечты о более интересных аппаратах, про какой-то старый самолёт, который недавно купил и был очень доволен собой. А мы радовались за него, по-светлому завидуя — ничего себе, купить свой самолёт. Вот это да. Всё это только добавляло ощущения, что мы попали не на аттракцион, а в маленький живой мир людей, которым правда нравится летать.

Лена сияла. В ней был детский восторг и доверие происходящему. Страха не было и в помине. Она улыбалась, смеялась, смотрела вокруг, и всё в ней кричало от удовольствия. Мы всегда легко смеялись вместе, да и юмор у нас был общий, не заумный, не плоский, а свой, под особым, подходящим именно нам углом зрения.

Когда поднялись, земля внизу раскрылась квадратами. Вокруг сплошные поля, дороги и маленькие посёлки, садовые товарищества с домами, аккуратными участками, где-то даже искусственным озером и ухоженным берегом из зелёной травы. Сверху всё выглядело почти игрушечным. С высоты такие места хочется рассматривать долго. Сразу начинаешь мечтать, где бы мог быть твой маленький дом, тихий, уютный, с озером рядом, пусть искусственным, зато не песок вокруг, а мягкая зелёная трава. Мы специально чуть ниже пролетали над такими местами, разглядывали их сверху, будто выбирали.

Я поглядывал на Лену. Не проверяя, нравится ей или нет, это и так было очевидно. Мне просто хотелось видеть, как горят её глаза, как улыбка не сходит с лица, как она впивается в мою руку от удовольствия, потому что мы делаем что-то необыкновенное. Для неё. Для меня. Для нас. И я понимал, что подарок попал точно. Когда близкий человек радуется так ясно, никакие слова благодарности уже не нужны. Всё читается по лицу, по дыханию, по руке, в которую она впивается каждый раз, когда пилот решает совершить очередной почти что кульбит. После полёта Лена с удовольствием позировала на фоне самолёта, вся ещё в этом восторге, лёгкая, счастливая, как девчонка.

А после полёта, насмотревшись на поля сверху, мы доехали до того, которое нам понравилось. Рожь стояла высокая, будто специально созданная для того, чтобы в ней можно было просто исчезнуть для целого мира. Залегли и скрылись во ржи. Уже потом заметили, что неподалёку в нашем поле работает трактор, убирает урожай. Стоило лишь скрыться и залечь во ржи, как порядочным людям, а сельхознадзор тут как тут. И чтобы никого не смущать, быстренько собрались и ретировались. Так и завершился этот день — светло, озорно, по-летнему.

Сейчас мне кажется, что это было наше с ней последнее настолько светлое воспоминание.

Глава третья: Первое предательство

01 Клуб Патриот

Лето продолжалось, и вместе с ним продолжалось наше общее движение не только по дорогам, музеям и городам, но и в те места, где мне самому давно хотелось оказаться, — в круг единомышленников. Я много говорил Лене о политике именно в ракурсе воззрений общества: почему одни люди видят в своей стране живой и, главное, близкий им организм, а другие смотрят на неё с вечным прищуром недовольства, будто им кто-то обязан был выдать другую родину, почище, покрасивее и желательно с европейской гарантией на покаяние. Причём от их же соотечественников.

Вокруг меня всю жизнь чаще оказывались люди именно такого склада. А я с прищуром смотрел на них. Даже ещё не вовлекаясь в тему политики, совершенно ничего о ней толком не зная, я просто ясно видел и ощущал, насколько глубок их самообман. Они могли годами слушать каких-то бездарей с микрофоном, вещающих о том, как в России всё плохо, и принимать это за Мысль с большой буквы. Взрослые люди, казалось бы. Смотрят, кивают, соглашаются, ибо он для них авторитет. А я для них не авторитет, ведь у них есть такое важное, собственное мнение. И вот стою я рядом, человек из их же среды, знакомый, говорящий спокойно и по сути, но для них никто. Авторитет у них там, в экране, где очередной уверенный голос с выражением скорбной осведомлённости рассказывает, как правильно презирать то, в чём они сами живут.

Именно с тех пор, на протяжении одиночества воззрений длиной в прожитые года, я и уяснил, что спорить с кем-то совершенно бесполезно. Кто ты такой на фоне знающего и столь важно вещающего человека, совершенно пустого по сути своей и с полной верой в своё понимание. Зачастую людям слишком дорого своё мнение, приобретённое по стоимости интернета.

Лене я ничего не навязывал. Никогда. Я лишь наблюдаю, к чему человек сам тянется. А Лена тянулась. Она сама спрашивала, сама поднимала темы, инициировала. Ей действительно было интересно, что я думаю о происходящем в мире и стране. Я же рассказывал не просто о политике как таковой, а в более широком пласте — о настроениях общества, культурной составляющей нашего кода, о его утрате, приведшей многих к серьёзным заблуждениям. Поэтому мысль сводить её на встречу людей, которым эти темы тоже были близки, возникла и подогревалась уже давно.

Площадка называлась «Патриот». Находилась на Университетской набережной, 25. Это было детище Евгения Викторовича Пригожина. В то время он передал это место для семинаров и встреч, и организовано всё было грамотно. Формально вроде ресторан, но переустроенный под площадку, где люди могли собираться, разговаривать, делиться мнениями и, главное, слушать мнения других. Небольшое количество столиков, людей немного, человек двадцать, может тридцать. Стулья приносили из зала, подсаживались друг к другу, и оттого всё сразу становилось живым. Там не было сцены в привычном смысле. Микрофон подключали, но слышно было и без него. Можно было поднять руку и высказаться не ради того, чтобы сказать, а перед людьми, которым ты мог посмотреть в глаза и увидеть интерес — вдумчивый, вкрадчиво осознающий сказанное.

Лена была рядом. Моя спутница. Она держалась естественно, непринуждённо, в своём образе застенчивой, но заинтересованной скромницы. Легко входила в новое для себя место, теперь уже моих интересов. Так же за столиком с нами сидел Паша. К началу мероприятия места уже почти все заняли, столиков мало, люди подсаживались друг к другу, и это было нормой. Мы сидели на скамейке у небольшого столика, рассчитанного вроде бы на двоих, но так как мы с Леной всегда садились рядом, половина пространства оставалась свободной. Поэтому когда к нам подошёл молодой человек и спросил, можно ли присесть, получил в ответ доброжелательное приглашение с уведомлением, что за стулом придётся сходить самостоятельно. О чём он, впрочем, и сам прекрасно знал.

Статный, открытый, улыбчивый парень, лет около тридцати, с приятными манерами. Он сразу произвёл впечатление человека естественного. Просто подходит, спрашивает, улыбается, садится, если ему рады. Мы были рады.

Само место было по мне. Настоящий клуб по интересам, только интерес этот был не о том, где вкуснее кофе, а о вещах, которые уже тогда касались людей на Донбассе. СВО ещё не существовало как понятие и событие февраля 2022 года. Был Донбасс. Были люди, которые уже жили под ударами, отстаивая право говорить на своём языке и жить в мире с соседями, право быть собой на той земле, где они жили поколениями. И были те, кто им помогал — гуманитарно, добровольно, по внутреннему зову, без нынешнего большого государственного движения, без призывов, без привычных уже формулировок. Сейчас многим удобно начинать историю с февраля 2022 года. Всё, что было до, будто кто-то стёр ластиком, чтобы картина стала проще для их совести. Но до было. И именно это «до» многое объясняет тем, кто ещё способен не только смотреть, но и видеть.