Гетерал

Несколько раз я видел, как ей хотелось приблизиться, дотронуться до меня, взять за руку, но она не решалась. И правильно не решалась. Этот жест был ей сейчас недоступен. Его можно только дождаться. Она это улавливала. Я смотрел на неё и постепенно видел главное — это было её покаяние. В какой-то момент я сам сделал шаг к ней и обнял. Не потому, что всё стало хорошо. Совершенно нет. Просто иначе уже было нельзя. Она будто только этого и ждала, но боялась надеяться. Прижалась сразу, крепко, почти вцепилась, как человек, который долго стоял на краю собственного падения и наконец получил возможность удержаться. Я чувствовал, как она дышит, сначала в плечо, потом в шею, как напряжение в ней начинает ломаться, как всем существом она пытается сказать раньше слов то, что голос ещё не способен произнести.

— Я твоя, — сказала она. — Я только твоя. Вся твоя. Слышишь ?

Слышал. Конечно, слышал. И от этого становится только сложнее. Ответил молчанием и крепкими объятиями. Просто держал её в руках и верил ей. Я не имел ни права, ни желания разрушать это одним движением. Даже если внутри уже знал, что прежнего не будет. Даже если где-то глубже уже закрадывалось то, что уже сформулировал, но не мог принять. В тот момент важным было другое — Она пришла и просила доверия. И это доверие ей было дано. Не прежнее, чистое, но безусловное.

06 Закрытый источник сути

Она снова была рядом. Мы виделись, переписывались, разговаривали, гуляли, пили чай и обсуждали какие-то простые вещи. Мы восстанавливались. Скорее я. Человеку со стороны, возможно, вообще ничего особенного бы не показалось. «Всякое бывает, дело-то житейское». Только вот от бытового и житейского тут и духу не было. Я продолжал размышлять обо всём этом, а тем временем осень всё плотнее давала о себе знать. По меркам Петербурга она уже полноценно вступила в свои права, когда серое небо наполняет воздух влагой и появляется привычное ожидание резкого морозного похолодания. К счастью, холодный серый мандраж для меня давно остался в прошлом. После путешествий, тёплого климата и накапливающегося понимания себя любая погода стала почти желанной. Прежнее недовольство приближающейся зимой сменилось улыбкой на любое проявление погоды.

Я смотрел на неё и видел всё ту же Лену. Вспоминал, как она вошла в мою жизнь, казалось бы, простыми и понятными вещами — лёгкостью, добротой, книгами и театрами, желанием быть рядом. И одновременно видел уже другую сторону, как сквозь туман. Сам туман не стоял между нами каждую секунду, скорее оставался искажением в стекле, через которое всё ещё можно смотреть на свет. Мир вокруг был всё тем же, только взгляд мой цеплялся уже за чуть иные его проявления.

Наши беседы, как и раньше, были живыми и полными понимания. «Мне видится, что я могу стать не столь интересным для тебя, как раньше, когда делился новым, рассказывал то, что делало меня для тебя тем, кого ты узнала в начале нашего общения», — сказал я. Последовавший за этим диалог свёлся к смыслам привыкания людей друг к другу, когда все истории уже рассказаны, и ты видишь рядом уже не кладезь новых эмоций, а привычного, своего человека. Однако я подразумевал иное, что озвучивать не требовалось. Я мог говорить с Леной о политике, людях, обществе, вере, мужчинах и женщинах, о том, как устроены мотивы человека, их желания и внутренние противоречия. Но то, что раньше текло к ней само, теперь будто упиралось в невидимую преграду. Раньше Лена слышала от меня суть, принимала её, впитывала, а теперь остались лишь слова, которые она могла услышать где угодно. Та самая суть оставалась лишь по поверхности. Она не перестала пониматься ею, но перестала доноситься мной.

Лена слушала, соглашалась или оспаривала, оживлялась в диалоге. Она могла быть внимательной и включённой, просто источник сути, обращённый к ней, перестал течь. Говорить я мог. Доносить смыслы — уже нет. Незримый внутренний запрет. И это не было моим выбором. Я не закрывал её для себя сам, скорее видел, что прежний принцип доступа, казавшийся естественным, перестал функционировать. Может, у неё просто закончилась подписка ? Хмм, хотелось бы продлить. Это вполне сочеталось со всеми остальными происходившими странностями. Воспринял это просто и естественно. Нужно было только время, чтобы принять всё таким, каким стало теперь. И я всё пристальнее вглядывался в ту, кто привносила в мою жизнь такое специфическое разнообразие.

Глава четвёртая: Облик тумана

01 Под ликом Божьим

Первые числа января были такими, какими и должны быть на мой взгляд, — несильный, но устойчивый мороз в диапазоне минус пяти — минус десяти градусов, обновляющийся снежный покров и еле заметный ветер. Пожалуй, замечательное время для того, чтобы люди наслаждались зимними прогулками. Тем более в посленовогодние дни январские выходные — это всегда лотерея. Помнятся и дождливые годы, где от снега нет и следа. Или такие морозы, что даже получасовая прогулка вызывает поиск серьёзных доводов для того, чтобы на неё отправиться. В этом году всё было как надо. В центре города проходили ярмарки, возвышались возведённые ледяные горки не только для детей, но и для взрослых, удовольствие которых зачастую превышает детский восторг. Я же заранее предложил съездить в Кронштадт. Там не так давно открылось новое место для прогулок и отдыха, прямо рядом с величественным храмом, который мы обязательно должны были посетить.

В первые дни января я поехал к Лене домой. План был простой и приятный — забрать её и провести эти дни вместе так, как мы и запланировали. У Лены дома сразу чувствовалось, что Новый год для детей у неё не ограничивается ёлкой и подарками. Она всегда готовила им квесты. Придумывала задания, подсказки, замысловатые пути, которые должны были вести от одного ключевого места к другому, от записки к записке, приводя в итоге к разгадке. Что-то рисовала, вырезала и прятала в самых неочевидных местах, заранее продумывая, как они будут искать, удивляться, радоваться своей смышлёности. Это очень отличало её от других женщин, с которыми я был знаком, — не просто дать ребёнку подарок, а создать вокруг него событие. Сделать так, чтобы праздник стал не датой в календаре, а живым приключением, где кто-то заранее подумал о тебе с любовью и фантазией.

Она была замечательной мамой, без преувеличения. Это проявлялось в самом важном — в мелочах и внимании. Я видел в ней это и очень ценил. В такие моменты Лена раскрывалась совсем в другом, очень тёплом качестве. Инженерная точность, любовь к головоломкам, способность выстроить цепочку подсказок и её женская забота соединялись в одно. Мне тоже довелось пару раз участвовать в подготовке этих квестов. Где-то делился идеями, где-то помогал клеем и ножницами. За годы в доме все ходы и лазейки были известны. Требовался новый, незамыленный взгляд. Знали дети об этом или нет, не имею ни малейшего понятия. Да это и не имело значения. Мне было приятно быть частью того, что она делала для них.

Наступило третье января. Мы собрались в запланированную поездку до Кронштадта. Этот день был для нас особенным. Ровно год назад мы встретились. Всего год, казалось бы. Для меня это был вовсе не мимолётный год. В моём ощущении времени доходил уже год этак третий-четвёртый. Он был настолько плотным, что уже составлял целый пласт жизни. Ехать до Кронштадта было весьма прилично, но дорога нас особо не смущала. И по привычке, и по внутреннему отсутствию желания быстрее приехать в назначенное место. По сторонам были белые пейзажи города, дорог и равнин Финского залива. Обсуждали храм. Лена там уже была и говорила, что он очень красивый. Учитывая нашу общую любовь к тому, чтобы заходить в храмы, он сразу оказался первым местом, куда нужно было попасть.

Когда мы доехали, машин вокруг было много уже задолго до самого храма. Зима, мороз, пусть и не сильный, январские выходные, и всё же желающих попасть туда хватало. Храм стоял на обширной площади и в центре её выглядел величественно. Поистине монументальное строение. Внутри впечатления только нарастали. Всё вокруг подталкивало окинуть взором поднимающуюся всё выше и выше стать архитектурного благоговения, пока не начнёшь ощущать заботу и внимание, прикованные к этому месту.

По обыкновению мы пошли каждый в свою сторону. Храм — это место уединения и единения. И в этом наши взгляды с Леной соприкасались. Мне было комфортно в храме быть одному, внутри себя, даже если рядом тот, кто дорог. Неспешно обойдя каждый свою половину, мы лишь встретились глазами, проходя мимо друг друга. Обойдя весь обширный массив, сошлись вновь в самом центре, медленно приближаясь друг к другу. Я аккуратно и незаметно взял её за руку. Она хотела чуть отдёрнуть руку, улыбаясь и хитро глядя на меня, давая понять, что держаться за руки в храме неприлично. Я это знал, но руку её придержал и, чуть приподняв за пальцы, левой рукой показал ей кольцо, так чтобы его увидела лишь она, сжимая его тонкий изящный силуэт меж двумя пальцами, обнажая лишь скромный бриллиант, венчавший кольцо.

— Я предлагаю тебе стать моей супругой, — с хитрой улыбкой и блеском в глазах, так, чтобы слышно было только ей одной, произнёс я.

Согласие я получил в тот же миг. Такое же, почти незаметное, но искреннее до сжатия удерживаемой мной её ладони. Глядя ей в глаза, слегка приподняв бровь и направляя указательный палец вверх, я сказал:

— Под взором Божьим.

И мы одновременно подняли взгляд наверх. Лик Божий, изображённый по всему обширному куполу, опускал свой взор на каждого, кто присутствовал вместе с нами в этот момент. Никто даже не заподозрил того, что рядом с ними произошло, став молчаливым свидетелем лишь по воле Божьей.

Ранее мне не приходилось наблюдать в храмах подобного изображения прямо на куполе, во весь купол. Когда же, лишь войдя в храм и окидывая его взглядом, увидел этот Лик, то воспринял, казалось бы, случайный выбор храма как приятное и очень говорящее стечение событий и намерений.

Выйдя из храма, мы направились в парк, который открылся совсем недавно и занимал прекрасную территорию рядом. Уже можно было держаться за руки спокойно, идти рядом, дышать, смотреть по сторонам и постепенно осознавать произошедшее. По внешним признакам я чувствовал в Лене лёгкое смятение. Это было вполне понятно. Радость на её лице тоже была. Мне и самому стоило осознать всё, что сейчас произошло. Мы просто шли в одном направлении, вместе, и это «вместе» звучало так же, как и всегда, естественно, как и было всегда, и лишь снег хрустел при каждом новом шаге.

Я сделал то, о чём когда-то думал, что в этой жизни со мной вряд ли произойдёт. Я выбрал её. Предложение было лишь его формальным подтверждением. Вероятность того, что я смог её встретить, могла составлять какие-то невероятные доли процента. Я вполне был готов прожить жизнь в одиночестве без капли сожаления. Одиночество я всегда любил и умел им пользоваться, находясь в своей тишине, в своём устройстве мира. До тех пор, пока не встретил человека, чью руку теперь держал в своей. А она держала мою руку так же крепко, как держала каждый день, когда мы встречались и шли куда-то в одном направлении. Она стала тем невероятным по своей невозможности выбором, который я мог сделать лишь один раз в жизни.

02 После храма

После храма начался новый этап. А для меня с храма — так и вовсе новая глава. Прошедшие полгода были одновременно хорошими и странными. О моём отношении к случившемуся уже сказано достаточно. Доверие было дано ещё летом, однако внутренние размышления окончательно меня не покидали. Я объяснял их своей привычкой тщательно оценивать происходящее, особенно когда речь шла о человеке, столь для меня значимом. Казалось, психика продолжала самостоятельно просчитывать множество вероятностей, тогда как сознание своё решение уже приняло. Иногда я даже корил себя за это, считая подобные проверки неспособностью вовремя остановить бесконечный анализ. Именно поэтому храм стал для меня точкой определения. Этим шагом я окончательно утверждал уже сделанный летом выбор. Он стал внутренней печатью. Такой шаг возможен для меня только при истинной вере в человека.

Именно поэтому её общение в сообществах сексуальной направленности воспринималось мной как часть доверия и как область, где мог проявиться и реализоваться её искренний интерес в этой области, который я по прежнему воспринимал с точки зрения ответственности человека за то, что она делает. Что это если не безусловное доверие ? Не слепое следование чужим прихотям, а объективная оценка способностей, её проявления. Мне не нужен повод для надзора, я видел возможность.

Она была действительно увлечена, рассказывала какие разговоры там возникают, какие вопросы поднимают женщины и мужчины, их сомнения и желания. Мы и сами говорили об этом достаточно. Я делился с ней своим пониманием, разворачивал темы глубже в той мере в которой мог уже ей это предоставлять, помогал находить язык, фантазии и их смысловые обоснования. Мне виделось, что она может женщин обучать словами. В этом был огромный потенциал. Отчасти мои воззрения начинали жить через неё, но я не воспринимал это как своё авторство. Мне было радостно видеть, что она способна брать мысль, пропускать через себя и уже своей речью обозначать то, что могло лечь на умы других женщин как нечто действительно новое и важное. Она была волонтёром по сути своей, всегда помогала, так пусть же помогает с интересом.

И вот на этом фоне, 13 января, вскоре после храма, спустя каких-то десять дней случился первый болезненный откат.

Лена долго не отвечала на сообщения именно в то время, когда у участников этих чатов проходила какая-то активность, связанная с очными встречами. Формально у меня были только совпадения, но внутри всё резко перевернулось. Я спросил её прямо, была ли она там. Она отвечала со всей возможной искренностью, что нет. Не обвиняла меня, не срывалась, не уходила в агрессию, а будто пыталась быть настолько убедительной, насколько могла. И от этого мне стало ещё тяжелее. Совсем недавно я сделал ей предложение, поставил для себя точку доверия, а уже через такой малый срок снова принёс ей свои подозрения. Потом я очень сильно корил себя за это. Казалось, что я аккуратно, но всё же тычу человека в собственные домыслы. И тогда мне хотелось видеть проблему прежде всего в себе. Будто это я не выдержал своего же Выбора.

03 Семейный ужин

Вскоре мы с Леной пришли к моим родителям на семейный обед. За столом были мама, брат, другие члены семьи. Мы прошли вдоль стола и устроились ближе к брату. Он и мама сидели на торцах стола друг напротив друга. Это всегда были их места. Жена брата обычно сидела слева или справа от него на углу, а его дети там где поближе к чему-нибудь вкусненькому. Стол всегда был не маленький.

Мама очень вкусно готовит. Это не комплимент из вежливости, а простой факт, который трудно оспорить, если хоть раз оказался за её столом. Мы выросли в Ташкенте. Я, брат и сестра там родились. Минуя времена крепкого союза государств, родители нас оттуда увезли, так как помню даже в магазине мне, мелкому совсем, в магазине говорили — пока не скажешь на узбекском, хлеб не продадут. Может это был юмор, но я тогда уходил, гордый и непоколебимый. Собственно кухня у мамы во многом восточная, поэтому и блюд всегда много, всё сытно, продуманно, по-домашнему. Если мама готовит, значит стол будет полон.

Мы беседовали, и ели, ели, снова ели… пока еле-еле не выползали из-за стола. А мама всё подносила «Чтоб было горяченькое». Темы разговоров были разные, смеялись о том что смешно или вспоминали детские шалости. Учитывая Лену рядом, то родители вспоминали и наши. Брат был тихим, чего не скажешь обо мне. Слишком любопытный и вредный, чем зачастую доставлял неприятностей всем вокруг. Истории в основном были обо мне. Как подарки находил куда бы их не прятали, как по шкафу как по лестнице из полок залазил на антресоль, как торт приготовленный на день рождения брата достал из самых закромов холодильника и сожрал весь крем сверху, обидев конечно брата, но истории лились, а Лена всё слушала.

С ней я был за семейным столом всего пару раз. Тогда я только начинал знакомить её со своими родственниками, вводить в тот круг, куда приводят человека уже совсем другого значения. Я к тому времени дал понимание, что это тот человек, которого я выбрал в этой жизни. Мама видела и знала моё отношение к жизни, достойное отношение к женщинам и, хоть тяжко, но всё же принимала факт того, что у меня никогда не будет своих детей. Поэтому и не родным она была бы очень рада.

Брат начал выползать из-за стола, кряхтя, почти недовольно. После подобных историй явно надо перевести дух. Есть у него некоторые вредные привычки. Курение, к примеру. У мамы сигареты курить нельзя, так что он обходился современными электронными аналогами и время от времени выходил на балкон. Обычно, когда он вставал из-за стола, то звал и меня с собой пообщаться. В этот раз я был с Леной, поэтому он молча пошёл один, а наше застолье продолжилось. Через некоторое время мама попросила меня что-то принести, и выползать настала моя очередь. Брат всё ещё сидел на балконе. С момента, как он отлучился, прошло уже достаточно времени. Я подошёл, присел рядом, и мы, как обычно, начали разговор. Он спросил, как у нас с Леной, как жизнь, что вообще происходит. Обычная братская беседа, какие у нас временами случались. Близкими в привычном смысле мы с ним никогда особо не были. Он всегда в себе, лишнего не скажет. Мы слишком разные. Он с сестрой в отца, а я в маму. Но разговоры всё равно бывали, простые, короткие, без больших откровений. Он предпочёл ещё посидеть, а я пошёл выполнять мамино поручение.

Настало время собираться. Мне ехать до дома через весь город, первоначально завезя Лену, поэтому собрались мы первыми. Время шло к вечеру. Провожать к двери пошли всей семьёй. Обнялись, попрощались. Всё тепло, по-домашнему, спокойно. Мама доброжелательно пожелала видеть Лену почаще и с надеждой посмотрела на меня, а брат перед самым уходом сказал:

— Ну пока, пока, ещё увидимся.

Тон был странный, чуть не к месту. Сказывался алкоголь за столом. Он любил коньяк. Казалось вечер прошёл хорошо. Лена была тихая, уставшая. По дороге много не говорили. Мне же застолья давались всегда не просто. Общение тет-а-тет всегда ближе. Об этом помню и думал уже по дороге домой, не спеша преодолевая свои 60км до дома, уже без Лены.

04 Первые уколы

После семейного ужина жизнь ещё некоторое время держалась в понятных очертаниях. Встречи, переписки, разговоры, обычные дни, попытка жить из того выбора, который был сделан ещё Храме. Я очень хотел, чтобы этот выбор работал не как красивая сцена под куполом, а как внутренняя основа дальнейшего. После всего, что уже произошло, после своих подозрений и последующего самоукора мне особенно важно было не превращаться в человека, который хватается за каждую тень с дальнейшим подозрением. Но ближе к концу зимы в её словах начали появляться странные оттенки. Сначала едва заметные фразы в переписке прозвучавшие чуть менее очевидно чем хотелось, оставляя внутри какую-то расплывчатость, то ответ, в котором вроде ничего особенного, а после думаешь сколько смыслов было в него заложено и какой из них верный. Интонация, те же улыбочки в переписке, который особо и не к месту. Иногда мне казалось это даже особой формой издёвки, но еле-еле так, скорее укол булавкой. Такой, на который даже ссылаться трудно, а выяснять себе дороже, будто придираюсь к пустякам. Промолчишь — и оно останется внутри, накапливаясь.

Помню один из таких случаев. За окном совершенно точно не было жарко. Январь или февраль, отопление в помещениях — вот и весь источник тепла. Ближе к концу рабочего дня на мой обычный вопрос о том, как прошёл день, Лена вдруг отвечает что-то вроде «Ух, ну и жаркий сегодня денёк, я вся горячая». Только вот между нами в этот момент не было сексуального подтекста, мы ничего подобного не обсуждали. А сказано будто с лёгким двойным дном. Для чего ? К чему ? Какие мысли в этот момент были у неё в голове и что она вкладывала в эту фразу отправляя её именно мне ? Может, она действительно просто устала, перегрелась в кабинете, шутливо описала состояние. А может, продолжала какой-то свой внутренний диалог, начатый вообще не со мной. Учитывая её общение в чатах сексуальной направленности, такая мысль сама напрашивалась, хотя и там, как мне казалось, речь по большей части шла скорее о размышлениях, границах, женских вопросах, а не о дешёвых перекидываниях фривольными контекстами. Но сама тональность уже заставляла прислушиваться.

Похожим образом прозвучала и другая история, когда начальник вызвал её к себе и похвалил. Казалось бы, обычное рабочее событие. Руководитель отметил работу, человек поделился. Только подано это было с таким оттенком, будто похвала имела какой-то дополнительный результат — Похвалил так похвалил. И снова я не мог сказать, что здесь прямо есть сексуальный контекст. Его вроде бы нет. Однако я слышал именно его. И мне становилось некомфортно уже не от конкретного факта, а от общей тональности, где речь о коллегах, примечающих её привлекательность, но вот только с особой стороны, её фразы и в целом моё положение рядом с ней, начинали складываться в крайне неприятный фон. Всё чаще появлялось ощущение, что с Леной происходит что-то, чего я не понимаю. Возможно, это её психологические реакции после всего пережитого. Возможно, последствия нашей трещины. Возможно, мои собственные внутренние перекосы после удара, который я всё ещё старался считать уже пройденным. Тогда мне было проще искать проблему в себе. Так честнее. Человек, которому ты подтвердил доверие, не должен каждый раз становиться подозреваемым только потому, что внутри тебя что-то изменилось.

И тут поневоле вспоминались наши разговоры ещё с прошлого лета о странном поведении её коллег по отношению к ней. Тогда я пытался объяснить Лене, что многое из происходящего связано с её собственным позиционированием. Я ещё думал, будто она чего-то не понимает, будто наивно не видит, как считываются некоторые жесты и реакции мужчин. Она рассказывала, например, как начальник заходил к ней в кабинет, когда она оставалась одна, и выключал свет. Будто просто зашёл и выключил. Вроде бы мелочь. Но я уже тогда говорил ей, что это вульгарное отношение. Мужчина так себя не ведёт с женщиной, если воспринимает её исключительно как коллегу. В этом есть демонстрация, намёк, проверка реакции. И если женщина позволяет подобному оставаться в рамках игры, то она тоже участвует в этой игре, даже когда делает вид, что всего лишь не придаёт значения. Лена тогда отвечала, что ничего такого там нет. Смотрела на это проще. А я видел не проще, а как оно есть.

Был и другой коллега, который звал её прогуляться ближе к воде. Их предприятие находилось не так далеко от Финского залива, но путь туда проходил через промышленную зону, и само предложение выглядело странно. Это не красивая набережная, не парк после работы, а какой-то рабочий, полупромышленный маршрут к воде. Ещё кто-то звал её в кино, и что в этом такого, но меня больше тогда заинтересовала её на это реакция, учитывая что уже существовал я. Тогда говорил ей, что другие женщины, её коллеги ведь тоже видят, как мужчины на работе обращаются именно к ней, какого они о тебе мнения, ты осознаёшь ? Видят эти предложения, интонации, особое внимание. Неужели её это не смущает ? Она говорила, что ничего плохого в этом не видит. И ко всему прочему вспоминался её рассказ о новогоднем корпоративе. Там, по её словам, с ней многие пытались потанцевать, будто внимание мужчин естественно собиралось вокруг неё. И как бы так оно и было. Само по себе это ещё можно было бы воспринять как обычную рабочую историю. Люди выпили, праздник, музыка, танцы, кто-то проявляет симпатию, кто-то теряет меру. Но дальше, когда Лена уходила, один из коллег увязался за ней и достаточно громко бормотал что-то вроде «Ух, я бы хотел, чтобы она меня оттрахала». И вот это всё уже реально вызывало вопросы.

Тогда я ещё пытался воспринимать всё это как её недостаточное понимание границ, как девушка которая после долгого и закрытого в плане общения замужества вдруг оказывается в среде где мужчины просто проявляют внимание и не более того. Вот только не девочка уже, а вполне себе взрослая женщина с детьми.

Сейчас же те разговоры возвращались в другом качестве. Они становились значащими. Слишком значащими, чтобы считать их обычными рабочими историями. Я всё больше думал, что дело было не в наивности. Она всё понимала. Понимала, какое отношение вызывает, понимала, какой интерес поддерживает, понимала, где мужское внимание перестаёт быть нейтральным. И всё равно не пресекала подобное, будто оно ей было нужно. А то, что рядом есть мужчина, которого подобная её включённость ставит в неприятное положение, пусть даже он не в курсе, похоже, даже не становилось для неё каким бы то нибыло вопросом к самой себе.