Гетерал

Когда ей удобно быть красивой, почти все умеют выглядеть прилично. Попробуйте оценивать человека, когда у него всё спокойно, сыто, тепло, чисто, безопасно, и рядом фотограф. Он, скорее всего, будет просто великолепен. А вот когда появляется интерес, жажда, страх, есть возможность взять больше или можно надавить, сказать «так надо» и протащить под этой фразой собственную выгоду, вот тогда человек становится виден. С цивилизациями то же самое, ибо человек так или иначе является её проявлением в сути своих намерений.

Мир, дружба, жвачка — прекрасный набор. Я даже ничего против жвачки не имею. В детстве это вообще был почти символ цивилизационного чуда. Но если кто-то говорит про мир, а действует через разрушение, то вопрос не к слову «мир». Вопрос к тому, кто решил использовать его как упаковку. Если кто-то говорит про свободу, но приносит с собой зависимость, вопрос не к свободе. Свобода тут вообще ни при чём. Она стояла рядом, никого не трогала, а её опять использовали в рекламной брошюрке. Дело именно в соответствии.

Если слова и метод совпадают, тогда перед нами хотя бы честная политическая линия. Можно спорить, соглашаться, не соглашаться, иметь о ней своё мнение, но в ней есть внутреннее соответствие. Если человек говорит «я пришёл взять» и берёт, он, конечно, может быть мерзавцем, но он хотя бы не превращает ложь в добродетель. А вот если он говорит «я пришёл освободить», после чего забирает, ломает, подчиняет и выстраивает зависимость, то перед нами уже не просто интерес. Перед нами та самая тень цивилизации в своём естестве, проявляющаяся через несоответствие. И это ключевое.

Политика показывает не только направление государства. Она показывает нравственную архитектуру народа. Да, именно так. И более того, частичку каждого человека внутри неё. Пусть даже и все люди разные. В любой стране можно встретить глубокого, честного, настоящего человека. И в любой стране можно встретить существо, которому, если честно, лучше было бы родиться предметом мебели, потому что пользы примерно столько же, а вреда меньше. Но цивилизационный контур всё равно существует. Он проявляется пусть не в каждом, но в общем ценностном направлении мышления. Политика в этом смысле удивительно честна, ибо в глубине всегда стоит цивилизация. Её внутреннее устройство. Её представление о человеке. Её внутренняя сила как показатель способности видеть в других не объект, а истинно живое как ценность.

Именно поэтому дальше говорить только о политике будет недостаточно. Придётся говорить о цивилизациях. Потому что политика — это не отдельная сцена, где умные люди двигают фишки по карте. Это проявление более глубокого слоя. Карта вообще ни в чём не виновата. Её просто постоянно используют те, кто думает, что мир состоит из эгоистичных интересов и логики «либо я, либо меня». Примитивно.

Я вижу мир не территориями и границами. Мир — это смыслы, сформулированные народами, цивилизациями, их внутренним наполнением и тем, каким образом это наполнение проявляется в действии. Политика — один из самых честных способов это увидеть. Именно потому, что там, где появляется интерес, маски начинают сползать. Не сразу, конечно. Некоторые удерживаются долго. Хотя смотря что подразумевать под этим «долго».

Глава вторая: Она вошла

01 Бытие

Спокойно и неторопливо проживая время, я ничего не ждал. Лишь наблюдал за самим его ходом — за всем, что окружало, что было рядом, кто был рядом. По ощущению прожил в два раза больше. И это очень интересно. Пожалуй, одно из немногого в себе и для себя, что мне объяснить не получается. Некое ощущение времени. Оно просто есть, ты в нём, прямо как в воде, но в бытии. Его не изучить, не разглядеть, не осязать. Будто побочный эффект нахождения в текущем моменте — не просто проживая его, а ощущая себя в нём. Так было, сколько себя помню, и давалось мне с трудом. Как ходить по дну в воде — подходящее сравнение.

Сколь часто слышал фразу «время так скоротечно» — наверное, так и есть, но вот в моменте — то ли мука, то ли дар.

Прошло уже несколько лет с последнего путешествия. Я так ни разу в жизни и не ездил никуда по путёвкам: всегда только билет в один конец, а там как сложится. И даже тогда время не проживалось как миг. Теперь, находясь в давно уже родном мне Петербурге, я занимался своими житейскими вопросами. Писал политические и философские заметки, размышления об обществе, о ценностях, и связывал это с политическими событиями в мире.

Параллельно читал — не классику, не философию как таковую, а разное, что попадалось. У встречающихся людей спрашивал, что им больше всего понравилось из того, что они прочли, и заглядывал туда, чтобы даже через книгу увидеть человека.

Я жил свободой, реализацией внутри себя, а вот карьера, деньги — всё мимо. Просто не интересно. Я познавал всё таким, какое оно есть. Внутри или вовне, постепенно обживая свой новый дом. Просторный для меня одного, светлый.

На тот момент вышло бюджетно, тот случай, когда по-настоящему повезло. Хотел остановиться на том, на что хватало, но решил рискнуть и обратился в банк за ссудой. Дали. Взял на задворках. А когда первый раз проезжал мимо стройки, накатывали слёзы смеха: стоят посреди пустого поля просвечиваемые пять этажей строительных конструкций, и всё. Обещали лишь, что вид из окон должен быть хороший. Спустя пару лет на этом самом поле вырос целый квартал — с фонтанами и красивым променадом. Из этого места сделали изюминку всего района: приятно, чисто, зелено. И тот самый вид, который я искал.

02 Третье января

Я жил, знакомился, общался, смотрел на тех, кто входит в мою жизнь. И тут вошла она, не сказать что скромно, но тихо, аккуратно, как своя. Проста, начитана, умна, легка в движениях, скромна, хотя бы внешне. Пусть даже знакомство наше состоялось на основе очень тесных отношений — так близко человека разглядеть мне было всегда проще. Узнать о нём гораздо больше, чем только лишь по ощущению. Контакт даёт то, чего мне недостаёт для понимания. Насколько женщина готова отдавать и брать. Как относится к тому, кто рядом. Где у неё проходит уважение. Всё то, что раскрывается, лишь стоит прикоснуться ближе.

Мы встретились третьего января. Она по профессии инженер — умственный труд, технический склад ума, мне это приглянулось. Зовут Лена. У неё было двое детей, и матерью она была замечательной: на праздники делала им квесты, что-то создавала, придумывала. Я в этом даже иногда ей помогал.

Та лёгкость, что пронизывала наше общение, стала связующей нитью дальнейшего совместного движения. Банально — виделись по выходным и даже чаще. Я узнавал её, она меня. Рассказы о себе, о жизни до, текли и наполняли. Меня прельщали и вызывали внутреннюю улыбку та доброта и сочувствие, что были в ней. Она участвовала в поисках пропавших как волонтёр при «Лиза Алерт». Терялись дети, старики; опаснее всего в лесах, и если холодно, счёт шёл уже на часы. Прочёсывали сектора, поднимали ориентировки в сети. Помню, как она сидела у меня дома и выкладывала одно объявление за другим. А когда находили, у неё светились глаза.

Любили мы гулять, особенно она. Готова была ежедневно ходить с работы пешком — час пути вдоль парка, а потом ещё со мной, пытаясь прикоснуться как можно чаще. Ладонью, плечом, сесть обязательно рядом, не напротив. Простые ритуалы: взять друг друга за руки и через парк пройтись, там посидеть, тут помолчать. Всё как у многих пар, что становились ближе. И это было всё как отражение — мой контур притяжения к той, кто стал задолго узнаваем, не только телом, но и душой.

Мне всегда было ближе общение тет-а-тет, где третий всегда лишний. Ей, как оказалось, тоже. Мы выезжали на машине, ездили, разговаривали. Могли встать где-то с приятным видом — на воду, поле, парк — и просто говорить. Может, и чуть больше, но цель уединения была именно в том, чтобы вокруг никого. Зимой гуляли по парку, когда вокруг всё в снегу, ветра нет, а под ногами хруст снежинок. Потом бегом к машине — горячего попить и отогреться.

03 Ясность

Это была очень простая, интеллигентная и лаконичная фраза, дающая ясность. Формулировка даже не требуется. Важны были не сами слова, а то, как они были произнесены и какую ясность создавали между нами. Без пошлости, без грубости, без попытки упростить происходящее. Она просто дала понять: между нами всё возможно. Не пошло, не грубо, не вульгарно и не так, будто женщина решила упростить мужчине задачу ценой собственной женственности… Нет. Она сделала это так, что всё осталось на своих местах: я остался мужчиной, она осталась женщиной. Более того, именно потому, что она просто была честна, я по-прежнему чувствовал себя мужчиной — открытым по отношению к ней. Вот в чём фокус. Очень изящный, кстати. А что нужно женщине, если не уверенный в своих намерениях мужчина ? Женщина может дать разрешение так, что мужчина не почувствует в ней доступность. Он почувствует в ней достоинство. Да, ведь можно и так. Она не становится дешевле или дороже. Она становится яснее. А Лена тогда предоставила её правильно и изысканно. Точно, прямо, но без грубости. В этом была какая-то редкая женская культура, которую я, если честно, встречал в жизни слишком редко. Но она мне в абсолютной степени близка. Я всегда замечал это, потому что мужчина очень хорошо чувствует разницу между доступностью и ясностью. Доступность унижает женщину в глазах мужчины. Ясность, если она дана из достоинства, наоборот, раскрывает её, делая не проще, а желаннее. Доступность говорит: бери. Ясность говорит: можешь быть мужчиной. Это совершенно разные конструкции восприятия мира и культуры уважения друг к другу. В этом заключается честность перед собой — и мужчины, и женщины.

И вот Лена в тот момент не просто стала для меня привлекательнее. Она словно проявила какой-то редкий элемент правильного женского устройства. Я увидел не только женщину, с которой возможна близость, а женщину, рядом с которой эта близость наполняется достоинством. А это, между прочим, не мелочь, потому что очень многое в этом дневнике именно о достоинстве. О том, где человек его сохраняет, где теряет, а где даже не понимает, что оно у него было.

Мужчина не должен биться в закрытую дверь, не зная, хотят ли его вообще узнать чуть ближе. Женщина не должна стоять по ту сторону двери и ждать, насколько красиво он расшибёт себе лоб. Это не романтика, это скользкая дорога восприятия, которой почему-то дали культурное оформление. В нормальном мире правильного взаимодействия женщина должна уметь дать мужчине ясность: не приказ, не договор, не пошлую табличку «открыто» — а простую человеческую ясность. Ту самую, женскую. Когда мужчине становится понятно: да, это возможно. И дальше он уже может быть мужчиной рядом с ней. Вести, приближаться, брать ответственность за ритм, за силу, за аккуратность, за то, чтобы женщина не пожалела о собственной ясности. Вот это уже его территория. Но вход в это пространство открывает она. И чем раньше всё общество перестанет делать вид, что это не так, тем меньше у него будет странных претензий к собственным разваливающимся отношениям.

Потому что сейчас что получается ? Самые интересные и ценные по сути своей мужчины часто останавливаются. Самые наглые идут дальше. Женщины сталкиваются с наглыми, а потом говорят, что мужчины испортились. А может, проблема в общем механизме восприятия ? Если преимущество получает тот, кто меньше уважает границу, не удивляйтесь, что именно он чаще оказывается рядом. Впрочем, человечество вообще любит сначала построить ловушку, потом окунуться в неё с головой, убеждая всех, что конструкция верная, подкрепив это десятком институциональных догм. Очень занятно.

Лена же в тот момент вышла из этой ловушки каким-то удивительно естественным образом. Она не стала спорить с мужским и женским, не стала играть в силу, не стала устраивать мутную проверку. Она просто решила остаться женщиной в полном смысле этого слова.

И от этого во мне не появилось ощущения, что передо мной та, кого можно «взять». Женщину можно встретить, пригласить, почувствовать, раскрыть. Я увидел перед собой женщину, которая настолько уверена в своей женственности, что может позволить себе быть ясной. И вот это было красиво. Очень. Потому что ясность в женщине, если она дана из достоинства, не убирает тайну. Она убирает грязь. Остаётся женственность, игра и притяжение. Исчезает только необходимость проверять друг друга на прочность, доступность, наглость и способность вовремя не опозориться. Неплохая потеря. Она возвысилась кратно в моём к ней отношении. Не потому, что между нами стала возможна близость, а потому, как она стала возможна. Вот это «как» в отношениях мужчины и женщины иногда важнее самого события.

Именно поэтому появление Лены в моей жизни нельзя объяснить простой симпатией, флиртом или удачным совпадением. Она вошла не в пустое место. Она вошла в уже существующее во мне понимание женщины, достоинства, ясности и уважения. Просто до неё это понимание было скорее внутренним законом, чем прожитым фактом.

04 Восторг

Помимо прогулок и разного толку обсуждений, присутствовала культурная жизнь — и тут вела она. В этом она разбиралась.

Лена была меломаном — в полном смысле слова. Слушала всё. Свои вкусы однажды обозначила фразой: «от классики до ёжики ебутся». Вот так, сохраняю её авторский стиль, хотя мат в нашей речи отсутствовал. Ему место в другом. А песенка реально существующая, она меня с ней даже познакомила. Талантливо, ничего не скажу. Помню, однажды сходила на урок художественного мастерства и нарисовала женщину — а по факту вылитую себя со спины. Картину подписала «Фoxy» и подарила мне. Однажды эта работа может окажется на Sotheby’s. Вполне допускаю.

Она любила поесть. Ну и не только она. На силуэте её это никак не отражалось, что было совершенно бесценно. И у неё была странность в чтении — любила книги про медицину и про маньяков. Иногда одно перетекало в другое, но чаще шло раздельно. Почему именно медицина — я не знаю. В жизни она к ней никакого отношения не имела. А маньяки — хмм, есть у меня мысли…

Первый раз нашей совместной культурной программы был когда она привела меня в Петрикирхе — на органный концерт. Подобная музыка мне подходила, и мы выбрали это место после короткого обсуждения. Приглушённый свет, объёмное, окутывающее звучание органа. И даже в таких местах высокой культуры она старалась держать меня за руку.

А культурная жизнь набирала обороты. Концерты, выставки, музеи — Эрарта, музей миниатюр, временные выставки в Русском музее. Не сказать, чтобы часто, но подобные походы плотно вошли и в мой обиход. Когда ходили на что-то совсем новое, редко выходило, что совсем не нравилось.

С театром было сложнее. В отличие от меня, Лена была заядлой театралкой. Мне это, честно, всегда было непонятно. Камерный театр, актёры на маленькой сцене, спорят, кривляются, играют и на этом строится сюжет — для меня это почти испанский стыд. Хоть убей, не пойму этого искусства. И тогда она зашла с другой стороны.

— Мюзикл! Тебе должно понравиться, там как раз танцуют, поют. Был ? — Нет. — Всё, я знаю, на что пойдём. «Мастер и Маргарита»!

Билеты были куплены в тот же вечер. Говорил ли мне что-либо этот выбор ? Нет — Булгакова я читал, кино видел. Шли с удовольствием. Я ждал — не то чтобы с придыханием, но её эмоциональный рассказ о том, что это лучшее, что я должен посмотреть, не оставлял мне других эмоций, кроме предвкушения.

Перед глазами сцена. Места у нас простые — по центру, сбоку; видно всё прекрасно. И вот начало — гром звуков, музыки, всё охватывает, и вскоре голос пробирает аж насквозь. Я вижу, понимаю для себя: вот оно, искусство. Точно попадает в моё понятие о нём. Всё действо смотрел как заворожённый. Вникал, сочувствовал, переживал. И это был восторг! Такого я совершенно не ожидал. А Лена будто заранее знала, что именно такая форма искусства мне подойдёт. Она угадала точно: впервые театр не вызвал во мне внутреннего сопротивления, а сразу попал туда, куда должен был попасть.

С того вечера у нас начался отдельный пласт жизни. Мюзиклы, и те постановки, на которые, как она считала, меня нужно сводить. Так выходило, что каждый второй-третий поход у нас был на постановках про Иисуса. Я обратил на это внимание вслух — на что в ответ лишь тишина, и да, её ухмылка. Каждая такая постановка несла особый взгляд, с которым я внутренне либо соглашался, либо нет.

Так Лена, сама того, может быть, ещё не понимая, водила меня не только по театрам. Она подводила меня к тем образам, к которым мне предстояло вернуться намного позже — уже совсем с другим пониманием.

05 Небесный договор

Минуло время. Уже весна. Пора влюбляться, но вот досада: любви-то нет. Казалось бы, всё складывается так, как надо, вот только не любовью эхо отдаёт, а чем-то совершенно новым, глубоким, как в космос брошен взгляд, бескрайний. Иное. Узнавание. Как в зеркало бездонное всмотревшись: есть я, она, и мир слишком мал, чтобы вместить всю суть и понимание. Это она, никто другой. Не может быть, чтобы случилось это. Что это ? Да сам я не пойму; точнее, понял всё, но веры нет, что может быть такое. Внешне всё продолжалось как прежде. Выходные, прогулки, разговоры, её рука в моей, какие-то планы, поездки, простые и приятные мелочи. Просто рядом была она, и чем дольше, тем яснее становилось то, чему я сам ещё не находил названия. Любовь я знал. Влюблённость тоже. Тут дело было истинно в ином. Любовь, пусть даже самая сильная, всё равно основою своей лежит в этой жизни. И жизнью мерится. Тут меры этой было мало. Не помещалось.

Я смотрел на Лену и всё чаще ловил себя на ощущении странной знакомости. Это была не биографическая знакомость, которая приходит после рассказов о прошлом, привычках, любимых книгах, детях, работе, смешных историях. Совсем иная. Будто ты не узнаёшь человека, а вспоминаешь. Будто перед тобой кто-то, кого ты должен был бы знать бесконечно давно, хотя здравый смысл, конечно, стоял рядом, кашлял в кулак и очень просил не сходить с ума.

И вот на этом фоне однажды я проснулся рано. На часах было около половины пятого утра. Мне снился очень странный сон, в котором не было никакой особой визуальной составляющей, но было огромное количество пережитого. Меня наполняло чувство факта случившегося — будто что-то произошло в реальности, и, видимо, не в нашей. В первые же секунды я вслух повторил:

— Небесный договор заключён.

Потом ещё раз. Эта фраза полностью пронизывала то ощущение пережитого, которое сейчас находилось во мне. Только что я где-то побывал, но воспоминаний от этого остаться не должно было. Небесный договор заключён. Про себя я повторял эту фразу несколько раз, а рядом нежно лежала Лена. Я прекрасно понимал, что речь о ней.

В голове прокручивалось множество вариантов. Пытался будто вспомнить, фантазировал сюжеты, откровенно выдумывал то, чем это могло бы быть. Так не работает. Ничто не ложилось. Сомнений не было только в одном: это был не сон и не выдумка. Что-то действительно произошло, и я теперь знал только то, что договор заключён. Какой ?

Пытался прислушаться к информации, которая по-прежнему оставалась внутри, в груди, на уровне солнечного сплетения. Никак. Только плотный сгусток ощущения. Сравнивал, формулировал через тот опыт, который мне знаком по восприятию людей и всего вокруг. Не то. Совсем. Соответственно, тот самый договор, который вроде как заключён, да ещё и на небесах, был моей личной трактовкой того, к чему я успел прикоснуться. Что это означало, мне неведомо. Ясна лишь суть, сам факт, а полный образ непонятен.

С утра, чуть позже, я поделился с Леной этим очень необычным опытом, но только как фразой, которую вспомнил после сна, которого вроде даже не было. Чего мы там только не фантазировали. Посмеялись от души. Хорошее было утро, на душе прямо светло и приятно. И рядом она.

После я пытался разобраться с этим ощущением. Оно никуда не пропало. К нему по-прежнему можно было вернуться, оно неизменно оставалось внутри. Небольшое, но объёмное — это ярко отличало его от любого ощущения после сна, даже самого сильного и эмоционального, но всегда достаточно быстро пропадающего. Сон рассеивается. Это осталось.

И вместе с этим осталось другое понимание: Лена теперь каким-то образом дана мне не просто как женщина рядом. Вот здесь я и останавливался. Потому что сказать самому себе подобное всерьёз — уже занятие интересное. С чего бы вдруг ? За какие заслуги ? Тем, что я такой хороший ? Ага. Сейчас. Хотя, кто знает.

Я не просил, не ждал и не искал. В случайности и статистику я верю. Только какова вероятность произошедшего ? Вероятность именно этого узнавания, этой ясности, этого странного договора, пришедшего будто извне и оставшегося внутри фактом, которому я не мог подобрать нормальное земное объяснение.

Произошло то, во что практически невозможно поверить. Сравнимо с чудом, не иначе. И в то же время всё больше задавался я вопросами: Зачем ? К чему это ведёт ? Сухой анализ, простые, казалось бы, вопросы. А какова же вероятность произошедшего ?Звёзд меньше на небесах, чем то, что тут произошло. Со мной.

Как внешне, так и в сущности ничего не изменилось. Стали мы ближе ? Нет. Всё уже было. Всё те же выходные, прогулки, разговоры, поездки, объятия и тепло. Она смотрела на меня всё теми же глазами, а я в ответ своими. Не поменялось ничего. И всё же внутри словно бы галочкой отмечено — я тебя вижу, ты моя, и выбрал я тебя давно, когда даже не знаю.

Узнал не как характер, привычки или нежный взгляд. Всё это чувствовал и так. Тут было другое узнавание — без грани полное, спокойное, как будто так и было, наверное всегда. Сидит рядом, прижимается как можно ближе, рассказывает что-то, смеётся, а я смотрю и понимаю: мир слишком тесен, чтобы объяснить всю суть этого явления.

Впрочем, жить нам это никак не мешало. Да и смотреть на неё я не стал с каким-то придыханием. Нет, вовсе. Чем необъяснимее становилось внутреннее понимание, тем естественнее продолжалась обычная жизнь. И в этой казалось бы обычности, Лена раскрывалась всё ярче.

06 Интеллектуальная развратница

Особенно естественно её тянуло к теме близости мужчины и женщины. Само по себе притяжение с женщиной всегда было для меня словно второй основой отношений, параллельным пластом, где очень быстро проявляется сам человек: его суть, внутренняя свобода, становятся понятны страхи и ограничения. Мы много говорили о близости. Во время прогулок, обедов, поездок, иногда даже в музеях. И это редко были бытовые шуточки с пошлым контекстом. Всё облачалось в научно-интеллектуальный дискурс, приправленный философскими воззрениями.

Я рассказывал ей, что женщина раскрывается с мужчиной при должном к ней отношении. Когда дают пространство ей быть собой в соответствии с её желаниями и при должном взаимоуважении. И чувствует себя тогда она желанной. Внимание и отсутствие эгоизма — вот ключ. И говорил я не про что-то сферическое, не про красивую теорию. Говорил о том, чем был сам, исходя из собственного отношения к женщинам. Быть собой. Мужчиной. Предлагать женщине быть рядом, а не под.

Постепенно я показал ей как разговаривать во время близости. Именно разговаривать. Женщина ведь может давать мужчине понимание не только чувственностью, взглядом, движением, дыханием, но и словом. Может сказать, что разжигает в ней огонь, что ей хорошо, что думает она сейчас, что хочет, что ей нравится, и что хотела бы узнать, но может завтра. Не просьбой, а желанием. И это важно. Именно желание раскрывает то возможное что доступно между двумя.

И разговоры эти становились смесью изыска, пошлости, литературы в формулировках страсти и красоты. Слова тоже ласкают. Чаще нежнее рук. Всё потому, что попадают не только в телесное, но и в воображение, в тот внутренний азарт, и придыхание, и это невозможно приказать. А в страсти наполняясь, описывает то, как хорошо ей, что нравится сейчас иль может будет завтра, а может и не пару раз. И хочет слышать тот ответ, как хочешь ты её, как нравится тебе она, и в чём, детально, как сам горишь, открываясь ей, желая.

Лена подхватывала это с горящими глазами. На лету. Как если была бы лучшей ученицей. Там и пятёрки мало. Проявился гений, не иначе. Мне было достаточно посадить зерно, а оно взросло во что-то поистине великолепное. Она брала мою мысль и возвращала её с новой интонацией, уже своей, живой, женской, иногда настолько точной, что я искренне поражался.

Настоящая интеллектуальная развратница. Да, именно так. Немного пошлости, литературного изыска — и происходило то самое раскрепощение, когда женщина не только чувствует, что её хотят, но и понимает: её желания слышат. В этом не было грязи. В этом была красота таланта, проявленного в самой интимной области человеческой близости.

Я ею гордился. Именно ею, не собой. Был в восторге от того, что та, кого я уже внутренне выбрал и понимал это всё яснее, оказалась способна раскрыться со вкусом, смелостью и красотой. И точно знал — моя заслуга тут невелика. Во всём она сама. Как будто обладала этим изначально, и проявилась. Я не волшебник и не доктор. Я просто тот, кто видел в ней её.