Анатомия одержимости

«Ну вот»— мысленно усмехнулась Алиса себе же под нос (горько-иронично даже внутри мысли этот смешок не купировать). «Ты же всегда старалась всё держать под контролем… А сегодня кажется даже собственное тело решило саботировать твои планы».

Алиса резко встала, подошла к окну и упёрлась лбом в холодное стекло — будто хотела остудить не только кожу, а саму эту ночь, которая прилипла к ней, как мокрый плащ.

«Что ты делала?»

Вопрос всплыл не в голове — глубже, под рёбрами, где всё ещё пульсировало чужое тепло, будто она до сих пор чувствовала тот ритм, который пыталась считать. Всё всплыло разом — словно кто-то нажал на плей, и кадры стали мелькать с кристальной чёткостью: вот она подходит, чуть не дышит, кладёт ладонь ему на грудь... Пульс у него скачет — так явно, что даже сквозь ткань ощущается. Вряд ли так стучит сердце у человека, который просто решил налить себе виски посреди ночи. А потом он медленно снимает её руку — осторожно, будто держит что-то хрупкое; как если бы вскрывали печать на старой ране в надежде убедиться: есть ли ещё трещины? Только вместо того, чтобы смотреть глубже, аккуратно возвращает всё обратно и отпускает.

Ты пыталась его соблазнить.

Алиса крепко зажмурила глаза. Стыд навалился резкой, злой волной — тот самый, от которого хочется спрятаться под одеяло даже в самый жаркий день. Причём дело было не столько в самом поступке — ну правда, кто из нас не ошибался? — сколько в тупом образом, каким она это провернула. Будто у неё был тщательно продуманный план! Будто она заранее знала, к чему всё идёт. Но, если быть честной, никакого плана не существовало и в помине. Всё получилось... как-то само собой: шаг за шагом, не задумываясь ни о чём. Просто двигалась вперёд, потому что останавливаться стало бы ещё хуже. На ощупь. Как в темноте к выключателю, который оказался не там, где ожидала, — и вместо света щёлкнула тишина, ещё более густая, чем темнота.

«Иди спать, Алиса».

Он сказал это ровно. Без злобы. Без насмешки. Без сожаления. Просто — как факт. Как приговор, который даже не нуждается в оглашении. И это было хуже всего.

— Идиотка, — вырвалось у неё. Голос сдался, стал каким-то грубым и чужим — как будто не просто сказала, а поцарапала себе горло изнутри каждым слогом. Профессионал, конечно. Вот прямо клеймо на лбу: «умею со всеми, кроме живых». Ну и кто после этого молодец?

С подоконника она соскользнула резко, слишком быстро — как будто сама собой испугалась. Вышла в коридор почти бегом, босиком, всё ещё в своей дурацкой чёрной сорочке. Та неожиданно жила какой-то отдельной жизнью — на каждом шаге сползала по бёдрам всё ниже, словно ей тоже надоело держать на себе оставшуюся часть этой ночи.

В коридоре ни звука, вся квартира как затаившийся зверь. Лишь из её комнаты струилась тонкая полоса света: расходилась по полу ровным лезвием и всё резала старый паркет надвое — тут ночь, там немного жизни. Иногда именно такие мелочи и выбивают почву из-под ног.

Гостевая напротив — всего несколько шагов. Она остановилась перед дверью. Подняла руку, ладонь медленно сжалась в кулак… Всё зависло: воздух вдруг стал плотным, настоящий бетон между ней и гладким деревом. Вот просто взять и постучать? Один короткий стук — разбудить или хотя бы дать понять: «я здесь».

И что дальше? Сказать что? «Доброе утро»? А потом что — извиняться за вчерашнее или отступить в шутку? Или просто стоять молча?

Всё перепуталось; мысли барахтаются в голове без порядка.

Что ты вообще собираешься сделать?

«Я вчера вела себя как дура. Прости».

А что, если он откроет? А вдруг он прямо сейчас топчется по ту сторону двери — с этим своим непроницаемым лицом, вечной выдержкой (она никак не могла взять в толк, как ему это удаётся), словно у него внутри головы отдельная полочка для чужих промахов. Не для своих — только для того, что наворотил кто-то другой. Он берёт все эти ошибки, чужие глупости, складывает туда ровными стопками, ни капли раздражения, и всё — вопрос закрыт. Я вот думаю: а если он сейчас через дверь смотрит на неё и просто подводит невидимую черту? Молча фиксирует: «Ещё одна». Без осуждения, но и без сочувствия.

Она не знала ответа. Вот что действительно сводило с ума — эта пустота, когда тебе вдруг нечего сказать.

Кто здесь виноват? Да вот же — сама и виновата. Шаг за шагом: пришла сюда, решила вмешаться, положила ладонь (глупо надеясь на какой-то знак), задала этот вопрос про пульс. Зачем вообще, разве не ясно всё без слов?

Кулак медленно опустился. Пальцы разжались, коснулись прохладного дерева — и убрались, будто даже прикосновение стало слишком громким. Она постояла ещё секунду, глядя на дверь, будто та могла открыться сама, выдать какой-то знак, дать ей право на этот стук. Не открылась.

Она вернулась в комнату так тихо, как если бы всю жизнь училась быть невидимой. Дверь — ни скрипа, ни щелчка. Всей ладонью придержала ручку — такой жест из детства, когда вечером возвращаешься позже, чем разрешили, и надеешься, что родители не проснутся. Захлопнуть — значит признаться во всём сразу, даже если никто не слушает.

Опустившись спиной к стене, медленно соскользнула вниз. Подтянула колени к себе, уткнулась лбом в них и затаилась. Слушала себя и упрямо не отвечала на вопросы, которые навязывала голова. За окном тоже кто-то вступил в спор: гроза поливала крышу с таким напором, будто хотела что-то доказать, но со временем злость дождя сменилась монотонным гулом — и этот шум словно взял на себя роль защитника от собственных мыслей.

Через добрый час прибежала Лера: целиком мокрая (даже внутри кроссовок наверняка хлюпает), тяжелый рюкзак через плечо бросает узловатую тень на пол. Зонт разодранный наполовину — из тех, который после такого шторма можно выбрасывать. Волосы приклеились к щекам вместе с разводами туши — похожа одновременно на панк-рокершу после концерта и на подростка после неудачного свидания. Но главное — глаза: яркие, какие бывают у человека, который привык добиваться своего кулаками и уговорами по очереди. Она ворвалась так уверенно и свободно в эту стерильную роскошь особняка… будто переступила порог кухни своей двушки где-нибудь на Марьино и сейчас выплеснет всю злобу на закипевший чайник.

В такие моменты стены будто перестают быть чужими — для одной они укрытие от ненужных новостей, а для второй просто фон для собственной громкой жизни.

— Держи, — она бросила сумку на кровать и начала выкладывать, как из чемодана фокусника: джинсы, свитер, носки, кроссовки, ещё один свитер — на всякий случай. — Ты знаешь, что я в такую погоду вообще из дома не выхожу? Знаешь, что я, между прочим, вчера тоже выпила? Знаешь, что я проснулась от твоего звонка с квадратной головой и квадратной совестью?

— Спасибо, Лера.

— Не «спасибо», а объяснения. — Лера выпрямилась и скрестила руки на груди. — Я приехала. Я промокла. Я не спала. Теперь рассказывай.

Алиса села на кровать, поджав ноги. Атласная сорочка собралась складками на бёдрах. Она смотрела не на Леру, а на стену. На ту самую, за которой была его комната.

— Ничего не было.

— Что именно «ничего»?

— Совсем ничего.

— Алиса. — Лера села рядом, и голос её вдруг стал мягче — не хищный, а тот самый, которым она умела быть подругой, а не спортивным комментатором. — Ты мне звонишь в полдевятого утра из чужого дома, просишь привезти вещи, говоришь шёпотом, как будто в соседней комнате спит мужчина, которого ты не хочешь будить. И после этого ты говоришь «ничего не было»?

— Я не хочу его будить.

— Почему?

— Потому что... — Алиса сглотнула. В горле снова стало сухо. — Потому что я вчера вела себя как идиотка. Я... — она замолчала, подбирая слово. Не нашла. Сказала, как есть: — Я его соблазняла.

Тишина. Три секунды. Потом Лера медленно откинулась на кровати, глядя в потолок.

— Ничего себе.

— Это не «ничего себе». Это катастрофа.

— Погоди. — Лера повернулась на бок, подперев голову рукой. — Ты. Соблазняла. Его. Расскажи мне всё. С деталями. С хронометражем. Я готова.

— Лера.

— Что? Ты сама начала. Я имею право на подробности.

Алиса вздохнула. Потом — коротко, почти протокольно, как она умела, когда говорила о чём-то, что задевало слишком сильно, — пересказала. Кухня. Четыре утра. Вода. Он без рубашки. Она подошла. Положила ладонь. Спросила про пульс.

— И?

— И он снял мою руку. Сказал: «Иди спать».

Лера замерла. Потом медленно села.

— Он что?

— Снял руку. И сказал: «Иди спать, Алиса».

— Дословно?

— Дословно.

Лера только присвистнула — медленно, с расстановкой, явно подчеркивая своё удивление.

— Ну и ну, — наконец выдала она. — Я честно думала: сейчас ты мне расскажешь, как у вас всё закрутилось, а теперь не знаешь, как ему в глаза смотреть. А тут… он тебя отшил? Причём красиво так, по-человечески?

— Лера...

— Что? Я без подколов! Это ведь реально говорит о человеке. Слушай, в четыре утра мужчина на кухне с раздетой девушкой, которая сама к нему пришла… и вместо того, чтобы — ну, ты понимаешь — он отправляет тебя спать? Вот такого вот поведения днём с огнём не сыщешь. Серьёзно, это прям какой-то сбой в системе мужского поведения.

— Мне не нужна его характеристика.

— А что тебе нужно?

— Мне нужно понять, что я делаю.

— Ты соблазняла мужчину. Ночью. На кухне. В чужом доме. И он тебя отшил. — Лера пожала плечами. — По-моему, всё очевидно.

— Я не об этом.

— А о чём?

Алиса молчала. Смотрела в окно. Дождь всё ещё хлестал. По стеклу бежали дорожки — толстые, кривые, как трещины на старой керамике.

— Я не понимаю, почему он меня отшил, — сказала она тихо. — И это... это хуже, чем если бы он не отшил. Потому что, если бы не отшил — я бы знала, что делать. А так... я не знаю. Я вообще ничего не знаю.

Лера долго смотрела на неё. Потом вздохнула.

— Ладно. Хватит. Одевайся. Мы едем в город.

— А если он...

— Если он выйдет, — Лера встала и начала вытаскивать из сумки свитер, — я скажу ему «доброе утро» и сделаю вид, что ничего не знаю. А ты сделаешь то же самое. Потому что, во-первых, ты не обязана отчитываться. А во-вторых, — она бросила свитер Алисе, — если он действительно такой, как ты говоришь, он тоже сделает вид, что ничего не было. Так что не накручивай.

Спустя двадцать минут они, наконец, появились в гостиной дома — Алиса в привычных джинсах и уютном свитере, а Лера уже наготове: с раскрытым зонтом и сумкой через плечо, готовая к походу куда угодно хоть сейчас. В холле тянуло запахом свежесваренного кофе и какой-то утренней выпечки — этим бесхитростным образом жизни всегда заселяются хорошие воспоминания. Елена застыла у окна гостиной — смартфон в руке то ли игрушкой, то ли щитом; услышала их шаги и повернулась.

— Девочки, с добрым утром! — её улыбка будто только что сошла с рекламы зубной пасты: слишком сияющая для такого раннего часа. — Уже собрались уходить? А я надеялась, что вы позавтракаете.

— Спасибо, Елена Андреевна, — Лера сразу выдала ту самую формальную вежливость, которую обычно откладывают для разговоров с руководством или строгими родителями. — Но у нас жёсткий график: Алисе пора на занятия.

— Понимаю, — кивнула Елена и тут необязательно долго задержала взгляд на Алисе. В этот момент она выглядела чуть собраннее обычного — в глазах промелькнул почти незаметный быстрый анализ. — Ты хорошо спала?

— Да... спасибо, всё нормально.

Следующая фраза прозвучала так буднично, словно речь шла о погоде:

— Марк уехал рано. Дворецкий говорил — ещё в пять утра выскочил, даже кофе пить не стал.

Будто молоточек: удар резкий, но тихий. Алиса уловила странное ощущение внутри — словно какое-то маленькое тепло под рёбрами мгновенно сменилось коротким холодком. Всё было хорошо буквально до этой секунды.

— Понятно, — сказала она. Голос не дрогнул.

— Он часто так, — добавила Елена, и в её голосе прозвучало что-то — не то извинение, не то оправдание. — Уезжает, не прощаясь.

— Нам пора, — сказала Лера и потянула Алису к выходу.

На крыльце дождь наконец устал — он уже не бил по крыше, а тихо барабанил где-то на заднем плане, не мешая разговору. Лера щёлкнула механизмом зонта, и они обе юркнули под его лиловый купол — почти как маленькая палатка-убежище среди мокрого мира. Алиса шагала осторожно: на гравии не осталось и намёка на следы. Вся поверхность — будто начисто вытертая губкой или, если угодно, стерильная планшетка лаборатории. Ни одного отпечатка — ни её, ни его. Всё смыл дождь (с самого утра настроение было похоже на это).

Пять часов утра. Он исчез в это странное время, как только солнце начало думать о том, чтобы встать.

Зачем из-за этого вообще переживать? Она ведь могла разложить всё по полочкам — кто он ей? Никто: обычный парень, просто сын той самой женщины, о которой недавно говорили за ужином шепотом, пополам с насмешками. Да и вчера вечером — ничего особенного. Просто сказал: «Иди спать, Алиса».Так спокойно и жёстко — будто закрыл глухую деревянную дверь.

Но теперь эти два слова постоянно крутились у неё в голове. Едешь ли за рулём по ещё сырым после ливня улицам; маешься ли под лампой над образцами; ловишь себя на мысли: опять этот голос, его ровная интонация — будто результат выведен сразу же… и точка.

***

Алиса увидела машину в первый раз во вторник.

Она только что вышла с занятия в университете по трасологии — дисциплине, которая исследует следы протектора на месте аварии, — и, поправляя ремень сумки на плече, заметила припаркованный по другую сторону улицы седан.

Ну, не совсем новую, но в хорошем состоянии: черный BMW 5 серии — тонированный со всех сторон; номерные знаки, которые она могла назвать без раздумий, как люди запоминают лица. Привычка выработалась за годы лекций по криминалистике и практики в морге. Номер: Б255ЕС. Чистая (на задних колесных арках нет грязи) — регулярные мойки, но не каждый день! Это означало, что владелец где-то рядом, но не житель этой местности.

Кто-то ждёт, — подумала она.

Алиса не задержалась. Перешла дорогу, села в маршрутку, поехала в библиотеку; но она помнила номер.

Сама машина снова стояла там же в среду.

Тот самый ряд — между двумя другими машинами, в тени каштанового дерева. Те же тонированные окна. Тот же работающий двигатель.

Алиса шла по тротуару, делая вид, что не замечает. Но её мозг, натренированный на анализе улик, уже работал. Он ждёт меня. Это не совпадение. Слишком точное позиционирование — так, чтобы я не видела водителя, но машина была в поле зрения. Психологический приём. Запугивание? Или что-то другое?

Она не ускорилась. Не оглянулась. Просто дошла до корпуса, поднялась на третий этаж, сбросила куртку на спинку стула в аудитории и набрала Леру.

— Слушай, — сказала она, когда та взяла трубку. — У меня тут ситуация. За мной следят.

— Что? — Лера, судя по звукам, жевала яблоко. — Кто? Бывший однокурсника? Тот, который в прошлом семестре подарил тебе плюшевого медведя?

— Не медведь. Чёрный BMW. Пятая серия. Номер А777МР. Два дня подряд стоит у универа.

— Может, это совпадение.

— Лера, я криминалист. Совпадений не бывает.

— Ладно, ладно, твоя правда. — Шуршание. Звук клавиатуры. — Так. Давай я пробью номер по базам. Дай мне пятнадцать минут.

— Я в аудитории. Перезвони через час.

Алиса отключилась и пошла на лекцию. Профессор рассказывал о баллистических траекториях, но её мысли были далеко. Она рисовала в блокноте схему: университет, парковка, положение машины, угол обзора из салона.

Если он сидит на водительском месте, он видит меня, когда я выхожу из главного входа. Но не видит, когда я иду к корпусу Б. Значит, ему важно именно это — момент моего появления. Он хочет, чтобы я знала, что он здесь.

Зачем?

Поймала себя на том, что уже который раз прокручивает ручку между пальцами и почти до боли прикусывает нижнюю губу. Заметила — и тут же заставила себя остановиться. Вот они, эмоции: то ли мешают, то ли подталкивают к чему-то необдуманному. Но сейчас ни то, ни другое не нужно. Холодная голова, только факты — вот план на ближайшие минуты.

Лера позвонила ровно через час.

— Ну что, Шерлок, — её голос был странным. — Угадай, чья машина.

— Давай угадаю. Марка.

— Бинго. Ты пугающе умная, Алис.

Алиса закрыла глаза.

Конечно. Кто ещё.

— Ты уверена?

— На сто процентов. Машина оформлена на подставную фирму, но я покопалась глубже. Владелец фирмы — друг его отца. А сам Марк катается на ней уже полгода. Я нашла фото в инсте у его кореша — Дэн, кажется. Марк там в кадре, прислонился к этой тачке.

— Зачем он следит за мной?

— А хрен его знает. Может, ты ему нравишься. Может, он маньяк. В любом случае — это, блин, горячо.

— Лера.

— Что горячо?

— Ситуация. Не она.

— Алиса, ты сидишь в универе, а за тобой наблюдает двухметровый мрачный красавчик с травмой и чёрным седаном. Это из тех историй, которые я читаю в женских романах перед сном. Ты должна сейчас либо испугаться, либо возбудиться. Третьего не дано.

— Четвёртый вариант: я его раскусю.

— Ох, детка. Ты даже не представляешь, во что ввязываешься.

— Представляю. Поэтому и звоню тебе.

— Слушай, — Лера внезапно стала серьёзной. — Не ведись на классическую жертву. Не убегай. Не прячься. Если он хочет играть в кошки-мышки — пусть играет. Только мыши в этой игре будут с зубами.

— То есть?

— То есть в следующий раз, когда увидишь эту тачку, не делай вид, что не замечаешь. Посмотри прямо в тонировку. Пусть он поймёт, что ты его видишь. Это сломает ему сценарий.

— А если он выйдет из машины?

— Тогда, подруга, у тебя будет два варианта. Либо ты бежишь, либо ты делаешь шаг вперёд. Я знаю тебя. Ты выберешь второе.

Алиса усмехнулась.

— Ты меня слишком хорошо знаешь.

— Поэтому у тебя и есть я. Ладно, беги на пары. Я буду на связи. И, Алис…

— Да?

— Если он тебя похитит — снимай всё на видео. Мне потом в инсту выложить.

— Отвали, Лера.

***

Марк сидел в машине и смотрел на вход в университет, чувствуя себя полным идиотом — будто кто-то поставил его посреди сцены, вручив не ту роль, и теперь зал ждёт, что он хоть что-то сделает по сценарию, которого он не читал.

Что я вообще делаю?

Он не знал. Вот уже три дня он приезжал сюда, парковался через дорогу, сидел в салоне и смотрел, как она выходит. Как идёт, чуть склонив голову, с этой своей привычкой держать сумку на одном плече — будто ей важно было показать, что она ни на кого не опирается. Как хмурится, когда думает о чём-то, будто мир подкидывает ей задачу, которую нужно решить немедленно. Как смеётся с какой-то девчонкойбрюнеткой — видимо, подругой, — и в этом смехе было столько обычного, земного тепла, что у него внутри что-то сжималось от чужой лёгкости.

Он не мог объяснить, зачем он это делает.

Три дня назад, утром на кухне, она посмотрела на него так, как никто не смотрел уже два года. Не с жалостью. Не со страхом. Не с той вежливой отстранённостью, которой его окружали после аварии, будто он теперь из другого материала — хрупкого, опасного. Она посмотрела на него как на задачу. Как на головоломку, которую нужно разгадать. И этот взгляд взломал его изнутри — не как отмычка, а как тихий, но точный удар в самое слабое место, где он всё ещё хранил остатки себя прежнего.

Аня, — подумал он, и в груди сжалось привычное, тупое, будто старая рана отзывалась на любое движение. — Прости. Я даже не должен думать о другой.

Он зажмурился. Совсем ненадолго, меньше секунды — просто моргнул, но этого оказалось достаточно.

И вдруг… что-то изменилось. Это чувство не про запахи и не про звуки — во всяком случае, обычными рецепторами такое не поймать. Ближе к тому странному ощущению, когда узнаёшь об присутствии родного человека ещё до того, как увидишь его краем глаза. Никакого скрипа, никаких шагов или хлопка двери — просто рядом возникает кто-то важный. Как будто волна памяти захлестнула безо всяких усилий с твоей стороны: ты отпустил вожжи контроля — и прошлое вернулось.

Он задержал дыхание и не рискнул открыть глаза. Потому что ясно понимал: если посмотреть — ничего хорошего там, по ту сторону век, не увидишь.

— Аня.

Имя сорвалось само — так легко и одновременно так больно, будто молишься впервые за много лет.

Он почти ощутил её — вот она сидит справа. Всё как раньше: ступни босые упираются в бардачок, чашка кофе зудит горячим в ладонях. А ещё этот смех её — звонкий и лёгкий; он умел одним махом сделать реальность проще. Инстинкт почти дорисовал картину до конца: сейчас она повернёт голову… посмотрит внимательно… улыбнётся как всегда — тем самым фирменным уголком рта с маленькой ямочкой на щеке, которую он считал своим талисманом.

Сдавленный голос вырвался из него глухо:

— Ты не должна быть здесь… Ты погибла…

Тишина в ответ, но холод стал теплом на его плече: лёгкая ладонь — знакомое прикосновение из прежней жизни. Именно так она делала иногда (особенно в те дни, когда ему казалось, что всё держится на последнем слове): касалась плеча с немыслимой мягкостью и говорила своё вечное: «Ты только серьёзнее станешь — мир точно рухнет».

Он решился и открыл глаза.

Пустое пассажирское сиденье смотрело на него пластиковой строгостью — конечно пустое, что ещё? Но удивительная штука: то еле заметное тепло на плечо словно впиталось под кожу и остаться никуда не хотело. Как будто бы Аня была здесь действительно сейчас. И рука её была тут же.

Вдруг какой-то очень тихий голос прозвучал у него в голове — именно её голос, протяжный и нежный:

«Достаточно… Пора позволить себе стать счастливым. Просто отпусти».

Ему хотелось усмехнуться или вздохнуть поглубже, но он просто сжал руль до хруста костяшек пальцев. Ком стоял в горле намертво. Он разучился плакать давным-давно (кажется, даже забыл как), но внутри невидимая струна дрогнула тонко и неожиданно живо — как бывает у старой гитары с одной сохранившейся жилкой: тронешь нечаянно — а она отзывается чистым звуком спустя несколько лет молчания.

Мысли Марка вновь вернулись в реальность, как будто кто-то резко дёрнул его из темноты за плечо — и он снова здесь, в машине, с пальцами, намертво вцепившимися в руль.

Он увидел её на пороге университета. Она остановилась на ступеньках, чуть наклонив голову, будто прислушивалась к чему-то, чего больше никто не слышал. И посмотрела прямо в сторону его машины. Так, как будто смотрела прямо в его глаза — сквозь металл, сквозь стекло, сквозь эту чёртову тонировку, которая должна была прятать его, а теперь казалась просто жалкой ширмой.

И на мгновение он замер. Время растянулось, как резинка, которую тянут до предела: три секунды, пять, семь… Каждая — отдельная вечность.

Она не могла его видеть. Тонировка была слишком тёмной. Но она смотрела именно туда, где он сидел. Будто не искала, а проверяла: «Ты там? Ты всё ещё следишь?»

А потом едва заметно улыбнулась уголком губ — так, что эту улыбку можно было принять за игру света, за тень от козырька, за случайный изгиб лица. Но Марк знал: это была улыбка. Для него. Или против него. Он не мог разобрать.

И она пошла дальше по тротуару — легко, будто сбросила с плеч весь этот тяжёлый взгляд, оставив его одного держать его вес.

Марк продолжал сидеть, не в силах пошевелиться. Его сердце колотилось так, как не колотилось уже, по его мнению, целую вечность — будто хотело выбить из груди ту самую тишину, в которой он прятался два года. От чего-то, что он боялся назвать. Не влечением. Не интересом. Чем-то глубже, что тянуло его за собой, как течение, в которое он шагнул и уже не мог выплыть.

«Она знает,— подумал он. — Она поняла».

Он завёл мотор. Двигатель рявкнул, как будто тоже устал стоять без дела. Марк медленно выехал с парковки. Поехал за ней — на этот раз не прячась, но и не приближаясь. Держал дистанцию в три корпуса, будто эта пустота между ними была единственным безопасным расстоянием, которое он мог себе позволить.

Смотрел, как она идёт по тротуару, как ветер треплет её тёмные волосы, как она на ходу поправляет очки — привычное, почти нервное движение, которое он уже выучил наизусть. В этой мелочи было столько живого, настоящего, что ему вдруг стало страшно: он запоминал её по деталям, как человек, который знает, что скоро придётся вспоминать всё это в темноте.

«Зачем я это делаю?»

Он не знал. Но он знал одно: он не сможет перестать. Это было как дышать — бессмысленно спрашивать, зачем, когда без этого тело просто перестаёт держаться прямо.

***

На четвертый день всё стало немного сложнее, чем хотелось бы. Марк не был готов к этой сцене — он просто сидел в машине и ждал, когда закончится её пара занятий. Как вдруг увидел: она выходит из корпуса не одна, а с каким-то парнем. На вид — классический «хороший парень» из рекламы и университетских стенгазет: нескладновато высокий, светлые волосы, очки на переносице (скорее всего, даже чистые), рюкзак перекинут через плечо. Глядя на них, казалось, что дружба вообще может быть наукой — настолько у них всё отрепетировано. Они болтали — запросто, смеясь друг над другом и над каждым своим словом так, будто делают это каждый божий день последние лет десять.