Анатомия одержимости

Она коснулась его губы — не ласково, а будто проверяя: действительно ли он здесь. И вдруг говорит тихо (при этом невозможно не заметить, как в голосе звенит сталь):

— Я пришла не повторять план. Я хочу... чтобы ты меня наказал.

Между ними повисла пауза — густая, напряжённая. Кирилл смотрел пристально, молча. Потом наклонился и поцеловал её так, будто внутри у него ворочалась буря. Там не было нежности — только голод и что-то отчаянное.

Елена ответила жарко, с такой страстью, будто сейчас весь этот стол вспыхнет от одного её прикосновения. Она сама расстегнула ему рубашку — медленно-медленно, словно испытывая терпение. Пальцы скользили по его разгорячённой коже; в этом не было ни смущения, ни сомнений. Всё просто становилось проще на ощупь.

Кирилл подхватил её на руки и усадил прямо на край стола; их тела соприкоснулись плечом к плечу — плотнее уже некуда.

— Повтори, — шепчет он ей навстречу губами. Тихо, но в голосе требование такое, от которого сердце невольно сбивается с ритма.

Она обнимает его ногами за талию и едва слышно отвечает:

— Ты мой зверь...

В этот момент всё вокруг перестало иметь значение. Она целует его снова — так, что язык кажется выдохом ветра во время грозы: горячо и чуть безрассудно.

Кирилл уже намертво держит её бёдра; пальцы стискивают ткань юбки так, что та может порваться прямо сейчас.

Внутри Елены всё туго стягивается в один болезненно-прекрасный узел предвкушения; она знает: сейчас они оба перестают быть беспристрастными игроками. И уже нет никакого плана — остаётся только желание.

Кирилл вдруг резко развернул её спиной к себе. Она услышала, как его дыхание сбилось, как он резко вдохнул, будто пытался себя удержать. Елена застыла — будто внутри щёлкнул тумблер, и вот перед Кириллом снова та самая Елена: холодная, собранная до невозможности. Эта её сторона редко выходила наружу. Обычно только когда ставки были по-настоящему высоки.

Её дыхание сбито — из грудной клетки вырывается короткий вдох-хрип. Она ловит этот момент самоконтроля на грани срыва в его голосе:

— Не стоило тебе выбирать слово «наказать», — почти рычит он ей прямо в ухо. Ладонь проглаживает от затылка по позвоночнику вниз; это движение одновременно утешает и будоражит нервы вплоть до кончиков пальцев.

Улыбаясь чуть насмешливо (наполовину сама себе), она бросает через плечо:

— Ну так не будь со мной мягким.

Он не продолжает разговор словом — вместо этого хватает её за бёдра, резко разворачивает лицом к столу и прижимает грудью к прохладной поверхности дерева. Кожа обжигается этим контрастом тепла и холода; непроизвольно она выгибается навстречу этому ощущению.

— Руки на стол.

Она подчинилась прежде, чем он договорил фразу до конца: почти автоматически (старые привычки всегда срабатывают раньше мыслей). Он задирает юбку вверх одним движением и разводит колени пошире — теперь воздух касается кожи между бёдер так явно, словно зима прокрадывается внутрь неё ледяным язычком.

Звучит неприкрытый восхищённый выдох:

— Ты прекрасна… Ты дрожишь уже только от звука слова «наказание».

Прикусив губу (иначе голос бы сорвался), Елена едва держится в руках ровным якорем реальности: юбка задрана выше талии, ноги разведены широко... и эти его прикосновения мучительно медленные, обещающие гораздо большее развитие событий.

Когда он наконец дотрагивается до самого нужного места — там уже жарко-горячо даже без касаний; тело выгибается дугой само по себе.

Из горла раздаётся первый короткий звук (его нельзя спутать ни с чем).

Теперь он двигается осмысленно: захватывает пространство ладонью круговыми движениями— сперва медленно (почти мучительно), потом быстрее и настойчивее. Дерево под ладонями кажется слишком гладким и холодным для такого жара внутри...

Он шепчет ей в шею:

— Ты будешь стоять так долго, пока я не скажу тебе кончить?

Другой рукой он ищет через ткань грудь: сжимает сильнее обычного, проводит большим пальцем по соску так явно...

Из уст Елены вырывается новый стон («пожалуйста...»).

— Пожалуйста что? – Не отпускал хватки ни телом, ни вниманием. — Говори вслух!

Тут уже срываются какие-то совсем чужие слова:

— Больно... Сделай мне хорошо и больно...

И мир съёжился для неё до одной точки в теле; всё остальное стало ненужным фоном из дерева стола да горячих вдохов позади неё…

Вдруг всё останавливается: рука исчезает– вместе с ней остаётся только голое раздражение натянутой струны вместо нервов.

Ей хочется возмутиться («Ты вообще...»), но он резко возвращает инициативу себе– усаживает её лицом к себе на край стола широким движением бедра между ног; теперь вся эта их сцена превращается почти в схватку живой силы на полутонах желания.

Глядя прямо ей в глаза (не моргая вовсе), Кирилл почти рычит вполголоса:

— Ты хотела наказать меня? А теперь умоляешь о своей собственной порке…

И вот уже одним длинным глубоким толчком оказывается внутри; контроль исчезает окончательно– ноги обвивают его крепче прежнего. Движения грубые– каждое как вздох после остановки сердца.

Она начинает двигаться ему навстречу сама– жадно ловя каждый новый толчок телом (а грудь теперь подпрыгивает вновь освобождённой кожей под задравшейся юбкой).

Ощущения сводят мышцы живота в тугой комок предвестия...

— Кирилл… я… сейчас…

Последний командный аккорд слетает с его губ быстро:

— Кончай!

И когда волна накрывает её криком– он продолжает; двигается глубже-жёстче-крепче (словно забирает у неё остатки воздуха).

Финальный удар приходит громко и яростно– рычание прямо у ключицы (непонятные слова распадаются на кусочки наслаждения).

И тогда весь их план становится просто настроением комнаты – единственное важное было только здесь-существующее «ты моя».

Елена ловко застёгивает блестящие пуговицы на блузке, и руки её всё ещё чуть подрагивают — не от страха, а от остаточного жара внутри, который никак не выветрится. Юбка мягко возвращается на привычное место; ткань пробегает по коже, будто медлит уходить из этой близости. Светлые локоны волос слегка разбросаны после этих торопливых минут — она нервно взбивает их руками, подбирает невидимую прядь за ухо. В этот момент где-то громко щёлкает: пора.

— Я пойду, — говорит она без нарочитой торжественности. Будто они обсуждают расписание встреч, а не планы на выживание (или на измену, кто как посмотрит). — Не хочу рисковать нашим уговором.

У Кирилла на лице странная пауза: в груди гуляет тяжёлое дыхание, пуговицы его рубашки забыли о своей миссии. Он глядит пристально, будто запоминает всё: волосы Елены стянуты невидимой нитью между скулами, губы чуть приоткрыты и отражают тайную усмешку. В глазах тусклый отблеск света и чего-то другого — тут уже не разберёшь быстро.

— Ты даже сейчас холодная, — произносит он вполголоса после долгого вдоха. Слова больше похожи на признание себе самому.

В ней ледяного почти нет, только расчётливая ясность взгляда. Это то самое лицо начала — ровное и немного колкое.

— Тебе ведь это и нужно: чтобы я оставалась холодной, — легко парирует она. — Так ты мне отвёл моё место — всегда чуть в стороне.

Он подходит ближе (как-нибудь навсегда запомнить бы эти секунды), чинит ей воротник — жест настолько естественный, что и не различишь: забота или прощание? Его пальцы ненадолго замирают у неё под ключицей; там сердце едва слышно ждёт сигнала к бегству.

— А теперь… теперь я буду думать о том, что ты сейчас пойдёшь и будешь улыбаться, как будто всё в порядке.

Елена осторожно провела ладонью по его щеке — словно намеренно задержалась, чтобы прочувствовать этот момент до конца.

— Вот зачем я здесь, — тихо сказала она, почти у самых его губ. — Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь забыл, кто ты для меня.

Она делает шаг назад, к двери. Кирилл не удерживает её. Просто смотрит, как она застегивает одну пуговицу за другой.

— Я люблю тебя, — говорит он вдруг, почти шёпотом.

Елена останавливается. На долю секунды в её глазах мелькает что-то тёплое, почти человеческое. Потом маска возвращается.

— Знаю, — отвечает она. — И я тебя люблю. Но любовь не отменяет расчёта.

Она выходит в коридор — ловит себя на том, что невольно задерживает дыхание. Уже за дверью делает глубокий вдох: так легче собраться. Приводит в порядок волосы (одна выбившаяся прядь действует раздражающе), словно надевает невидимый панцирь уверенности. Спина автоматически выпрямляется; Елена чувствует, как напряжение начинает отступать.

Секретарша — молодая, явно не привыкшая к утренним драмам женщина — встречает её с робкой, чуть смущённой улыбкой. Елена даже не замедляет шаг. Сейчас нет сил и необходимости кому-то улыбаться в ответ или оправдываться взглядом.

Уже проходя по ковровой дорожке, она мысленно крутит сценарии — всё остальное отходит на второй план. Главная мысль: завтра все узнают, чьей женой она является. И точка. Не просто «все узнают» — а именно так, чтобы у любых желающих поговорить про неё отпали все желания совать нос куда не просят.

В голове уже сложился чёткий план (интуиция иногда работает быстрее логики). Она почти чувствует облегчение: наконец-то появилось то самое решение, за которое не будет потом стыдно.

И наверняка Кирилл её поддержит. Между ними много недосказанностей, но сейчас им обоим абсолютно ясно — они оба устали прятаться, играть свои роли для чужих глаз. Впервые за долгое время она знает: он хочет того же. Хочет раз и навсегда стереть эту черту между их настоящей жизнью и вынужденной тенью внешних обстоятельств.

Не приходится даже себя уговаривать: этого шага они давно ждали оба.

Глава 11: Звонок, чипсы и правда

Алиса пробиралась по узкому коридору своей двушки в Раменках, лениво шаркая тапочками — паркет слегка поскрипывал под ногами, а в прихожей звенел нетерпеливый звонок, будто кто-то за дверью давно выбился из терпения. За окном дождь вроде как уже закончился, но отдельные капли всё равно упорно барабанили по стеклу — ленивые и чуть смущённые, будто старались остаться незамеченными в этот сумрачный вечер. Алиса потянулась рукой к затылку: там всё ещё отдавала память о пальцах Марках — сегодня днём их прикосновение задержалось на коже куда дольше обычного. Она наконец дошла до двери и открыла её.

— Ну наконец-то, — выдохнула Лера, вваливаясь внутрь и сбрасывая рюкзак на пол, как будто тот был виноват в том, что она запыхалась. — Ты там кого-то прячешь?! Труп? Двухметрового с татуировками? Или ты просто принимала ванну с пеной и думала о смысле жизни?!

— Лера, я открыла дверь ровно через четыре секунды после звонка, — начала Алиса, но подруга её уже не слушала.

Алиса шумно выдохнула, задвигая за подругой дверь — будто с этим выдыхала и часть накопившейся усталости. Лера не стала тянуть резину: едва оказавшись в квартире, уже протащила свой рюкзак (тот самый, наполовину раздетый, как всегда) прямиком на кухню. Она быстро устроилась за столом и, ни слова не говоря, занялась привычным делом — рыскать по карманам своего багажа в поисках съестного добра.

Оттуда совершенно предсказуемо вылезли рифлёные «Лейс» с перцем и лаймом — свою маленькую традицию Лера не нарушала ни разу: будто бы точно знала заранее, что завтра в жизни Алисы что-то пойдёт не так. Ещё из рюкзака родилась двухлитровая пластиковая бутылка колы (жизненная необходимость для длинных разговоров), шоколадный батончик и даже мятая салфетка с остатками старых записей — вся её компания вещей для домашних посиделок.

— Это что, набор для выживания в апокалипсисе? — устало спросила Алиса.

— Это набор для реанимации после клинической смерти мозга, — отрезала Лера, подхватывая бутылку и чипсы.

Лера уже вовсю обживалась на кухне. Из-за двери донеслось: хлопки шкафчиков, характерное пшшш открытой банки и сразу кто-то ухватил что-то хрустящее (да, по дому мгновенно разнёсся запах чипсов). Теперь Лера устроилась за столом, расслабленно болтая ногами в белоснежных носках — выглядела беззаботно, если не считать взгляда. Этот взгляд говорил: она сейчас проведёт допрос так, что следователю бы позавидовать.

— Садись сюда, — она звонко хлопнула ладонью по стулу рядом. — Или стой у входа, если хочешь почувствовать себя в окопе. Всё равно просто так не отделаться; я отсюда не двинусь, пока ты не сдашься с полными показаниями.

Алиса осталась стоять у холодильника — оперлась плечом о дверцу, руки скрестила как щит перед собой.

— Я правда не в курсе, к чему ты ведёшь, — бросила она осторожно.

— О, нет. Только не этот тон. — Лера закатила глаза. — Тон «я криминалист, я вижу улики, но сама я невинная овечка». Алиса, мы с тобой знакомы целую вечность. Я знаю, когда ты врёшь. У тебя при этом дёргается правая бровь. Сейчас она дёргается так, будто ты танцуешь тверк.

Алиса машинально прижала ладонь ко лбу, фиксируя бровь.

— Лера, я просто устала.

Алиса уткнулась взглядом в стол, даже не притрагиваясь к своей кружке с колой—просто сжимала её так крепко, будто та могла дать хоть какую-то опору. Она подбирала внутри подходящие слова: что-то спокойное, как от взрослого человека. В идеале — фразу, которая сразу покажет, что она всё держит под контролем. Только вот мысли упрямо крутились вокруг совсем другого: темная машина на обочине, его руки (слишком близко, но почему-то не пугающе, а скорее… аккуратно?), тот странный момент, когда воздух вдруг стал общим — и этой хрупкой секунды хватило, чтобы ее защита треснула по шву. Честно говоря, если раньше Алиса гордилась своей холодной сдержанностью — вроде броня у неё всегда была прочнее прочного, — сейчас она чувствовала себя почти беззащитной.

— Ты сейчас выглядишь так, будто твой персональный сталкер-Аполлон наконец-то сменил тактику с «любоваться издалека» на «так, я пришёл». — Лера протянула к ней руку с чипсом наперевес — прямо как указка на допросе. — Ну что же. Слушаю официальные показания. Вопрос первый: насколько всё серьёзно? По шкале от одного до десяти? И только давай без твоего фирменного «это в пределах погрешности».

Алиса не отвечала — долго, наверное, секунд двадцать — просто смотрела на крошки от чипсов, будто в них можно было что-то прочитать… или хотя бы спрятаться. Дышать получалось через раз.

— Алиса, — Лера на этот раз заговорила совершено иначе: ирония у неё обычно в крови, а тут вдруг кто-то выкрутил громкость сочувствия на максимум. — Ну и как это всё было?

Алиса медленно подняла взгляд, как будто вернулась издалека. Внутри у неё ещё стояла целая осень: листья летали где-то под рёбрами и пахло мятой (тот самый леденец во рту, от которого даже сейчас щиплет на языке). А по коже ещё гулял призрачный след его пальцев — будто можно было вот прямо сейчас протянуть руку и поймать остаточное тепло.

— С точки зрения биохимии... — начала она тихо, цепляясь за привычные термины, как за спасательный круг. — Происходит выброс дофамина, окситоцина и адреналина. Тахикардия. Сужение зрачков. Это просто реакция нервной системы на...

— Стоп! — Лера сильнее чуть поддалась к подруге, чтобы заглянуть в глаза. — Мне не нужна твоя лекция в Сорбонне. Мне нужна правда. Тебе понравилось?

Алиса сглотнула. Горло пересохло.

— Он... он был холодный, — прошептала она, и это было первое честное слово за весь вечер. — У него были ледяные губы. Но руки... руки были горячими. И когда он... когда он притянул меня к себе...

Она замолчала, потому что память снова предательски вернула ей то ощущение: его грудь — твёрдую, почти каменную, тепло его тела, запах ткани его худи. Её пальцы тогда сами собой вцепились в материал, сминая его, будто отказываясь отпустить. Будто где-то глубоко внутри она вовсе не хотела, чтобы он отстранился.

— Ты не оттолкнула его, — констатировала Лера. Это был не вопрос.

— Нет, — призналась Алиса, закрывая глаза. — Я не оттолкнула его. Я держалась за него, Лера. Как будто... как будто если я отпущу, то упаду в пропасть. А он был единственной опорой.

Лера тихо выдохнула, доставая ла из кармана худи телефон.

— Знаешь, что самое смешное? — Лера разблокировала экран и повернула его к Алисе. — Ты думаешь, ты потеряла контроль. А я смотрю на это фото...

На экране появилось фото, сделанное всего через несколько секунд после того, как Лера подошла к ним. Кадр получился почти невозможным — слишком точным, слишком живым, будто его вырвали из сцены фильма.

Марк склонялся над Алисой, его рука запуталась в её волосах, а её пальцы судорожно сжимали ткань его толстовки. Но сильнее всего цеплял взгляд Алисы. На снимке в нём не было привычной сдержанности, не было защиты или холодного расчёта. Только что-то открытое и опасное — чистый, необъяснимый огонь.

Алиса перевела взгляд с телефона на подругу, потом медленно посмотрела на свои руки. Они всё ещё будто хранили память о нём — ощущение его силы, тепло его тела, его запах.

— Это… это я выгляжу так, будто я только что сдалась в бою? — прошептала Алиса, краснея.

— Ты выглядишь так, будто только что выиграла войну, — Лера подмигнула. — И он смотрит так, будто уже придумал, как тебя взять в плен. Это не поцелуй, Алис. Это война. И ты в ней победила. Без единого выстрела.

Алиса засмеялась — коротко, нервно, но искренне.

— Знаешь, что самое страшное? Я хочу, чтобы он сделал то же самое снова.

Лера поставила телефон обратно в карман и посмотрела на подругу долгим взглядом.

— Милок, — усмехнулась она, но в её голосе не было насмешки. — Ты криминалист. Ты же знаешь правило: если на месте преступления найдено слишком много улик, указывающих на одного подозреваемого...

— ...то нужно арестовать его и провести очную ставку, — механически закончила Алиса.

— Вот именно, — Лера отстранилась и подмигнула. — Так что готовься. Завтра он снова будет стоять у универа. Или не у универа. С таким парнем предсказания не работают. Но одно я тебе скажу точно.

— Что?

— Если он снова попытается целовать тебя у машины — не стой на холодном металле. Простудишь почки. А вот в остальном... — Лера хрустнула чипсом. — В остальном, доктор Хаус, тебе пора перестать изучать анатомию по учебникам.

Алиса посмотрела на подругу, и вдруг, вопреки всей своей усталости и тревоге, коротко рассмеялась. Смех получился хриплым, непривычным, но настоящим.

— Ты невыносима, — сказала она, забирая у Леры бутылку колы.

— Я знаю, — довольно ответила Лера. — Зато я права. А теперь налей мне. И давай уже признайся: ты же хочешь, чтобы он завтра снова за тобой приехал?

Алиса сделала глоток, чувствуя, как сладкий, ледяной вкус колы обжигает горло. Она посмотрела в окно, за которым темнели вечерние Раменки. Где-то там, в этом огромном городе, ехал чёрный седан.

— Да, — тихо сказала она. — Хочу.

И впервые за весь день её аналитический ум не стал это оспаривать.

— Так, — подруга разблокировала планшет, и экран залил кухню холодным голубым светом. — Начнём с того, что я, конечно, не могла отпустить тебя в руки неизвестного мужчины с татуировками и травмой. Это базовая безопасность. Как в тех фильмах, где героиня всегда говорит «я справлюсь», а потом её находят в багажнике.

— Лера...

— Молчи. Я работаю. — Лера открыла какую-то страницу. — Итак, Марк Волков.

— Я в курсе, кто он.

— А вот это не факт. — Лера повернула планшет к ней. — Смотри. Вот его инстаграм. Закрытый, конечно. Но у меня есть друг. Ну, не друг — человек, который должен мне триста тысяч и доступ к некоторым... интересным вещам.

В окне инсты мелькали фотографии. Алиса придвинулась ближе к экрану — почти уткнулась носом, стараясь не упустить ни одной детали.

Снимки были на вес золота: все будто бы из другого времени, выцветшие, преимущественно черно-белые. Вот Марк возле машины, что-то объясняет кому-то за кадром. На крыше дома — ветер растрепал волосы, в руке бутылка лимонада (или все-таки пиво?). А это — с собакой; черная мордочка рвется в объектив, понятно: Рекс. Ну и еще кто-то был — парень светловолосый, с бешеным оптимизмом в улыбке; обнимает Марка за плечо так, как умеют только очень близкие друзья.

— Это Дэн, — произнесла Лера. — По паспорту Даниил Соколов. Лучший друг Марка, если верить его старым постам. Они знакомы лет десять-то точно... Сейчас этот Дэн кайфует где-то под Ниццей со своей женой — вот фотка: яхта, море и оба такие счастливые. Женился, судя по фоткам вот недавно.

Алиса всё разглядывала фотографии — особенно те редкие кадры, где Марк вдруг разрешал себе улыбаться по-настоящему: уголки губ чуть выше обычного положения, в глазах что-то мягкое… И совершенно другое ощущение по сравнению с нынешним — теперь он улыбается иначе; холодно и закрыто, словно держит внутри то ли тайну, то ли боль.

Лера перелистнула страницу и тихо усмехнулась:

— Меня вот ещё что цепануло: про друга ясно стало довольно быстро, а романтическая линия? Ведь мужчина с такой внешностью и теми… ну ты поняла… флюидами редко бывает совсем уж один по собственному выбору. Либо строгий аскет, — или у него была какая-то история (и не простая).

— Лера, ты не обязана...

— Обязана. — Лера посмотрела на неё прямо. — Ты моя подруга. И если ты ввязываешься в историю с двухметровым мрачным типом, я имею право знать, с кем именно ты ввязываешься. Это не вмешательство. Это... превентивный анализ угроз.

Алиса не стала спорить. Потому что в глубине души знала: Лера права.

— Так вот, — подруга вернулась к списку фотографий. — Я пролистала всё. Год назад — почти ничего. Два года назад — тоже. А потом нашла вот это.

Лера кликнула на профиль девушки по имени Анна, и тут Алиса — сама не заметила, как — начала рассматривать фотографии, ловя взглядом детали. Вроде бы просто картинки в соцсетях, а уже фантазия дорисовывает характер: что за человек, какая у нее жизнь, почему именно такие фото? И вдруг поняла… так смотрят не просто с интересом или симпатией, а словно перед тобой стоит целый мир, целая Вселенная, которую боишься спугнуть резким движением. Алиса задержала дыхание — это даже на фото было видно: он стоял совсем рядом, но не касался девушки. Казалось, рука сама как-то невольно тянется к плечу, вот-вот дотронется... и каждый нерв натянут до предела.

Девушка на снимке смеялась легко и свободно — в этом смехе не было ни капли стеснения перед объективом или окружающими. Она смотрит прямо в камеру и будто приглашает за собой — жить так же ярко, хохотать назло всем дождям в октябре.

А Марк... Он молчаливо ловил этот миг — такими глазами глядят, когда никого вокруг больше не существует. Как если бы сейчас остался только этот смех, эти волосы на ветру и веснушки от солнца. У Алисы внутри стало тягостно от этой сцены: слишком явный контраст с тем выражением лица Марка, которое было для неё привычным, — прохладное, сдержанное, немного усталое после долгого дня.

Вот ведь как оно бывает: иногда один неподдельный взгляд говорит о человеке больше, чем все его слова за год знакомства.

— Так смотрят на единственного человека в мире, — тихо закончила Лера.

— Кто она?

— Анна Белова. Посты — два года назад последний. Почти на всех снимках она с Марком… — Лера вдруг замолчала, будто решая, стоит ли говорить дальше. — Похоже, они были вместе долго. Года три, если смотреть по датам.

Алиса уставилась в экран и продолжала пролистывать — кадры как из домашнего архива. Анна сидит на его кухне, в его футболке, босиком и с кружкой кофе в руках — одна из тех лентяйских субботних утр, когда весь мир умещается между кухней и окном. Дальше: Анна заливается смехом на пассажирском сиденье; спит у него на плече в поезде или где-то между поездками; смотрит не просто внимательно, а с такой нежностью, что сразу становится понятно: в этот момент весь её космос был занят только одним человеком.

А рядом Марк. Тот самый Марк, но тут он какой-то другой — улыбается открыто и широко (и не так натянуто, как ей когда-то улыбался), держит её крепко за плечи — будто боится потерять даже на миг. И вот тот взгляд — взгляд человека, который нашёл что-то важное и пока ещё верит, что это навсегда.

Знаешь это ощущение, когда совершенно неожиданно под ногами начинает сыпаться пол — казалось бы, еще секунду назад стоял твердо, а теперь уже не понятно, куда делать следующий шаг. Вот Алиса уставилась на фотографию: Анна за руку держит Марка. Просто держит, вроде ничего особенного — но внутри все уже покатилось где-то в сторону. Не скажешь даже, что она что-то не понимала. Она как раз понимала все слишком ясно и осталось только это мерзкое чувство — как будто какой-то хрупкий, невидимый мостик вдруг переломился. Это даже не ревность особо… такая тихая потеря надежды — той самой, которую Алиса всегда гнала прочь, уверяя себя, что его у нее никогда толком и не было.

— Лера... куда она делась?

Лера замолчала на границе двух миров: только что она скроллила ленту инстаграма (все эти чужие улыбки), а теперь зачем-то полезла в новости — стильная попытка сделать вид, что проблем никаких нет. Алиса видела: экран завис на секунду, палец Леры застыл в воздухе над планшетом. Еще миг — и решится, что смотреть дальше.