Анатомия одержимости

И вот этот парень что-то сказал — мелочь какую-то — и Алиса рассмеялась взахлёб. Вот таким живым смехом, который не спрятать в ладони и который звучит как подарок; коротко и начисто, прямо из глубины.

Потом он резко шагнул вперёд и обнял её. Без сентиментальности: быстро, привычно, одной рукой — точно знает правильную дистанцию и то странное доверие между старыми приятелями. И тут же отпустил.

Марк поймал себя на том, что буквально вцепился в руль. Костяшки онемели от напряжения так сильно, что даже противная пластиковая оплётка жалобно скрипнула под пальцами. Ему показалось: этот звук заглушает всё остальное вокруг — машину, шум улицы, все прописанные самому себе оправдания.

«Да какая разница? Это ничего не значит»,— уговаривал он себя в сотый раз за эти дни.

Честно говоря... Конечно же значит. Нет? По закону логики ничего существенного: Алиса ему ничем не обязана. Этот парень с ней разговаривал, потому что… друзья. Их связывает нормальная история без лишних пауз и подвыподвертов. Она свободна делать всё что ей хочется: хоть обниматься с кем угодно. Никогда не обещала быть только его — чёрт побери! — никогда даже не задумывалась об этом наверняка.

Но всё равно что-то внутри дрогнуло болезненно — как будто по внутренней броне кто-то неслышно провёл ногтем. Острое ощущение: впервые за долгое время в нём всерьёз проснулась ревность (а может даже какая-то старая зависть к тому беззаботному общению). Давно этого не было — наверное настолько давно, что он успел уверить себя: теперь умеет чувствовать только холод и пустоту.

А оказалось нет.

Ну конечно… Чёрт возьми.

Он смотрел им вслед ещё пару минут: как тот парень исчезает где-то среди студентов; как Алиса деловито перебрасывает рюкзак за спину одним знакомым жестом (поймать бы такой жест чужой жизни!), чуть склоняет голову так, словно прячет от всех растянувшуюся после смеха улыбку.

Когда она свернула за угол — осталась только пустота в кресле да мерзкий осадок внутри: теперь невозможно думать ни о чём другом. Есть лишь её смех в памяти; взгляд тёплый… Голос почти слышен: «Чего ты боишься, Марк?»И правда… Чего?

Себя он боится.

Того, насколько легко мог бы испортить этот момент своей тенью — ведь там, где он появляется слишком близко к чему-то светлому, обязательно становится темнее.

Он включил зажигание с какой-то злостью на самого себя. Мотор взревел глухо; захотелось тоже заорать этот диалог наружу сквозь стекло… Но вместо этого Марк тихо потянул сцепление — плавно выкрутил руль и укатил подальше от того места, которое почему-то стало опасным.

Ни громких прощаний себе или ей.

Как всегда, у него выходит: уходить легче всего молча.

Глава 10: Уговор

Пятый день слежки стал последним. Сегодня Алиса решила: дальше так продолжаться не может.

Она уже знала его распорядок лучше собственного. В 8:40 к противоположному тротуару, недалеко от главного входа, подъезжала машина. В 13:00 — ровно, минута в минуту — она исчезала на сорок минут, а в 15:30 снова возвращалась на то же место.

Пять дней подряд. Ни одного отклонения, ни одной случайности.

Из окна своего кабинета на третьем этаже Алиса наблюдала за ним и всё чаще ловила себя на одной мысли: он даже не пытается что-либо скрыть. И именно это раздражало её сильнее всего.

«Привычка…» — думала Алиса, рассеянно спускаясь по лестнице химического корпуса. В таких вещах человек всегда выдаёт себя — как будто сам метит свою территорию маленькими ритуалами, повторяя их изо дня в день.

Вот и этот парень. Пять дней подряд он стерёг только главный вход, будто весь остальной мир для него растворялся за закрытой дверью. Всё вокруг машины — словно пустота, даже пешеходы переставали для него существовать за невидимой чертой. Сам себе капкан сгрузил: если кто-то выйдет не парадно, а сбоку — он этого просто не заметит.

Алиса воспользовалась этим вслепую. Прокралась через боковой выход, неспешно обошла здание так, чтобы почти раствориться в сером дне: вдоль старого забора и мимо бессмысленно грустных мусорных баков. Ветка шиповника скребанула её пальто очередным знаком «ты здесь чужая», но она только сильнее сдвинула шарф на шею.

Во дворе Алиса затаилась в глубокой тени — даже дыхание выровняла. Двенадцать минут ничего не происходило: машина осталась незыблемой фигурой у крыльца, тёмные стёкла вместо глаз следили только за одним пустым выходом. Это уже было почти комичным: нелепый охотник, часами ждущий у заброшенной норы зверя, который вылезать оттуда не собирается.

Ей надоело ждать первой. Она спокойно обогнула здание с тылу — тротуар, никем не занятая дорога впереди. Не торопясь и без оглядки, подошла к водительскому окну той самой чёрной машины.

Подошла уверенно, как подходят не к человеку — к допущенной ошибке в задачнике или к механизму, который наконец-то понятен до последнего винтика. Постучала костяшками: три коротких удара по стеклу — не требуя встречи, а проверяя работу гипотезы.

Внутри что-то зашевелилось. За тонировкой мелькнула тень, скользнувшая в сторону. Стекло медленно поползло вниз, словно не желая этого делать. И вот в проёме показалось лицо Марка. Впервые за всё время их знакомства Алиса увидела на нём то, чего совсем не ожидала: искреннюю, ничем не прикрытую удивленность. А чуть ниже — растерянность. Он сорок минут смотрел на главный вход, а она вдруг оказалась прямо у его локтя, словно материализовавшись из воздуха. Алиса улыбнулась.

— Добрый день, — спокойно сказала она. — Вы, кажется, заблудились. Этот район не для таких машин.

Он молчал несколько секунд.

Просто смотрел на неё.

— Обычно люди начинают разговор с «здравствуйте», — наконец произнёс он.

— Обычно люди не стоят пятые сутки возле моего маршрута, — ответила она. — Так что сегодня я решила пропустить формальности.

Уголок его губ слегка дернулся.

— Ты всегда так общаешься с незнакомцами?

— Только с теми, кто слишком подозрительно ведёт себя.

— И какой у меня диагноз?

Алиса склонила голову.

— Я криминалист. Я знаю, как выглядят маньяки.

Марк прищурился.

— И?

— Вы не из числа.

— Вот как?

Он чуть наклонил голову.

— А на кого же я похож?

— На человека, у которого слишком много денег, слишком мало сна и слишком много проблем с матерью.

— А ты, похоже, слишком уверенна в себе, принцесса, — его голос был низким, хриплым. — Стучать в стекло к незнакомцу. Это либо смелость, либо отсутствие инстинкта самосохранения.

— Мистер Марк. Вы следите за мной пятый день. Это либо навязчивость, либо что-то ещё. Я хочу понять — что.

Он не произнес ни слова. И только сидел, как зачарованный, смотрел на неё, так что по спине пробежали мурашки, и Алиса на секунду разозлилась, что её тело вообще посмело так отреагировать.

Марк все еще молча, открыл дверь. Выходил он неторопливо в сером своем худи с капищном. Алима от неожиданного действия парня, отступила на пол шага назад.

— Что, криминалист, — начал он. — Давай проверим твою теорию. Тоже мне!

До нее дошло не сразу. Сначала он просто шагнул вперед, чуть сместился в сторону, и она, словно на автомате, развернулась спиной к машине, не выпуская его из виду. А потом этот один короткий шаг, и лопатки Алисы уже упираются в холодный металл двери. Он отрезал ее от тротуара почти небрежно, будто именно так и должно было быть с самого начала. Ладони легли на кузов по обе стороны от нее, одна у плеча, другая у бедра. Дальше сталь, по бокам его руки, спереди он сам, слишком близкий, слишком горячий, слишком большой. Он наклонился. Не касаясь. Ровно настолько, чтобы она почувствовала его дыхание на своей скуле.

— Удобно? — тихо спросил он.

— Очень, — отозвалась она.

Когда он наклонился к её уху, Алиса услышала его дыхание. Губы почти касались кожи. Оно было ровным, но чуть более частым, чем секунду назад.

— Думаешь, это игра. Наблюдение. Эксперимент с подопытным маньяком. Но я не экспонат в твоём морге, Алиса.

Алиса посмотрела ему в глаза.

— Это сейчас что?

— Проверка гипотезы, - минутка тишины, Марк смотрел на ее губы, слушал ее быстрое дыхание и стук биения сердца, - А к черту!

Когда Марк окончательно потерял контроль, всё смятение прорвалось наружу — он буквально врезался в её губы, словно за эти два года внутри него копился какой-то невыносимый голод, который теперь вырвался целым ураганом.

Это был тот самый поцелуй, от которого ничего не остаётся прежним: не из тех, чтобы аккуратно попробовать на вкус и поставить галочку, а такой, после которого чувствуешь, как вся кожа натянулась, а дыхание сбилось с ритма. Он отпустил металл и тут же стал прижимать её к себе так плотно, будто без этой близости сам перестанет дышать. Его правая рука резко оказалась у неё на талии: пальцы едва ли могли остаться только на ткани — вся эта хватка была со всей силой двухлетнего воздержания. Левая рука почти решает всё самостоятельно: лёгким скольжением вдоль её бока она добирается до шеи, где большой палец замирает на скуле — вроде бы мягко, но уверенно, как человек, который точно знает, чего хочет. А остальные пальцы запутываются у неё в волосах на затылке и наклоняют голову ровно под тем углом, который ему жизненно необходим. И тут кто кому нужен? Его рот буквально захватывает её без стука и предупреждения — настолько жадно и глубоко, что Алиса замирает; дышать становится чуть ли не роскошью, которую нужно заслужить. Она пытается инстинктивно его оттолкнуть: ладони врезаются ему в грудь... но дальше руки предают — остаются там же. Её пальцы цепляются за его толстовку (как будто это настоящая страховка среди всего этого вихря), сминают ткань и внезапно сами тянут его ближе. А он отвечает рыком — каким-то низким звериным звуком прямо ей в губы (и куда только делась цивилизованность?). Его рука мигом скользит ей ниже спины; вот уже ее грудь оказывается прижатой к нему так плотно, что между их тела невозможно протиснуться ни единым атомом воздуха.

В этот момент будто всё перестаёт существовать: никакой аналитики, никаких списков поведенческих признаков или выводов. Каталог ощутимых улик просто исчезает — остаётся только дикое осязание: вкус кофе вперемешку с мятой и чем-то слишком живым; его замершие в волосах пальцы; её собственный стон (собственный ли?), который он проглатывает одним движением. Потом они разрывают эту связь буквально на сантиметр — словно пытаются вспомнить… да-да, воздух! Лбы соприкасаются; дыхание получается общее: сбивчивое, хриплое. Алиса не отрывает взгляд от его губ — теперь тёмных и опухших; можно даже различить свои следы (вот уж где доказательства).

Марк смотрит ей в глаза... потом медленно опускает взгляд ниже; это происходит как будто нарочно долго — явно наслаждается этим мгновением решения ещё секунду-другую. Большой палец снова проводит по её скуле, чуть мягче обычного — и вот уже кажется, что именно эта нежность ломает больше внутри неё, чем вся прежняя ярость. Тишину прерывает корявый смешок сбоку. Они оба вместо воздуха хватают глазами звук: вот Лера — стоит у тротуара боком к ним (с видом человека, который совершенно не собирался быть здесь сейчас). В руке вытянут телефон — экран подсвечивает сцену почти театрально.

— Ой, — произносит Лера всё так же с телефоном наготове. — Простите… Я вас случайно перебила. Просто вы стояли так красиво… ну я и подумала: почему бы не сфотографировать?

Алиса моргнула. Внутри всё ещё гудело, и она на секунду не могла собрать мысли в нужном порядке.

— Лера! — ответила Алиса.

— Что «Лера»? Твоя геолокация сорок минут стоит у этой тачки, я решила, что тебя похитили! — Лера развела руками. — Пришла спасать. А тут, оказывается, спасательная операция уже проводится. Причём горизонтально.

Марк медленно выпрямился. Ладони с машины не убрал — только повернул голову, и взгляд его был такой, что тротуар на секунду стал холоднее.

— Удали, — сказал он.

— Не-а, — Лера похлопала ладонью по карману, куда уже спрятала телефон. — Это страховка.

— Страховка от чего?

— От тебя, высокий и мрачный, — охотно объяснила она. — Если Алиса пропадёт — фото уйдёт в чаты. Во все чаты.

— Лера, — простонала Алиса, — какие ещё чаты…

— Все, — отчеканила подруга. — Включая чат кафедры. И чат потока две тысячи девятнадцатого. И чат мамочек нашего двора, там, кстати, четыреста человек, им скучно.

Марк моргнул. И — Алиса не поверила своим глазам — уголок его рта дёрнулся в почти-улыбке.

— Ты подруга-программист, — сказал он.

— Единственная и неповторимая, — Лера поклонилась, не отходя от столбика. — А ты Аполлон с травмой. Мы уже заочно знакомы, у меня досье.

— Досье?

— Алиса всё рассказала, — Лера подмигнула. — Включая про пресс. Сколько там было, кстати? Я ставки принимала.

— Лера, — Алиса закрыла лицо ладонью, — ещё слово, и я сдам тебя ему сама. Вместе с паролем от ноутбука.

— Молчу-молчу, — подруга подняла руки, но тут же опустила и деловито прищурилась. — Тогда формальности. Я Лера: лучшая подруга, алиби и личный хакер вот этой вот красавицы. Ты Марк: сталкер вот этой вот красавицы и, судя по тому, что я сейчас видела, скоро не только сталкер.

— Скоро? — переспросил Марк.

— Ну такие поцелуи на погоду не случаются, Аполлон, — Лера фыркнула и наконец отлепилась от столбика. — Ладно. Ухожу. У меня устрицы по расписанию и лекция, которую я прогуляла ради твоего спасения, Алис. — Она сделала три шага назад и добавила, уже разворачиваясь: — Фото не удалю. Но покажу только тебе. За отдельную плату.

— Лера!

— Всё, всё!

на свернула за угол аллеи и исчезла, все так же вполголоса насвистывая себе под нос, будто оставляя за собой остатки звучания в воздухе. С ней ушёл и лёгкий фон, а вместо него наступила тишина — но не привычная пустота, а тихая, весомая пауза, словно воздух напитался чем-то новым, теплым, почти невидимым объятием.

Марк медленно повернулся к Алисе. Ладони его по-прежнему лежали по обе стороны от неё на машине — вроде бы всё те же очертания ситуации, только теперь границы этой «ловушки» вдруг сделались мягче. Больше не похоже на западню — скорее на временное убежище от остального мира.

Он не пошевелился. Она тоже сохранила позицию — никому из них даже в голову не пришло сделать шаг назад. Оставалась полоска воздуха между ними (та самая минимальная дистанция, которую ещё можно назвать безопасной) — но теперь этот воздух жёг сильнее прикосновений. Ощущение нехватки стало почти осязаемым: обоим хотелось нарушить это хрупкое равновесие, но пока никто не рисковал.

— Мне надо идти, — тихо сказала она, не глядя на него. — Лабораторная работа ждёт.

Алиса сделала легкое движение и нырнула под рукой Марка, оказавшись быстро на середине тротуара.

Его рука поймала её за запястье. Не сильно. Но без права отказа: тёплые пальцы сомкнулись ровно там, где бился её пульс, — и пульс тут же выдал её с головой, застучав под его большим пальцем, как пойманная птица.

— Марк?..

Он притянул её к себе так уверенно, без намёка на нерешительность — будто в каждом движении была выученная годами привычка, как автоматизм любимого жеста. Алиса оказалась совсем рядом: всего секунда — и уже не разглядеть границы между своими и чужими ощущениями, вокруг всё будто замедлилось, как в какой-то невидимой воронке времени. Его ладонь опустилась ей на затылок: тёплая, грубоватая — мозоли всё же не скроешь — и вдруг осторожная настолько, что волосы прилипли к пальцам. Он легко наклонил её голову и их губы встретились снова — как возвращаются домой по знакомому маршруту в полной темноте.

Весь этот поцелуй шёл, никуда не торопясь; казалось, он всерьёз решил растянуть мгновение настолько, чтобы оно вместило целую жизнь. Он целовал так медленно, что у Алисы было чувство: вот этот вдох — не просто короткий момент между двух фраз, а будто она дышит целое лето, чтобы запомнить его до последней секунды.

И пока его пальцы медленно скользили ей вдоль шеи и позвоночника — это вообще отдельная история — сё живое тепло разлилось по телу густым потоком. Контакт оказался куда глубже простого прикосновения; иногда кажется, что можно попробовать одеться в другое тело, но тут словно бы кто-то аккуратно пригладил тебе душу изнутри. Алиса приподнялась на носках; пальцы крепко вцепились в рукав его свитера (секунда большой нужды — всегда находишь за что зацепиться), а ветер наверху вовремя подхватил горсть осенних листьев: ярких, тяжёлых цветом, как пожелтевшие письма или марочные конверты с социалкой внутри.

Пришлось ненадолго отстраниться друг от друга — ровно настолько, чтобы вдохнуть вместе воздух и увидеть облачко пара между лицами: плотное, словно материализованное слово. Алиса вдруг улыбнулась почти удивлённо:

— У тебя губы ледяные.

— А у тебя тёплые... как свежий чай.

Он опять подтянул её ближе к себе и большим пальцем провёл по внутренней стороне запястья прямо вдоль вены — очень медленно и почему-то абсолютно наверняка. От этого Алиса почувствовала себя совершенно бесформенной (таять можно ведь не только от холода). Абсолютно ничего внешнего больше не имело значения: был только этот островок двоих среди шелестящих по тротуару листьев. Осень нависла вокруг тяжелой шалью и похоже никуда уходить не собиралась. Впрочем, им стало совершенно всё равно — здесь была только их точка тепла посреди промозглого ветреного города.

***

Елена появилась в холле «Галакси Сити» ровно в 16:47 — как по часам, причём взгляд у неё был такой, будто весь этот сверкающий стеклянный город выстроили специально для её сегодняшнего прохода. Костюм на ней — чёрный, сидящий идеально, словно с иголочки и как влитой; белая блузка без единой мятинки; серьги — серебро и никаких лишних деталей. Как только каблуки коснулись мраморного пола, раздался тот самый чёткий ритм шагов, который неминуемо привлекает внимание. Проходящие сотрудники машинально вытягивали шеи, кто-то кивал приветливо — движения, выверенные годами офисной этики. Мужчины иногда позволяли себе секундный взгляд сверх необходимого (ну знаете этот почти неуловимый замирающий момент), женщины изучали её по диагонали — то ли ревнуя к уверенности, то ли подмечая детали для себя.

Впрочем, Елене давно не требовалось чьё-либо одобрение. Она слишком хорошо знала: здесь никто не осмелится преградить ей путь или задержать расспросом. Формальное «добро пожаловать»? Пустые слова — она была из тех людей, кто сам устанавливает правила своего появления.

На десятом этаже встретил её характерный уют: запах крепкого кофе и свежей бумаги — невероятно устойчивые ассоциации для любого офисного пространства, где дела делаются всерьёз. Дверь чуть приоткрыта — знак либо доверия, либо спешки.

— Елена Андреевна! — секретарь в очках подпрыгнула так быстро и с таким азартом, что кресло чуть не уехало под стол. От волнения она сбилась: — Кирилл… он сейчас… на совещании до семи... я могу...

Елена бросила на неё спокойный, даже почти дружелюбный взгляд (у неё особый стиль обескураживать без резкости).

— Для меня он всегда свободен, — сказала негромко и вошла внутрь уже сама (без колебаний; как человек, которому не нужно ждать приглашения).

Дверь за ней захлопнулась с звучным щелчком замка — тот самый звук, после которого разговоры обычно перестают быть общими.

В кабинете за большим столом сидел Кирилл: белая рубашка с закатанными рукавами (вечно между переговорами и делами), но при виде Елены он вскочил на ноги так живо и стремительно, будто только ждал этого момента. Улыбка распахнулась на лице мгновенно — будто кто-то щёлкнул выключателем света.

— Моя любимая леди, — произнёс он тихо, подходя ближе. — Ты пришла ровно в срок. Самолет через два часа.

Елена тихо подошла к столу, проводя ладонью по гладкой, холодной поверхности — жест, будто она на мгновение проверяет: всё ли это происходит взаправду. Она остановилась прямо перед мужчиной, повернулась спиной и оперлась на край стола так, что её бедра слегка упёрлись в дерево. Кирилл тоже не отступал: он подошёл настолько близко, что между ними почти не осталось воздуха, и вся эта сцена дышала чем-то запретным — ну а как иначе? Ведь у Елены на пальце блестело новое кольцо (ещё недавно все обсуждали её недавнюю свадьбу).

Она не отводила взгляда, шагнула к нему окончательно близко; её рука потянулась к его галстуку — тонкому чёрному с аккуратной белой полоской. Подушечками пальцев она быстро распрямила складку на ткани… Мимоходом, как бы невзначай, но ясно давая понять: никакого случая тут давно уже нет.

— Два часа — это время, которое у меня есть на тебя, — ответила она.

Кирилл обнял её за талию — привычным, почти небрежным жестом, как если бы делал это тысячу раз раньше. Она потянулась ближе, встала на цыпочки и крепко обвила его шею, будто боялась упустить этот короткий миг близости. Их тела соприкоснулись вплотную: грудь к груди, бёдра к бёдрам — ни малейшей дистанции между ними, и в этом было что-то одновременно естественное и чуть сумбурное (как когда спонтанно решаешь прыгнуть с парашютом без долгих раздумий). Кирилл провёл руками вниз по её спине, чувствуя под ладонями тонкую ткань, натянутую на каждый изгиб фигуры.

— Говори, — тихо сказал он прямо ей в губы. — Когда мы перестанем играть в прятки?

Елена застыла. На какое-то мгновение в её взгляде мелькнул тот самый холодный расчёт — специфический блеск, который прорывался наружу только тогда, когда происходило что-то действительно серьёзное. Вот так иногда человек на пару секунд становится другим: уходит вся мягкость, остаётся только сталь и внутренний контроль.

— Ты знаешь для чего это всё, Кирилл. Я уже объясняла.

Он не отпустил её талию. Наоборот — притянул ещё ближе, так, что она почувствовала, как бьётся его сердце.

— Знаю, — ответил он хрипло. — Но…

Елена посмотрела ему прямо в глаза, оборвала его на слове — без улыбки, без тепла

— Мне нужна не он, мне нужны его деньги, — она сказала это так спокойно, как если бы речь шла о смене поставщика. — Его знакомства, его рычаги — всё, что держит наш бизнес в целости. Без этих ниточек меня тут же сметут. Я не собираюсь проигрывать то, что строила столько лет.

Кирилл промолчал, словно слова застряли где-то между грудной клеткой и горлом. Он смотрел на неё с тем выражением — знаешь, когда человек будто глазами гладит кожу: чуть задержится взглядом на скуле, потом на ключице... вопрос без слов.

Её большой палец легко коснулся его губы снизу, чуть проводя по ней — движение настолько интимное и властное одновременно, будто проверяла реальность происходящего.

— Я не для того пришла, чтобы нам по второму кругу проговаривать наш маленький заговор. Я пришла потому что хочу наказания. Твоего.

Он просто смотрел на неё ещё пару долгих секунд. А потом вдруг рванулся навстречу: их поцелуй вышел резким, даже злым по интонации — но под этой резкостью вполне можно было почувствовать отчаяние человека, лишённого права выбора.

Она ответила ему сразу и честно — вся ушла в этот поцелуй. Не сдерживалась вообще: жадные пальцы быстро расстегнули ему рубашку (как будто от вчерашней привычки), и ладони исследовали горячую грудь, уже знакомую до мельчайших деталей.

Кирилл тут же подхватил её обеими руками, поднял и усадил на край стола так резко, что бумаги слетели на пол — их столкновение было про всё сразу: про злость, страх потерять контроль и жажду хотя бы минуты сбежать из этого пресса внешних обстоятельств.

— Скажи ещё раз, — прошептал он ей в губы.

Елена обхватила его ногами за талию, притянула ближе и ответила:

— Ты мой зверь!

Она поцеловала его снова — глубоко, отчаянно. Его руки легли ей на бёдра, пальцы впились в ткань юбки.

— Я люблю тебя, — выдохнул он ей в шею. — Только тебя.

— Тогда покажи, — прошептала она, кусая его за мочку уха. — Покажи сейчас.

Елена замерла. На долю секунды в её глазах вспыхнуло что-то холодное, расчётливое — та самая девушка, которую он видел только в самые важные моменты.

Она провела большим пальцем по его нижней губе.

— Я пришла не для того, чтобы повторять наш план, — сказала она тихо, но голос был ледяным. — Я пришла для того, чтобы ты меня наказал.

Кирилл смотрел на неё долго. Потом поцеловал — жёстко, почти зло. Но в этом поцелуе было отчаяние.

Елена ответила. Горячо. Страстно.

Она сама расстегнула его рубашку, пальцы скользнули по его обнажённой груди. Кирилл подхватил её, усадил на край стола и прижался к ней всем телом.

— Скажи ещё раз, — прошептал он ей в губы.

Елена обхватила его ногами за талию, притянула ближе и ответила:

— Ты мой зверь!

Она поцеловала его снова — глубоко, отчаянно. Его руки легли ей на бёдра, пальцы впились в ткань юбки.

Елена почувствовала, как внутри неё всё сжимается от предвкушения. Она знала, что делает. Знала, что он сейчас сделает. И тело предало её полностью — оно уже горело, уже текло.