Анатомия одержимости

Через несколько километров Аня положила ладонь поверх его руки на рычаге передач.

— Дай мне порулить.

— Нет.

— Марк.

— Нет.

Она посмотрела на него из-под ресниц.

— Пожалуйста.

Он знал этот взгляд. Знал, что проиграл ещё до того, как услышал это слово.

Они поменялись местами на обочине. Аня пододвинула сиденье, поправила зеркало и положила обе ладони на руль.

— Вот так. Видишь? Ничего страшного.

— Я не боюсь.

— Конечно. Ты же маньяк.

Она засмеялась и тронулась с места.

Через минуту её ладонь снова легла поверх его руки — уже не на спор, а просто потому, что ей так нравилось.

И Марк ничего не сказал.

Тогда ему казалось, что такие моменты не заканчиваются. Что любовь — это не событие, а привычка: её рука на его руке, её голос из динамиков, её смех, который он делал вид, что терпеть не может.

Он ошибался.

Воспоминание оборвалось именно здесь — не на крике, не на ударе, не на той ночи, которую он два года запрещал себе вспоминать. На простом августовском солнце, на её ладони поверх его руки и на ощущении, что впереди у них бесконечная дорога.

Хуже было другое.

Марк продолжал лежать и смотреть в потолок.

В комнате стало темно и очень тихо.

И одна девушка в комнате напротив, которая сейчас, возможно, тоже не спит. Которая сейчас, возможно, тоже лежитв темноте и смотрит в потолок.

И думает.

О ком?

И это — он не знал — было почти невыносимо.

Глава 8: Четыре двадцать пять

Четыре утра, двадцать пять минут. Это не то время, когда люди делают глупости — они совершают их раньше. А вот понять масштаб содеянного… Удивительно, но приходит именно в такие часы, когда организм воюет с кроватью и требует воды больше, чем воздуха.

Алиса поняла это до того, как успела открыть глаза. Горло дерёт так сухо и плоско, будто она проглотила кусок газеты. Первое движение — попытка сглотнуть (без шансов на успех). Книжная метафора прошла у неё перед глазами быстрее комка в горле: листок из старого альбома, забытый на солнце.

— Это где я? — пробежала мысль сквозь недосып. Потолок чужой; высокий, в лепных фестонах и солидной трещиной в углу, такой древней и устоявшейся, что кажется частью дизайна. Алиса машинально отметила детали дома раньше, чем пришла в себя целиком: «Устоявшийся фундамент, настоящая лепнина… да этот дом пережил мои ошибки»

В памяти восстанавливается цепочка после долгого свадебного вечера: гости, еще один тост (которого она так и не выпила), изумрудное платье — расстёгнутое его руками, длинная лестница (двадцать четыре ступени: она запомнит даже во сне). И его взгляд вдогонку — тот самый. Она тогда не оглянулась — зачем? И так знала: смотрит.

Теперь телефон. Белый экран бьёт по глазам. 4:25.

— Ну да, идеально для сна приличного человека. Особенно если ты только начинаешь задумываться о смысле своего вчерашнего.

Она садится на кровати; соскальзывающее одеяло обнаруживает на ней нечто шелковистое — чёрная атласная ночнушка. Не совсем её вещь: да, размер совпал «спасибо Елене за заботу», но это тот случай «собрали всё за тебя».Сорочка гладкая и дорогая; атлас ощущается не как ткань — он более похож на воду: дышит кожей так легко, что иногда забываешь о нем вовсе… пока не двинешься.

И вот она двигается — и ловит приятный холод от пола пятками (тапки искать лень; не барыня же).Стартует вниз — за водой. Продуманная до автоматизма привычка: шаги считает попутно «одиннадцать до коридора, потом эти проклятые двадцать четыре вниз», ведь когда ногам есть работа — голова занята меньше.

Дом огромный, старый… Из тех, которые шумят всем нутром даже по ночам: то холодильник загудит басом бескрайней площади кухни, то реле клацнет куда-то далеко под полом. За стеной капает кран; кажется — сам дом моргает и вздыхает вместе с ней.

Последняя ступенька преодолена… Дверь кухни распахивается под ладонью, и Алиса включает свет. Этот жест простой — а эффект получается сногсшибательный: вздрагивает так резко внутри себя, что плечи выдают её чуть-чуть резче обычного.

— Блядь… — вырывается в тишину через прищуренный взгляд.

Он сидит тут же. За столом спиной к стене (эту позицию аналитик отмечает подсознательно), без рубашки — торс голый до талии; только брюки остались от вечернего ансамбля. Лампочка льёт свет набело сверху и рисует тени вдоль рёбер, ключиц… Под стаканом с виски лёд давно исчез — значит сидел давно или просто очень уходить отсюда не хотел.

«Конечно»,думает Алиса почти с усмешкой про себя. Почему бы Марку не сидеть раздетым посреди ночи на кухне чужого дома? Это же Марк — вселенская константа нелепых ситуаций.

Видеть друг друга они явно не ожидали. Но оба справились идеально быстро.

Он ничего не делает. Просто сидит напротив в собственной тишине: ни телефона рядом — ни чтения под бокалом; просто пьёт во мраке столь основательно, как будто только здесь может дышать свободно.

Глазами отмечает детали почти профессионально: он вообще не спал этой ночью (под глазами ни усталость, ни долголетие пока не прописались явными штрихами), но шея уже тонкая от напряжения; губы сухие от стеклянного бокала…

Еще одно вскользь замечание внутри себя: он удивился бы ей меньше всего сейчас если ждал кого угодно кроме неё этой ночью.

— Я думала, я тут одна, — сказала она.

— Я тоже.

Честность в чистом виде без намёка на смущение или агрессию (этим всегда отличался её круг).

Отвернувшись первой (это ей свойственно), она уходит к раковине.

Бокал нужен отовсюду сразу; вода вообще становится абсолютной идеей-фикс любого похмельного рассвета…

Открывает шкафчик над головой (куда ещё?): знакомые глаза натыкаются на привычную трагикомедию архитектуры этого дома — все бокалы рядами стоят высоко-высоко на самой дальней полке! Казалось бы, простая задача… Только если твой рост хотя бы метр девяносто! Как это устроено? Мужская логика размещения или просто исторический анекдот про крепкие плечи?

Но Алиса упирается в своё женское «достанем хоть ногтями». Поднимается на цыпочки изо всех сил и…

Атлас играет злую шутку: съезжает медленно вверх по бедрам при каждом усилии дотянуться ещё выше; ощущение обнажённой спины под люминесцентным светом разгорается с каждой секундой.

И тут оказывается невозможное возможным: Марк смотрит настолько открыто и спокойно («Да я смотрю именно туда и вижу именно тебя».

Его взгляды напоминают скорее поиск доказательства своей реальности: что ты есть тут сейчас и ничего сонного вокруг нет.

Когда наконец взгляд отведён усилием. («Не потому, что стыдно, — потому что хватит».)

Тишина вдруг густеет — становится чувственной между двумя людьми куда сильнее банальных слов «прости» или «доброе утро».

Алиса слышит его сглотнувший воздух затылком каждую секунду ближе к себе (по коже проходят фактические мурашки).

Аналитик, блин,— ругнула она себя. Профукала периметр.

— Всё нормально? – спрашивает легко-наивно.

Щёлк стеклянного бокала по мрамору отвечает чуть громче нужного:

— Более чем.

— Выглядишь не очень.

— Я всегда так выгляжу.

— Это правда. Но обычно ты хотя бы не пялишься.

И эта странная победа – убедиться в том, что между ними есть искра игры даже здесь…

Дальше события идут как по инерции чутья друг друга:

Марк ничего не сказал. Но его взгляд задержался ещё на секунду — не на глазах, а ниже, на том месте, где атлас натянулся поверх ключиц — прежде чем он заставил себя поднять подбородок.

Маленькая победа, Корнеева, — решила она.

Марк приближается практически вплотную («не касается – но каждое мышечное волокно знает его температуру»): нагревает своим дыханием за секунды пространство меж двух живых людей так сильно, что у Алисы вдруг ломается дыхание новому засухой.

Одно плавное движение сверху рукой – его пальцы снимают бокал с верхней полки («легче лёгкого – ну конечно у него же длина руки от ушей…»). В этот момент запах кедра вперемешку со сладким дымком виски кажется самым неверным соблазном последнего года жизни…

По инерции она поворачивает голову ближе к нему – расстояние исчезающе малое («Любая клеточка могла бы потянуться вперёд»). Свет скользит по его лицу стыдливо-плавно; отражается её черная тень там же прямо в этих темных глазах…

Что дальше – уже почти физика притяжения тел:

За секунду вся эмоциональная палитра заливается горячим цветом фантазии:

Она может повернуться прямо сейчас и перестать спасаться скучными манипуляциями одежды («доминанта сменяется гормонами»), их взгляды ломаются током прямо там у холодильника.

Его ладони закрывают периметр её талии будто знают картографию тела давно-давно; второй рукой он захватывает линию спины – поднимая ткань сорочки ещё выше…

Столешница становится второй декорацией страсти («холодный камень только усиливает резкость каждого прикосновения»). Он оказываетсямежду её ног однозначнее любых слов— никакого «отступить». Через кожу нет границы— даже тонкий атлас никак ей не помогает— всё ясно без переводчиков эмоций.

Рот его опускается к ключице медленно («обжигающе нежно»), язык оставляет влагу— дрожит вся периферия нервов до самого основания позвоночника…

Пульс сбивается нахрапом там, где ему хочется лишних ударов— её дыхание получается прерывистым и слишком громким для полуночной кухни.

Волосы Марка наматываются на её пальцы сами собой...

Каждый новый миллиметр объятий становится сложно обратимым выбором

Одним словом.

Любая случайная встреча между этими двумя непременно превращается

в момент истины для обоих — такие вещи случаются редко, но когда случаются —забыть их не удаётся ничем.

— Алиса.

Щелчок — она вздрогнула. Марк щёлкнул пальцами прямо перед её лицом.

— Вернись.

Алиса моргнула. В его руке уже стоял наполненный водой бокал.

— Ты зависла.

Она посмотрела на стакан. Потом на него.

Сердце колотится где-то в горле. Отлично. Просто отлично.

— Я задумалась.

— Я заметил.

Он протянул ей воду.

— Держи.

Она забрала бокал. Их пальцы соприкоснулись — и задержались на дольше, чем нужно. Холодная кожа против горячей. Его большой палец прошёлся по её запястью — может, случайно, может, нет — и она почувствовала этот след уже после того, как он убрал руку. Марк развернулся и вернулся на своё место — спокойно, ровно, словно секунду назад он не стоял вплотную к ней. Словно она не стояла вплотную к нему. Словно оба не знали, что происходит

Алиса сделала глоток.

Руки у неё тряслись. Не мелко — крупно, так, что пришлось взять бокал двумя руками. Она сделала глоток, и вода была безвкусной, и она знала, что безвкусной она будет, пока он в комнате.

Она начала пить.

Первые три глотка — прямо в сухое, и там стало полегче. На четвёртом рука дрогнула сильнее, и вода прошла мимо рта: две капли сорвались с подбородка, прошли по шее, нырнули в ключичную ямку — и оттуда, потому что сидела она прямо, пошли вниз. Медленно, одна за другой, за ложбинку. За край атласа. Под ткань. И она знала, что он видит. И не вытерла.

Ей и в голову не пришло, что это можно вытереть. Мысли расползались, и всё внимание упрямо тянулось к другому концу кухни — туда, где он сидел и делал вид, что смотрит в бокал.

А в другом конце кухни Марк смотрел не в бокал.

Он смотрел, как две капли идут по её шее, и способен был думать ровно две мысли.

Первая: он хотел встать и подойти. Не как в прошлый раз — не бокал, не вежливость. Подойти и остановить эти две капли где-нибудь на середине пути — пальцем, медленно, там, где кожа становится тоньше и теплее. И если он положит ладонь — он узнает, такая ли она на ощупь, как та, другая, или совсем другая. И вот это ему нужно было узнать больше всего, потому что за всё это время он не забыл, какой была та.

Он знал, чем это заканчивается. Он стоял в дверях в ту ночь и знал. Он держал её на руках девять ступеней — тёплую, тяжёлую, — и тогда, в первую секунду, тоже подумал, что справится. И справился — второй раз за всё это время. А счёт он ведёт давно.

Так что он сидел. И глоток он сделал не из желания, а чтобы руки были заняты.

Алиса смотрела на него.

Хуже всего было то, что профессия приучила её замечать людей раньше, чем они успевали закрыться. Она видела всё: жилу на шее — натянутую, как струна; желвак, дёрнувшийся три раза за минуту; пальцы, сжимавшие стекло сильнее, чем требует вес, — кончики белели и розовели, и это повторялось. Она видела, как он дышит через нос — ровно, слишком размеренно, как дышат все, кто считает вдохи. И она видела другое — то, что не имело отношения к микровыражениям: он хотел её. Это было видно в каждой линии его тела, и от того, что он не двигался, хотелось ещё сильнее.

Он хотел.

Это было написано на нём ровно и крупно. И единственное, что он с этим делал, — не двигался.

Он знал это про себя и знал, что она видит. И от этого ему, кажется, было хуже, чем от самого желания.

— Что? — спросила Алиса, ставя бокал на стол.

— Ничего.

Он усмехнулся. Кривой, натянутой усмешкой.

И не то, чтобы она приняла решение. Решения не было. Было движение — как когда ставишь пустую чашку и понимаешь, что вода не закрывает вопроса, а закрывает его что-то, что сидит в десяти метрах и намеренно не смотрит.

Она пошла к нему. Двенадцать шагов — она не считала, и потом это насторожило её больше всего.

Остановилась вплотную.

Он поднял взгляд снизу вверх. Не встал. Руки на столе, бокал в правой.

Алиса наклонилась и положила ладонь ему на торс. Теплый (разумеется — он всегда был таким, словно он только что пришёл с пробежки, даже если на дворе середина зимы), и под пальцами ощутимо бил пульс. Не бешеный, не волнующийся — скорее тот самый уверенный стук, который слышишь ночью, приложив ухо к груди кому-то очень близкому: немного медленней твоего, чуть грубее на слух, но удивительно понятный. Алиса запомнила это — или вспомнила заново — в ту же секунду, когда дотронулась.

Марк не шелохнулся; его тело будто бы впилось в стул, всё равно казалось обтянутым внутренним напряжением так плотно, что под кожей вот-вот встрепенутся какие-то пружины. Он продолжал смотреть ей в глаза снизу вверх — взгляд совершенно прямой, открытый настолько, насколько вообще способен быть такой человек. Это был взгляд выбора: сделать шаг вперёд или слегка отступить назад. Пробудить весь этот огонь или заставить себя снова стать ледяным — одним движением.

Всё вокруг замкнулось до грёбаного вкуса воды на губах и ощущения биения под её ладонью. Ни о каких решениях не могло быть речи: только движение (простой факт здесь–и–сейчас), только взгляды — и этот невероятно честный момент на пограничье между осторожностью и безрассудством.

— Пульс. — Она сказала это ровно, как кидала вывод в лаборатории, а не вопрос. — Учащённый. Для человека, который просто пьёт виски в четыре утра. Чего ты боишься, Марк?

Пальцы Алисы сжались чуть крепче. Теперь каждое их прикосновение было заявлением. Она вдруг поняла: все эти полустёртые разговоры про честность и ложь остались где-то далеко за спиной, как пустая тара на кухонной стойке; сейчас реальность держалась исключительно на этих точках касания — ледяных каплях по шее, пульсе под ладонью и вопросе в его глазах.

И пока она стояла так близко к нему, почти вплотную к его дыханию (чуть горячее обычного), у Марка внутри всё сдвинулось куда-то во вчерашний вечер и все ещё дальше — туда, где начинался этот счёт «раз», «два», «три». Только вот сейчас не хотелось считать ничего больше. Хотелось дышать этим моментом так долго, как возможно

Она сдвинула руку чуть ниже — буквально на ширину одного ребра, ничто невыразительное, если только не знаешь человеческое тело наизусть. Пальцы скользнули по тому загадочному месту, где мышцы сходятся под особым углом — тут даже есть старый анатомический спор: то ли это зона для подписи судьбы, то ли просто линия разлома, за которую никто не признаётся отвечать. Она промолчала — просто провела подушечками до конца этого маршрута и поймала под пальцами слабое дрожание мышцы. Хрупкое, почти незаметное. Но ускользнуть от чувствующего прикосновения невозможно.

— Микровыражения всё равно читаются, — и голос её стал тише, словно она делится не инструкцией, а признанием. — Не можешь себя контролировать ровно там же, где любой человек спотыкается о собственное "не могу". Всё остальное — дело привычки и тренировок; но вот это… — она надавила чуть сильнее, обостряя момент до предела чувствительности, — никак не отрепетируешь.

Повисла короткая пауза — тот самый плотный воздух перед вспышкой или бегством.

— Может, озвучить? Ты уже минуту держишься именно на этом слове.

Он втянул в себя воздух настолько глубоко, будто пытался укрепить не грудную клетку — убеждённость в себе.

— Говори.

Алиса наклонилась ближе; её губы почти коснулись его щеки. Если бы она повернула голову всего на пару сантиметров… ну вы понимаете. Он почувствовал её дыхание прямо у виска и замер так резко — могло бы показаться: ещё секунда и остановится сердце.

— Ты держишь себя за то, что я не делаю следующий шаг. Хотя мы оба отлично осознаём: этот шаг нам хорошо знаком наперёд.

И вдруг затихла.

Рука так и осталась на его груди. Алиса ясно ощутила: внутри него всё ненадолго стянулось в комок — каждое мышечное волокно решило сыграть роль бронежилета против собственного желания. Из этого можно было выжать ощущение победы… если бы только внутри себя она сама также не напряглась внезапным страхом. Потому что любой способ управления другим разворачивается обратно: сейчас вся её чистота была у него в руках. И то была вовсе не случайность — ей почему-то ужасно захотелось продать эту невиновность дешёво... босиком, по ночам, посреди чужой кухни в самый мёртвый час.

Он не пошевелился.

Он не двигался.

И тут случился маленький внутренний сбой: вот если бы у неё был кардиограф или любой аппарат фиксации моментов истины, она бы увидела точно — одну долю секунды он перестал смотреть на неё вообще. Он смотрел сквозь неё куда-то далеко или глубоко внутрь себя. Туда, где притаилось что-то такое тяжёлое и невидимое, что от него внезапно изменилось лицо.

— Ты играешь с огнём, — голос стал ниже; под этим басовитым «огнём» легко слышалась скрытая интонация «мной».

— А ты боишься обжечься?

— Нет.

— Тогда почему такой напряжённый?

Пальцы Алисы поднялись к основанию его шеи; лёгкая усмешка уголком рта.

— Или тебе нравится? Молчишь. Значит, нравится.

Но Марк смотрел не на неё настоящую: он видел другое лицо и вспоминал другую травму—чужую шею, иную руку, плечо другое... То самое тело из памяти: оно тоже умело время останавливать одним движением ладони; только вот тому телу это ничего хорошего не принесло. Оно кончилось пустотой и прощанием.

Ему понадобилась секунда (или целая трещина реальности), чтобы вернуть настоящее обратно на место: моргнул взглядом — снова здесь Алиса с её ресницами и свежей царапиной-отметиной у скулы (интриги чужих драм). Вот это уже теперешнее лицо.

Он выдохнул очень медленно — как человек после наркоза приходит в чувство.

Затем осторожно снял её ладонь со своей груди: бережно-сдержанным движением взял за запястье (словно снимал с сердца пломбу), опустил руку вниз к её бедру... И только тогда отпустил пальцы — зависнув ещё мелькнувшей долей секунды дольше обычного: маленькая вспышка смысла между двумя касаниями мира.

— Иди спать, Алиса.

Она чуть наклонила подбородок; аналитик внутри требовал немедленной ретирады («ступай достойно!»), но гордость ни за что бы не позволила показать хоть малейшую растревоженность тем фактом что тебя отстранили одной аккуратной фразой…

— Это приказ?

— Совет.

— Так себе советник из тебя…

— А ты беспросветно упрямая…

— Я знаю.

— Вот поэтому и советую

Алиса повернулась настолько резко буднично-деловито («ну я пошла…») что сама почти поверила: всё случившееся сейчас к ней не имеет ни малейшего отношения.

Шаги ровные (хлопки босых пяток по плитке кухни). Она знала абсолютно точно: он смотрит ей вслед вплоть до самого дверного проёма; даже специально ни разу ничего не поправила плечом или рукой.

Перед выходом остановилась – почти театральная недосказанность – обернулась наполовину: профиль вытянут ровном лунном свете кожи одна бровь приподнята выше обычного.

— Нам бы обоим сейчас совсем точно сна-то не хочется… Мы оба-то знаем. — Миг тишины. — Спокойной ночи…

Ответа нет (он даже дыхание задержал). Улыбнулась: – Или уже утро?..

И исчезла за дверью.

В комнате за ней медленно расползлась та самая густая тишина тревожного утра (особенно когда ты сам себе мешаешь поставить точку). Марк крепко сжал ладонями стакан так сильно аж побелели костяшки пальцев (стеклу пришлось несладко). На секунду закрыл глаза — словно пытаясь отсечь навязчивые картинки чередой темноты.

Но вместо облегчения вернулось прошлое: снова всплыло лицо Ани – зелёные глаза с резким смехом посреди лёгкой усталости жизни. За этой памятью всегда ползёт хвостом вина – автоматическая реакция после любых желаний получше запрятать их обратно глубже стандартов приличия; а сразу вслед прокатывается тепло свежего касания – та точка запястья… Там всё ещё пульсирует её рука.

«Ты больше никогда не имеешь права,» — сказала Вина привычным своим голосом (удивительно похожим на внутренний голос Марка). Искусство вести диалог с собственной совестью заключается в простых вещах: иногда ты просто знаешь, что из этой комнаты выхода нет и никогда больше уже не появится разрешения сделать хоть один неправильный шаг.

Глава 9: Протокол нарушений

Дождь подступил к городу ещё на восходе — не спеша, как будто на цыпочках, осторожно пытаясь понять, станет ли кто-то его ругать за такую вольность. Но к девяти утра он уже разошёлся не на шутку: ливень повис над домами каменной стеной, набрасываясь на окна с такой настойчивостью, что казалось, еще чуть-чуть — и вода просочится внутрь, сметёт следы усталости и остатки ночных забот. Казалось, дождю этого и хотелось — ворваться внутрь, вымыть весь накопившийся за день мусор и оставить после себя только свежесть — ту самую, когда даже дышать становится легче. За окном не было ни неба, ни сада, ни ворот — только серая мокрая пелена, и дорожки воды по стеклу, похожие на торопливые, сбивчивые строчки письма, которое никто не собирался читать.

Алиса не проснулась — она и не спала по-настоящему. Между этим "легла в пять" и утренним "без двадцати девять" протиснулась какая-то полуторачасовая дремота — не сон, а обрывки из послевкусия, как разорванный на спешке протокол: кусочки кухни, где зачем-то мерещится бокал, крошечные капли на ключице, его голос где-то на ушной раковине — шепчет: «Иди спать, Алиса». Каждый раз она выныривала из этого сумбура не от будильника — нет, а от собственного бешеного пульса: он барабанил так настырно, что казалось — сейчас разобьёт эту усталую дымку, дотянется к ней сквозь всю её непроверенную ночь.

Теперь тело выставляло счёт — и счёт был не из тех, что закрывают чаевыми: это была квитанция за каждую бессонную минуту, за каждое «ещё пять минут», за каждое слово, сказанное не вовремя. Голова была тяжёлая, но явно не из-за вчерашнего шампанского — оно выветрилось задолго до того, как ноги донесли её к лестнице. Тяжесть эта была из другой оперы: всю ночь внутри кто-то устроил настоящий бухгалтерский аудит всех её промахов. Причём с особым усердием — каждую ошибку добросовестно зачитывали вслух, будто что-то фиксировали в какой-то внутренней картотеке. Эти «штампы» прочно осели где-то под кожей век, не давая даже сделать вид, будто всё по-прежнему под контролем.

Глаза слипались так упорно, словно ресницы склеили невидимым канцелярским клеем; на каждое моргание требовалось больше усилий, чем обычно — как если бы веки вдруг надуло свинцом после длинной ночи, где сна было ровно столько же, сколько у хорошего бармена терпения к клиентам под утро. Во рту была сухость этого самого утра — такая, какая бывает только при переборе дел и мыслей: словно попал в заброшенный архив летом. Даже воздух ощущался пыльным и шершавым; дыхнула — и захотелось кашлянуть.

Она села на край кровати и бросила взгляд в отражение шкафа напротив. Из зеркала смотрела женщина, в которой себя узнать вот прямо сейчас было сложно. Лицо мятой бумаги, волосы рассерженно топорщатся; под глазами явно кто-то давно рисует угольные полукруги и не собирается стирать эти каракули. А губы… те самые губы, которые ночью участвовали чуть ли не во флешмобе по произнесению лишнего. Теперь они замолчали — и складывалось впечатление, что они всеми силами хотят забрать обратно каждое слово.