Анатомия одержимости

Она резко взяла его за запястье — горячее, с венами на тыльной стороне, — и потянула от окна.

Марк не сопротивлялся, когда она потянула его к танцполу. Но шёл сам — медленно, с тем выражением лица, которое говорило: он уже решил не отступать, просто ещё не решил, зачем.

В центре зала он остановился. Алиса подняла подбородок. Лера у колонны уже улыбалась так, словно получила лучший билет на вечер.

— Ну? — Алиса вскинула на него глаза. — Колонна будет стоять или танцевать?

— Я не танцую.

— Сегодня придётся.

Алиса взяла его правую руку и положила себе на талию. Вторую оставила в своей ладони.

— Не бойся, — тихо сказала она. — Я не кусаюсь.

Марк посмотрел на её пальцы, потом ей в глаза. Только после этого его ладонь легла ей на бок — осторожно, почти формально.

Квартет перешёл на танго Астора Пьяццоллы. Первый акцент был резким. Алиса сделала шаг вперёд левой ногой, Марк ответил правой — коротко, точно. Он не тянул её за собой: сначала проверил её баланс, потом дал пространство для следующего шага. Алиса повернулась под его рукой, каблук описал по паркету полукруг. Марк заметил движение раньше, чем она закончила поворот, и перехватил её ладонь.

— Вот. Уже лучше — прошептала Алиса. — А я думала, ты правда мебель.

Это ему понравилось. Больше, чем хотелось бы признать.

Он повёл её в обход — шаг назад, лёгкий разворот, и вдруг её нога почти касается его бедра, но всё-таки проходит мимо, не задевая. Марк как будто замирает: держит корпус совершенно неподвижно, словно весь мир завис на мгновение только для того, чтобы дать ей закончить это движение. Ни суеты — никаких попыток торопить события или взять управление в свои руки на силу. Вообще ничего лишнего: он просто ждёт и доверяет ей полностью.

А потом — почти незаметно, только для неё одной — его пальцы чуть крепче ложатся на её талию. Вот теперь пора идти дальше.

С этого момента он уже не просто двигается за ритмом музыки: здесь начинается настоящее ведение. Именно отсюда начинается танец, а не просто набор шагов под аккомпанемент.

Марк дал ей импульс вперёд, остановил на половине шага и развернул вокруг своей оси. Алиса проскользнула мимо его плеча, вернулась в закрытую позицию. Его левая рука держала её правую, большой палец едва заметно двигался в такт. Он думал только об одном: не приблизиться слишком быстро. Не испортить то, что возникло между ними само.

Она ответила мгновенно: шаг, пауза, резкий поворот. Её ладонь скользнула выше по его плечу. Марк почувствовал частое биение её пульса под пальцами и впервые за вечер позволил себе короткую улыбку.

— Пульс участился, — прошептала Алиса. — Для человека, который «не танцует».

— Ты слишком много считаешь.

— Работа такая.

Он сделал ещё один шаг, затем резко остановил движение. Алиса по инерции подалась вперёд, и Марк поймал её в наклоне: одна рука под лопаткой, вторая удерживает её кисть. Он видел её лицо снизу, слышал сбившееся дыхание и впервые ясно понял, что хочет задержать этот момент. Но не поцеловать. Пока нет. Слишком легко было бы превратить напряжение в банальность.

Он поднял её плавно, без рывка. На секунду они оказались грудь к груди. Марк сделал боковой шаг, Алиса повторила. Ещё один — синхронно. Музыка шла дальше, а зал вокруг перестал иметь значение.

— Ты опять считаешь, — сказал он почти у самого её уха.

— Всегда.

— И сколько насчитала?

Алиса улыбнулась.

— Сейчас? Я сбилась.

— Впервые честно

Это зацепило — до того, что он сбился со счёта.

Музыка закончилась. Последний акцент пришёлся точно на остановку их движения. Марк не отпустил её сразу: дал секунду, чтобы дыхание вернулось в норму, затем медленно разжал пальцы. Между ними осталась та же близость — только теперь она была осознанной.

— Кирилл и твоя мать, — тихо сказала Алиса. — Давно?

— Что ты видела?

— То, что они считают невидимым. Фотографу Кирилл уступил кадр трижды. Елена касалась его руки дольше, чем нужно партнёрам по бизнесу. А когда он сказал «мы», она посмотрела на него, а не на Виктора.

Марк молчал два такта тишины, оставшейся после музыки.

— Ты опасная, Алиса.

— Я наблюдательная.

— Это и делает тебя опасной. — Он чуть отстранился. — И пожалуйста, не лезь в историю с Кириллом.

— Снова приказываешь?

— На этот раз — прошу, — сказал он тихо. — Не лезь.

Алиса отступила на шаг. Одернула платье. И — громко, так, чтобы слышали ближайшие соседи, — сказала:

— Спасибо за танец, колонна.

— Колонна?

— Первые две минуты ты стоял как колонна.

— Я разогревался, — почти серьёзно ответил Марк.

И где-то у колонны Лера, прижав ладонь ко рту, беззвучно показала Алисе два больших пальца.

Глава 6: Половина лестницы

Банкет схлопнулся ровно в полночь — вдруг, как если бы по расписанию кто-то выключил музыку. Уже через час к особняку подъехали такси, водители зевали и с расстановкой топтались вокруг прогреваемых машин — будто надеялись незаметно смыться раньше хозяев. На крыльце всё гудело: одни прощались слишком напоказ, другие неловко тянули время, третьи судорожно тыкали в экран вызова такси — но какое там такси за городом, среди ночи, на этой петляющей дороге.

Воздух… Был октябрь в чистой форме: что-то между жестью металла, мокрой землей и лёгким дымком. Это не гламурная «осенняя свежесть» из инстаграма или статей для домохозяек. Тут реально минус девять (я поняла сразу же — секунды через две лопатки тотчас начали ныть). Вот она цена поспешных решений: чётко просчитала погодные условия, а вот наряд подобрала как для рекламной съёмки, забыла про банальные колготки. Иногда глупость выглядит именно так — похожа на ещё один «план».

Алиса поставила себя возле колонны как по линейке — прямо-таки вычерченная стойка. Удивительно целеустремлённая осанка для такого времени ночи и после стольких бокалов.

Каблуки (одиннадцать сантиметров, ни больше ни меньше) под конец вечера превращаются из аксессуара в отдельный квест. Если честно, я уже полтора часа монтирую свою позу заново при каждом шаге, чтобы не распасться на элементы конструкции.

Алиса держалась идеально собранной: спинка прямая, плечи развернуты так выразительно, что хоть сейчас на показ мод; подбородок чуточку выше нормы; стеклянный бокал прижат к ладони нарочито небрежно (скорее жест, чем поддержка). И глаза у неё были вовсе не пьяные, а такие… продуманные? Словно задумалась о том самом главном и никак этого не выдаёт.

Два бокала. Ещё один — почти целый, который я мысленно не считала, потому что так проще. Пятьдесят два килограмма, несколько часов без нормальной еды, каблуки. Цифры я знаю. Просто сегодня мне не хочется складывать их в правду.

С последнего бокала — двадцать минут. Это много. Это мало. Это ровно столько, сколько можно себе позволить и не признаться.

— Ты меня слышишь? — спросила Лера.

— Слышу.

— Тогда повтори.

— Ты сказала, что у тебя такси через семь минут и что мне надо поехать с тобой.

— Я сказала: тебе надо поехать со мной. Такси тут ни при чём.

Лера стояла в этом чужом—и вроде бы своём—пальто, которое накидывают на плечи на выходе из шумного зала. Туфли она несла в руке; после танцев и напитков даже самые красивые каблуки становятся врагами. Лера выпила тоже, просто не делала вид, что нет — ей вообще было свойственно не прятать ничего до конца. И этим она, кажется, больше всего и нравилась — как будто вокруг все ходят в защитных слоях и нюансах, а Лера — вот здесь и сейчас, ничего от тебя не утаивает.

— У меня диван, — сказала она. — И пицца в морозилке. И сериал, который ты не видела.

— Мне завтра…

— У тебя завтра ничего. У тебя завтра выходной...

Она права. И в этом всё дело.

Если я скажу «да» — доеду, поем, засну. А в восемь утра Лера сварит кофе, сядет напротив и начнёт задавать вопросы, на которые у меня уже есть ответы. Просто ответы мне не нравятся.

Алиса усмехнулась.

Влево её повело — на полшага, не больше. Она успела превратить это в наклон к колонне и посмотреть в сторону ворот, будто там было что-то важное.

Лера проследила за её взглядом.

— А, — сказала она. — Вот оно.

— Что «оно»?

— Я посчитала. Двенадцать минут без перерыва. Может, тринадцать.

— Плохо считаешь.

— Хорошо считаю. Это ты плохо стоишь.

Она считала. Я тоже. У нас обеих одна привычка — считать вместо того, чтобы сказать прямо(счёт — вежливая форма правды, которую не решаются произнести).

— Это комплимент от человека, который стоит на гравии босиком.

— Минус девять, между прочим, — Лера надела туфли и сразу об этом пожалела. — Ладно. Я предлагала. Ты отказалась. Я записала.

Она шагнула и обняла её — коротко, крепко, до хруста где-то в лопатках.

— Если что, — сказала она в плечо, — я в шестидесяти минутах. Ровно. Я проверяла.

— Ты проверяла.

— Я всегда проверяю. Я же знаю, в какой семье ты теперь живёшь.

Такси уже поджидало у ворот. Лера легко устроилась на заднем сиденье, махнула рукой — не то Алисе, не то всему дому, как бы отмахнувшись сразу от всего прошлого вечера. И вот уже — её больше нет: только алые хвосты огней доползают до поворота, мелькают и здесь же растворяются в темноте.

Алиса не двинулась с места — задержалась на пару лишних секунд, больше по привычке, чем сознательно. Иногда просто стоишь и ловишь момент опоры: земля здесь, под ногами, ты тут же, в теле. Не потому, что шаткая — нет, никакой алкогольной дурноты. Скорее это усталость наваливается: та самая настоящая усталость, после которой не хочется ни шагу делать просто так.

Уехать ей всё равно некуда — своей машины нет, а из тех людей, кому можно позвонить глубокой ночью без лишних объяснений… Ну нет пока таких. Не собрались они пока в жизни.

А возвращаться обратно в дом? Этот вариант даже не рассматривала ни разу за весь вечер. Сейчас особенно — плечи будто застыли на пороге: мысль повернуться к этим дверям вызывает какое-то внутреннее сопротивление. Что ж, постою ещё пару минут на прохладном воздухе.

***

Марк видел всё.

Он стоял в стороне — там, где кончалась полоса света и начинался гравий, — с бокалом, из которого не сделал ни глотка. Бокал работал как занятые руки: с ним к человеку не подходят с разговором. Он проверял это правило годами, и оно почти всегда работало.

Марк не смотрел на неё специально. Просто оказался в точке, из которой её было видно целиком, и не стал оттуда уходить.

Она смеялась на полсекунды позже, чем следовало.

Слух — единственное, что в такие минуты не врёт: слышно ритм, а не смысл. Она слышит музыку корпусом. Я это заметил ещё тогда, и тогда мне это понравилось. Больше, чем хотелось бы признать.

Спину держала на мышцах, а не на привычке, — и продержала бы до утра, потому что не умела иначе. Каждый раз, когда рядом никого не было, клала ладонь на камень. Она была пьяна и была уверена, что этого не видно.

Мне интересно: она вообще допускает, что её кто-то разбирает так же, как она разбирает всех? Наверное, нет. С ней так давно никто не сидел (для протокола: не жалость. Профессиональный интерес — так ему, по крайней мере, удобнее).

Марк не считал бокалы. Считать бокалы — это когда интересно. Здесь было другое: он просто знал. Три шампанского, один бокал чего-то, что шампанским не было, и вино от подруги — то самое, которое она взяла, чтобы не спорить. Четыре с половиной порции на человека пятидесяти с небольшим килограммов, на каблуках, почти без ужина.

Она могла стоять. Пока могла.

Вот на этом слове, пожалуй, мне и следовало бы свернуть вовнутрь себя. Прямо здесь проходит та самая незримая граница — точка, на которой я за два года так и не решился переступить внутрь, и в этот вечер точно не собирался. Но там, в зале, всё звучало гораздо легче — я зачем-то произнёс: «Да я просто разогревался!». И знаешь, получилось даже смешно — ты ведь даже не поняла, насколько оказалась близко к правде: последние два года я к танцам вообще не прикасался. А тут вдруг взял и поведя, как будто мастерство — это навык, который невозможно потерять.

До сих пор чувствую её пальцы на своей левой ладони. Именно пальцы — не вес. Те, кто когда-нибудь держал что-то хрупкое (стеклянную фигурку или старую чашку бабушки), меня поймут: вес можно отпустить, избавиться от него моментально. А вот память о чужой коже держится до следующего утра — как будто твоя рука сама отказывается отпускать эти ощущения. Организм умеет игнорировать логические завершения — для тела ничего не закрывается раньше времени.

Талия… Обычно говорят «узкая талия», и фраза звучит почти как комплимент по учебнику. Но тут была не «узкая» — а живая. Совсем другое ощущение: не измеряется сантиметрами. До этой встречи мои руки помнили разве что руль машины, бинты да спортивную грушу — с ними особого контакта не возникнет (на руле никто не слушает твоих ощущений). А сейчас мне пришлось буквально вслушиваться руками.

Я заметил: её пульс под ладонью забился чаще обычного. Она сказала это громко специально — чтоб смеялся весь ряд вокруг: «Пульс участился для человека, который «не танцует»!». Самое странное — я помнил этот стук лучше музыки. В какой-то момент просто перестал подстраиваться под ритм зала и начал вести сам… Хотя абсолютно вылетело из головы, когда именно это случилось. Видимо, миг всё-таки был — тот самый, когда бросаешь маску «я здесь просто прохожу мимо» и остаёшься настоящим.

Она опасная — эти слова вырвались у меня вслух (и ни малейшего сожаления тогда или спустя). Простая психотерапевтическая формула: если девушка опасная — значит, можно держаться на расстоянии и оправдать любую осторожность перед собой же. Удобное алиби: работает почти всегда… Почти.

Проблема только одна: после истории с Аней я рядом больше ничего близким не называю, только ценой. Обычно эту цену вижу заранее (видишь ценник на витрине? Вот у меня то же самое по ощущениям), но сейчас её нет. А отсутствие цены сбивает сильнее любого шага навстречу.

И вдруг включилась память туда, куда ей было категорически нельзя: дождь по стеклу машины; зелёные глаза; две ладони сплелись вместе… Дальше — глухо, чёрный занавес без финала. За этот кадр себе строгий запрет ещё с тех пор.

Держать сейчас границу между прошлым и текущим оказалось делом принципа. Пожалуй, впервые за долгое время благодарен себе за то, что сумел остаться по эту сторону черты.

Её взгляд тоже хранился внутри отдельной строкой: смотрела прямо в глаза и ни на миллиметр первой не отвела взгляд (это ждёшь от кого-то другого вроде Ани… а тут ведь совсем другая история). Именно поэтому сложнее с неё переключиться.

Если на секундомер поставить девяносто секунд… Если за них она поведёт в танце другого (например, Виктора) — у него плеч хватит максимум на раз в стену упереться; опыта мало для таких ситуаций. Я же выйду вперёд и просто возьму — удержу ровно столько времени, сколько потребуется.

***

— Пап.

Виктор обернулся. Он стоял у машины и разговаривал с водителем — тем, который возил его десять лет и ни разу не задал лишнего вопроса.

Десять лет. Он возил меня в школу, когда мне было двенадцать, и ни разу не рассказал отцу, что я ревела в машине после. Преданность — это когда человек молчит не из страха, а потому, что решил молчать.

— Я поеду, — сказала Алиса. — Мне в город.

— Никуда ты не поедешь.

— Я поеду с водителем.

— И с водителем не поедешь.

Он не сказал «ты пьяна».Виктор вообще не произносил таких слов вслух. Он умел смотреть на человека и не называть то, что видит, — и от этого становилось хуже, чем от названного.

Он никогда не называет. Если назовёт — придётся разбираться, а он не тратит время на разбор. Он просто закрывает вопрос, как окно.

— Поздно, — сказал он. — Дорога мокрая. Утром поедешь.

— Утром я поеду оттуда, откуда захочу.

— Вот утром и поговорим.

— Пап, — Алиса подняла руку, чтобы что-то изобразить: жест, отрезок, границу. Не изобразила ничего.

Она замерла в проходе, где тёплый свет из комнаты выливался в темноту — но, будто споткнувшись, исчезал уже через пару шагов. Слева пахло воском и сладкой усталостью, воздух был тяжёлый, почти липкий. Справа — ночная улица, минус девять, гравий под ногами сырой и шершавый; там ждал этот хрустящий мрак с пустым звуком шагов. А она — где-то между: не то внутри, не то снаружи. На высоких каблуках, слегка покачиваясь от тех самых четырёх с половиной порций (ну кто вообще считает эти «половины», если честно?).

И вдруг её нога словно сама собой подвинулась — даже не шагнула всерьёз, а так... на четверть поворота корпуса. Это как когда сходишь с эскалатора и последний момент тебя выводит из равновесия: мозг говорит «иди», а ступня ещё ищет почву и странно предаёт. Всё тело оказывается в этой нелепой полу движении.

У неё внутри мелькнула короткая вспышка мысли — «сейчас». Только это слово успело промелькнуть: «сейчас».

А в следующий миг она ощутила пронзительный холод у виска (неожиданный соперник тихому жару внутри), чью-то чужую руку у себя под ладонью — и всё вокруг стало настолько правильным и ровным, что даже дыхание стало ненастоящим.

— Стою.

Она открыла глаза, которых не помнила, что закрывала. Пальцы держались за чужой рукав; под ладонью — камвольная шерсть, под шерстью — металл и мышцы. Держали её не за плечо и не за локоть. Держали за талию, обеими ладонями, как держат то, что не собираются ронять.

Не сказал ни «осторожно», ни «ну ты даёшь» — ничего, кроме «стою», как будто это единственная фраза, которая тут нужна. И была нужна, между прочим, именно она.

Улавливаю себя на автомате: снова разбираю всё по деталям, почти как защитную реакцию (так не так остро чувствуешь тревогу, меньше шансов утонуть в чувствах). Вот эти самые две ладони — обе лежат на талии. Большие пальцы не врезаются, хват аккуратный: совсем не тот, каким ловят добычу. Это скорее жест кого-то, кто бережно переносит что-то хрупкое — несёт, но не присваивает.

Мог бы для простоты схватить за плечи — тогда уж точно никуда не денешься, контроль полный. Но он этого не делает; выбирает сложнее — или бережнее? Навык у него безупречный, безошибочный (по учебнику действовал бы именно так).

Снаружи всё чисто и правильно. А вот внутри... честно говоря, это самое паршивое из ощущений. Тут уже не про технику и даже не про привычку — тут про какую-то холодную отстранённость, которая пугает куда больше боли.

— Отпусти.

Когда я произнесла это, адресатом была не он — себе сказала, внутри себя. Просто в какой-то момент явно поняла: если не оборву сейчас, если уступлю ещё одну долю секунды — окажусь с ним дольше, чем могу позволить. Одну секунду я еще сумею объяснить себе. Две — уже нет.

Он отпустил сразу же, ни малейшей попытки задержать, ни «ну подожди», ни «что тебе, трудно?». Такой хват не оружейный — скорее так выпускал бы что-то ценное из рук человек, которого с детства учили: не приписывай себе чужое, не держи вопреки чужому решению.

Она мгновение стояла сама. Потом поняла, что не совсем сама, и сделала вид, что проверяла. Виктор смотрел на них обоих. Не двигаясь и не подходя.

— Я провожу её до комнаты, — сказал Марк.

Не спросил. Не предложил.

Виктор молчал две секунды. За это время в нём успело сложиться многое, и вряд ли он разложил это сам: что женщина, которая сейчас стоит рядом с ним в этом доме и уже носит его фамилию, восемь лет назад ушла и оставила восемнадцатилетнего сына. Что сын вырос и приехал. Что сейчас этот сын держит его дочь — и держит правильно.

Он кивнул. Один раз. Коротко, как гасят сигарету.

— Только до двери, — сказал он.

Он даже здесь поставил условие. Не «спасибо», не «проводи». «Только до двери». В этом весь он: помощь разрешена, но протоколируется.

— Разумеется, — ответил Марк.

Алиса смотрела на отца. Он не выглядел ни раздражённым, ни довольным. Он выглядел как человек, у которого всё под контролем, — и это было самое обидное за весь вечер.

— Тебе не обязательно меня вести.

А руки у него были тёплые. Вот что хуже всего. Меня несло, а не били, и от «несли» я отвыкла сильнее, чем от «бьют».

И надо было стать холодной.Не потому, что он мне неприятен. Потому что есть только один способ не остаться у него в долгу: не признать, что он мне помог.

Дальше — держаться за перила и ни разу не обернуться.

***

Лестница была широкой и старой — та самая, по которой Алиса в шестнадцать лет спускалась, держась за перила одной рукой, а ладонью по стене — другой. Пятнадцать ступеней, площадка, разворот, ещё девять. Она знала это телом.

Сегодня тело работало медленнее, чем знало.

Марк шёл на полшага позади и слева. Руки держал при себе — и всё-таки правая висела на середине пути между его бедром и её локтем. Не касаясь. На расстоянии полвздоха.

Четырнадцать сантиметров, — думал Марк. Я замерил их ещё на третьей ступени. К десятой знал: сократить расстояние — и её локоть коснётся моих пальцев. К четырнадцатой — она почувствует это. А если почувствует, мне придётся либо отступить, либо признаться себе, что я хочу коснуться её не случайно. Второе было опаснее.

Она это заметила. Разумеется, заметила. Это была работа. И, как у всякой работы, сегодня от неё не было никакой пользы.

— Ты считаешь ступени, — сказал он.

— Всегда.

— Зачем?

— Чтобы не считать другое.

Она поправила подол. Каблук встал на кромку ступени правильно, но она всё равно почувствовала, что равновесие взято в долг.

— Мне помочь?

— Тебе стоит сказать что-нибудь, от чего мне станет легче.

— Не знаю таких слов.

— Плохо.

Она добралась почти до конца — вот она, четырнадцатая ступень, всего одна осталась. Почти дома. Но тут каблук вдруг — не то чтобы соскользнул, а аккуратно промахнулся мимо ступени, совсем не коснувшись её. Прямо сквозь воздух — и всё. Как будто по ошибке перелистываешь страницу и вдруг обнаруживаешь пропущенный абзац: вроде только что держал почву под ногами, а теперь пустота. Земля продолжает быть там же, но вот сама ступень исчезла из-под ноги, как будто кто-то выдернул коврик в самый неподходящий момент. Сначала время тянется — ты ещё не понимаешь, что случилось; потом оно вдруг ускоряется, и тело уже катится назад, уже это всего не остановить. И вот это уже происходит не с тобой: движения теряют привычную принадлежность, контроль уходит вместе со ступенью.

Ладонь на её талии сомкнулась раньше, чем она успела додумать страх. Вторая легла под лопатку. Марк догнал её падение в середине движения и остановил там, где оно ещё не стало падением.

И, не дав ей искать опору, Марк поднял её на руки. Без рывка. Одним точным движением — так уверенно, будто тело само знало, что делать. Одна рука легла под её колени, вторая поддержала спину. Он поднял её выше, чем требовалось для равновесия, и на короткий миг Алиса оказалась прижата к нему всем телом.

Вот теперь держи себя в руках.Он чувствовал через ткань тепло её тела, слышал сбившееся дыхание у самого горла и слишком хорошо понимал, насколько легко было бы притянуть её ещё ближе. Не сделать. Не сейчас. Он не собирался превращать её страх и его собственное желание в одно и то же.

Её ноги повисли на мгновение, а потом одна рука сама обвила его шею, вторая легла на плечо. От этого простого движения у Марка напряглась челюсть. Она доверилась ему хотя бы на несколько секунд — вынужденно, почти случайно, но этого оказалось достаточно, чтобы внутри вспыхнуло то, что он два года держал под замком.

Её волосы щекочут кожу у шеи. Тёплое дыхание скользит по горлу. Марк заставил себя смотреть только на лестницу. Один шаг. Второй. Ровное дыхание. Не сильнее сжимать руки. Не позволить ладони задержаться на её талии дольше необходимого. И главное — не думать о том, как легко она помещается в его руках и как неправильно ему нравится это ощущение.

— Я в состоянии… — начала Алиса.

— Знаю.

— Тогда почему…

— Потому что нет.

— …спорить, — договорила она. — Спорить я в состоянии.

Он поднимался дальше спокойно, будто ничего не происходило. Только мышцы рук были напряжены сильнее, чем требовала её тяжесть. Он держал Алису так, чтобы ей было удобно, но его собственное тело выдавало то, что лицо скрывало: плечи жёсткие, челюсть сжата, дыхание глубже обычного.

Алисе вдруг стало почти смешно: мужчина, который ещё недавно стоял перед ней как колонна, теперь нёс её по лестнице так уверенно, словно это было самым естественным движением на свете.