Анатомия одержимости

Несколько лепестков упали мимо дорожки. Один зацепился за край её туфельки. Девочка остановилась, нахмурилась, затем быстро продолжила путь, будто боялась сорвать всю церемонию.

Кто-то из гостей тихо рассмеялся.

А потом появилась Елена.

В белом платье она выглядела безупречно.

Слишком безупречно.

Марк наблюдал за ней — не просто глядел, а будто ловил самые мелкие детали: как она чуть приподнимает подбородок, как замедляет шаг — словно специально, чтобы каждый её жест оказался на своём месте. И улыбка у неё была особенная, точечная, казалось, предназначенная для Виктора — ловкая работа взглядом, когда сама невеста заранее ставит акцент на ком-то одном. Марк знал эту манеру: из любой эмоции вынуть наружу правильное движение тела или угол губ, как будто перед зеркалом репетировала.

Но что-то теперь выглядело иначе. Неуловимое изменение — как если бы в комнату впустили свежий воздух, и любимый старый запах вдруг отполз к стене. Елена шагала к человеку не по сценарию чужих ожиданий, а будто сделала выбор сама. Или... Нет, кто знает? Может быть, её выбор был всего лишь иллюзией момента: она шла туда, где ей сейчас удобнее всего быть.

Марк перевёл взгляд на Виктора. Тот смотрел на Елену с такой верой — не в себя даже, а в то, что всё происходящее взаправду. Влюблённые часто бывают похожи на зрителей перед премьерой любимого фильма: глаза наряжены надеждой досмотреть до конца и поверить каждому кадру. В этот момент Марку стало почему-то немного жалко Виктора — совсем чуть-чуть. Как щемящее послевкусие от детской несправедливости: мир кажется простым только тем, кто ещё не разочаровался ни в себе, ни в других.

Голос регистратора начал плыть где-то сбоку; слова тонули под тяжестью чужих историй.

О любви. Скажи ещё что-нибудь про доверие. Про годы, которые строят чувства. Про выбор. Только не забудь упомянуть, что выбор — это всегда чей-то проигрыш. И сегодня проиграл не я. Сегодня проиграл тот, кто стоит рядом с ней и думает, что знает её. Он не знает. Никто не знает. Я — знаю.

Марк не слушал.

Он пытался, но хватило пары секунд.

Но потом Алиса чуть повернула голову, следя за маленькой девочкой с лепестками, и он увидел её профиль.

Всё остальное исчезло.

Мягкий изгиб щеки. Тёмные ресницы. Прямая линия носа. Прядь волос, выбившаяся из укладки и лежавшая у виска. Её губы, покрытые шоколадной помадой, чуть приоткрылись, когда она тихо выдохнула.

Марк смотрел на неё дольше, чем следовало. Он понимал, что задерживает взгляд, и всё равно не мог остановиться.

И всё равно не мог остановиться.

Взгляд скользнул ниже к линии шеи, к открытым ключицам, к вырезу платья. Не жадно и не торопливо. Хуже: внимательно. Так смотрят, когда пытаются запомнить человека целиком и понимают, что уже поздно.

Марк тяжело сглотнул. Мышцы на шее напряглись. Он снова сжал ладони в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.

И всё равно не отвёл взгляда. Регистратор продолжала говорить. Виктор и Елена обменивались кольцами. Гости улыбались. Камеры работали. Кто-то тихо всхлипнул в первом ряду.

Звуки доходили до него будто сквозь вату: голос регистратора, щелчки камер, чей-то тихий всхлип.

Он видел только Алису.

Чёрт, — думал он, чувствуя, как в висках бьётся собственный пульс. Не смотри. Не смотри на неё. Смотри на алтарь, смотри на фальшивую улыбку матери, смотри куда угодно, только не на эту линию лба, не на эти ресницы, не на прядь, которая выбилась ей на шею и которую хочется, чёрт возьми, заправить пальцем за ухо.

Её мизинец снова дрогнул рядом с его рукой. Между ними оставались миллиметры. Два сантиметра — будто между «до» и «после» пролегла целая жизнь. Он стоял на свадьбе собственной матери и считал сантиметры до чужой руки.Аня бы… Не надо. Не думай об Ане.

Не когда рядом стоит эта девочка в изумрудном платье, и весь мир пахнет только ею — чёрной смородиной и ванилью — сладкий, тёплый, не по годам взрослый для её лица.

Марк медленно вдохнул. И сразу пожалел об этом. Потому что теперь ему казалось: если Алиса сделает хотя бы шаг в сторону, этот запах останется рядом с ним. На его одежде. В голове. В той запертой части памяти, где давно не зажигали свет.

Он мог бы сделать одно движение. Слегка повернуть ладонь. Коснуться её. Просто провести мизинцем по её пальцу — будто случайно, будто в этом нет ничего, кроме тесноты у алтаря. Но он не сделал этого. Потому что знал: случайностей с ней больше не будет.

— Если кто-то возражает против этого союза, пусть скажет сейчас — произнесла регистратор брака.

Марк сжал кулак сбоку — осторожно, чтобы не задеть её, не выдать себя.

«Я возражаю», — думал он, глядя на её профиль. Против всего. Против этой свадьбы. Против улыбки матери. Против того, что он стоит рядом, а она — не его (Он промолчит. Пока)

Алиса медленно повернула голову. Её взгляд скользнул по его плечу, поднялся выше. Она посмотрела на него снизу вверх — и встретилась с его глазами.

Марк не отвёл взгляда ни на секунду. Он видел, как в её лице мелькнуло удивление, потом настороженность, потом — то короткое, опасное узнавание, от которого у него перехватило дыхание. И она не отвернулась сразу.

Этого оказалось достаточно, чтобы его спокойствие дало первую трещину — будто по стеклу пробежала тонкая линия, за которой уже дрожит весь узор.Марк на мгновение потерял остатки самообладания прямо здесь — и плевать на гостей.

Он хотел не красивого поцелуя, не лёгкой игры. Он хотел, чтобы она перестала смотреть на него настороженно, перестала держать дистанцию. Чтобы на одну невозможную минуту перестала быть чужой.

Одну минуту, — шептал в нём голод, низкий и сиплый.Одну минуту, Алиса. Шестьдесят секунд, в которые ты перестанешь держать эту ледяную дистанцию. Перестанешь смотреть на меня как на задачу, которую нужно решить. Просто останешься рядом — и я хотя бы на минуту перестану чувствовать себя чужим в собственном теле.

И от этой мысли по спине прошёл жар. Не от желания взять её. От опасного желания увидеть, как она сама наконец опустит эту невидимую стену.

Но вслед за голодом всегда приходила Аня. Не призраком. Хуже — памятью, которая знала, куда бить. Она входила без стука, как сквозняк, и тут же гасила любой свет внутри

Он любил её так, как больше, наверное, уже не умел. До боли. До привычки просыпаться ночью и несколько секунд верить, что она просто спит рядом. До невозможности принять, что человека можно потерять не в ссоре, не из-за собственной ошибки, не потому что чувства закончились, а потому что жизнь однажды просто забирает его.

После Ани он запретил себе хотеть.

Два года, Алиса. Я не трахал никого.

Не из благородства. Не потому, что считал это верностью.

Потому что боль от её потери стала непомерной ценой за любую близость. Потому что каждый раз, когда кто-то пытался подойти к нему ближе, он видел не новое лицо, а пустое место, которое никто не мог занять. И боялся, что, если позволит себе снова почувствовать хоть что-то, потеряет это так же безжалостно.

Он жил в тишине, убеждая себя, что справляется.

А потом появилась Алиса.

Марк моргнул — и фантазия рассыпалась. Никакого поцелуя не было. Только сжатые кулаки и голод, который никуда не делся.

Регистратор сделала короткую паузу, словно давала каждому в зимнем саду время поверить в сказанные слова.

Свет мягко ложился на белые розы, стеклянные стены отражали гостей, а за ними золотая осень медленно осыпалась с клёнов. Всё выглядело вылизанным до последней детали — скорее журнальной картинкой, чем настоящей свадьбой (на обложке свадьба, на развороте — ремонт на всю жизнь)

— Виктор Сергеевич Корнеев, — произнесла женщина с папкой, глядя на него тёплой профессиональной улыбкой. — Берёте ли вы Елену Андреевну Волкову в законные супруги? Обещаете ли быть рядом с ней в радости и в трудные дни, хранить уважение, доверие и любовь?

Виктор посмотрел на Елену.

На этот раз Алиса заметила: его лицо стало мягче.

— Обещаю, — сказал он.

Елена вдохнула.

Слишком глубоко.

Как человек, который долго держался на поверхности и позволил себе выдохнуть.

— Елена Андреевна Волкова, — продолжила регистратор. — Берёте ли вы Виктора Сергеевича Корнеева в законные супруги? Обещаете ли быть рядом с ним в радости и в трудные дни, хранить уважение, доверие и любовь?

Елена держала букет обеими руками так крепко, что побелели костяшки. Белые цветы дрожали почти незаметно. Не от холода — в зимнем саду было тепло. Дрожь шла изнутри, пробиваясь сквозь кожу, как ток по натянутым проводам. От напряжения. От того, что Марк стоял всего в нескольких шагах от алтаря. От того, что в любой момент он мог сказать что-то, что испортит церемонию — и тщательно собранную Еленой новую жизнь.

— Обещаю, — произнесла Елена.

Голос не дрогнул.

Алиса почти восхитилась.

Елена умела держаться (та же внутренняя броня, что выдерживала двадцать лет: снаружи форма, изнутри уже трещина).

Даже когда внутри всё шло трещинами.

Регистратор попросила принести кольца.

Маленькая девочка в белом платье снова вышла к алтарю, на этот раз с бархатной подушечкой в руках. Она шла медленнее, сосредоточенно глядя себе под ноги, будто несла не кольца, а что-то куда более важное её маленьких ладоней.

Виктор надел кольцо на палец Елены.

Елена надела кольцо на палец Виктора.

Гости тихо аплодировали. Камеры ловили каждое движение. Фотограф опустился на одно колено, чтобы поймать правильный угол. В этом жесте было что-то почти ритуальное — словно он пытался удержать мгновение, которое уже ускользало сквозь пальцы.

Алиса смотрела на отца и думала, что счастье редко выглядит так, как его изображают на фотографиях.

Иногда счастье выглядит как уставший мужчина, который решил ещё раз поверить. Иногда — как женщина, которая боится собственного сына больше, чем будущего.

— В присутствии ваших родных и близких, — произнесла регистратор, — объявляю вас мужем и женой.

Гости поднялись.

Аплодисменты прокатились по зимнему саду.

Виктор наклонился к Елене и поцеловал её — нежно, почти бережно. Елена ответила ему, положив ладонь на его щёку. В этот момент она выглядела счастливой.

И Алиса почувствовала укол вины за собственные подозрения. Она думала много лишнего. Не каждая пауза скрывает угрозу. А Елена — возможно, просто любила её отца. Но потом Алиса случайно перевела взгляд на Марка.

Он не смотрел на молодожёнов.

Он смотрел на неё.

И все её разумные мысли рассыпались.

Музыка стала громче. Гости потянулись поздравлять молодожёнов. Кто-то уже поднял бокал, кто-то достал телефон, кто-то смеялся громко, напоказ, словно хотел первым заполнить возникшую после церемонии паузу.

Организатор быстро появилась рядом с Еленой.

— Девушки, пожалуйста, через пять минут собираемся здесь, у арки. Будем бросать букет — сказала она, уже показывая ассистентам, куда убрать несколько стульев.

Она двигалась быстро и уверенно, будто даже эмоции гостей были частью заранее составленного тайминга.

Несколько девушек тут же оживились.

Кто-то поправил волосы. Кто-то передал бокал подруге. Кто-то оглядел зимний сад, прикидывая, где лучше встать. Лера повернулась к Алисе с таким выражением лица, будто получила приглашение на соревнование, о котором давно мечтала.

— Идём.

— Нет.

— Алиса.

— Я не пойду.

— Это же букет.

— Именно.

— Ты суеверная?

— Нет. Я просто не собираюсь прыгать в толпу женщин, которые готовы сломать друг другу маникюр ради сорока роз и эвкалипта.

Лера усмехнулась.

— Какая скучная взрослая позиция.

— Спасибо.

— Ты понимаешь, что по правилам, кто поймает букет, следующая выйдет замуж?

— Я понимаю, что по правилам этой свадьбы люди очень любят делать вид, что знают будущее.

— А я бы не отказалась узнать.

— Тогда иди.

— Ты точно не пойдёшь?

— Категорически.

Лера прищурилась.

Алиса бросила на неё взгляд.

— Ладно. Но, когда букет поймает какая-нибудь скучная бухгалтерша из отдела Виктора, не жалей.

— Буду держаться.

Лера фыркнула и поспешила к остальным девушкам.

Алиса осталась сбоку, у стеклянной стены. Наблюдать было привычнее — она почти всегда выбирала эту позицию, будто невидимая линия отделяла её от общего веселья.

Девушки собрались перед аркой — нарядные, смеющиеся, нарочито беззаботные. Среди них были подруги Елены, чьи-то жёны, дочери партнёров Виктора, двоюродные сёстры, коллеги, знакомые знакомых. Они выстроились полукругом, но каждая всё равно пыталась оказаться на полшага впереди остальных. Никто не хотел выглядеть заинтересованной — и никто не хотел упустить букет.

Елена встала к ним спиной. Но Алиса заметила напряжение в её плечах — прямых до неподвижности. Будто она собиралась не бросить цветы, а нажать на невидимую кнопку, от которой зависел исход всей церемонии.

— Готовы? — крикнула организатор.

Девушки засмеялись.

— Да!

Елена замахнулась букетом и бросила его. Бросок был слишком точным, чтобы быть случайным. Букет пролетел над головами девушек, через толпу, через протянутые руки и удивлённый возглас Леры, приземлившись у них за спинами.

На мгновение стало тихо. Девушки медленно расступились. Алиса увидела Марка. Он стоял с букетом в руках.

Белые розы и эвкалипт выглядели в его крупных пальцах почти нелепо. Он смотрел на них хмуро, с тем выражением, которое бывает у человека, которому только что выдали чужую проблему и почему-то ждут благодарности.

Кто-то хихикнул, кто-то нахмурился, не получив желаемого. Лера закрыла рот ладонью, но её глаза уже смеялись.

Алиса смотрела на Марка и машинально собирала детали.

Марк поднял глаза на мать. Елена продолжала улыбаться гостям, но взгляд её был прикован к сыну. Секунда, обмен взглядами, в котором посторонним не было ничего понятно.

Вероятно, она хотела дать ему понять, что он часть этого праздника, часть семьи, хотя он явно этого не хотел. Или, наоборот, хотела его унизить, поставить в неловкое положение перед людьми, чьё мнение ему безразлично.

Марк сжал стебли так, что белая лента смялась.

Потом пошёл вперёд. Не быстро, но так, что девушки инстинктивно расступались перед ним. Он не смотрел ни на Елену, ни на Виктора. Шёл прямо к Алисе. Она не успела понять, что именно он собирается сделать.

Марк остановился рядом.

На расстоянии вытянутой руки.

Его лицо оставалось хмурым. Взгляд — тяжёлым. Будто букет в его руках был последней каплей в дне, который и без того требовал от него слишком многого.

Он почти швырнул его Алисе в руки — не грубо настолько, чтобы цветы упали, но без осторожности, без улыбки, без объяснений.

Алиса машинально поймала букет. Белые розы прижались к её платью, а пальцы сомкнулись вокруг стеблей прежде, чем она успела подумать. Марк наклонился к ней ровно настолько, чтобы услышала только она.

— Держи.

Но его взгляд задержался на ней слишком долго, чтобы это можно было назвать случайностью. Потом он развернулся и пошёл в сторону банкетного зала, не оглянувшись. Алиса осталась стоять с букетом в руках. Вокруг снова зазвучали голоса. Кто-то засмеялся громче, кто-то уже обсуждал произошедшее. Лера пробиралась к ней через толпу с выражением абсолютного восторга.

Алиса смотрела, как Марк закрывает за собой дверь, и в голове у нее была только одна мысль. Он мог отдать этот букет кому угодно. Отнести его матери. Швырнуть на стол. Оставить валяться на полу. Но он выбрал её.

Ответ был готов раньше вопроса. Ни букет, ни её отец, ни мать — ничего из этого не имело значения. Значило другое: рядом с ней он снова начал чувствовать.

Глава 5: Под звуки Пьяццоллы

Банкетный зал пах розами, воском и дорогой парфюмерией.

Стеклянный павильон загородного дома был выстроен под вечер специально: хрустальные люстры роняли тёплый свет на длинные столы, струнный квартет в углу выводил что-то из Дебюсси, а шампанское в пирамидах блестело, как обещание красивой жизни. Осенние розы — кремовые, персиковые, цвета остывающего заката — стояли в вазах выше человеческого роста.

Алиса держалась колонны у края зала. В руке — бокал, из которого она за вечер не сделала и глотка. Рядом Лера, напротив, уже дегустировала третий фуршетный канапе и комментировала гостей вполголоса, как спортивный комментатор:

— Так, вон тот, с бабочкой, — дважды обанкротился и один раз женился. Вон те две, в одинаковых платьях, — жёны одного и того же мужчины, причём каждая уверена, что она единственная. А вон тот дядечка с бородкой весь вечер смотрит не на невесту, а на её бриллиант. Классика жанра.

— Ты невыносима, — тихо сказала Алиса.

— Я бесплатное приложение к твоей наблюдательности, — отозвалась Лера. — Ты видишь улики. Я вижу сплетни. Вместе мы непобедимы.

В центре зала поднялся Виктор. Бокал в руке, улыбка до ушей — будто за один вечер он сбросил лет пятнадцать. Зал затих. Он сказал всё, что говорят в таких случаях: про судьбу, про вторую половину, про то, что любовь не спрашивает возраста. Елена слушала, склонив голову, и улыбалась своей выверенной улыбкой — четыре миллиметра сверх естественной нормы (на этом месте тоста положено смотреть на невесту — все смотрят на возраст).

А потом поднялся второй.

Мужчина лет сорока пяти поднялся не сразу — выждал, пока аплодисменты Виктору начнут стихать, чтобы его жест выглядел не соревнованием, а поддержкой. Серебристая нить на висках. Костюм цвета мокрого асфальта, сшитый так, что складки ложились по фигуре, как вода по камню. Улыбка — ровная, отполированная, как галька.

— Друзья, — его голос оказался неожиданно мягким, — тем голосом, которым убеждают подписывать контракты на миллионы. — Кирилл Смирнов. Партнёр Елены. По бизнесу. И, если всё пойдёт по её плану, скоро — по семье.

Зал зааплодировал. Елена рассмеялась — легко, звонко, идеально рассчитано.

Алиса не аплодировала. Она смотрела.

Часы, — подумала она автоматически.

Когда Кирилл поднял бокал в сторону Елены, он улыбнулся симметрично, красиво — и ни одна мышца вокруг глаз не дрогнула. Социальная улыбка, вежливая маска.

А вот когда Елена, смеясь, опрокинула голову назад, маска на лице Кирилла на двенадцатую долю секунды треснула — и сквозь неё проступило настоящее: тёплое, жадное, голодное. Он тут же спрятал его за бокалом. Но Алиса успела.

Партнёры по бизнесу так не смотрят, — решила Алиса. Потом сама себя остановила. — Или всё-таки смотрят?

Знала только одно: для случайного делового жеста взгляд был слишком личным.

Она проследила за его рукой. Ладонь Кирилла лежала на спинке Елениного стула — небрежно, как случайность. Пальцы отстукивали ритм: два удара, пауза, три удара. Нервный код? Привычка считать? Или сигнал?

И тут фотограф, нанятый на вечер, двинулся вдоль стола, наводя объектив на президиум. Кирилл — плавно, почти незаметно — сместился на полшага. Из кадра. Фотограф перешёл к другому ракурсу — Кирилл снова оказался за краем снимка, за чужим плечом, за вазой с розами.

Один раз. Второй. Третий.

Совпадение? Возможно. Но человек, который трижды уходит из кадра, обычно не любит камеры. Фотография — это доказательство. Доказательство чего?

И в этот момент рука Елены легла поверх ладони Кирилла на спинке стула — на секунду дольше, чем позволила бы себе женщина рядом с обычным деловым партнёром, чем позволила бы себе женщина с «деловым партнёром» на глазах у двухсот гостей.

— Ого, — выдохнула Лера. — Вот это у них «деловое партнёрство». Алиса, если ты ещё сомневалась, я бы начала записывать.

— Лера.

— Что? — Лера пожала плечом. — Мужик выглядит так, будто умеет улыбаться даже тогда, когда уже всё решил. Такие меня обычно пугают (проверить нечем: такие не ошибаются, они пересчитывают).

— У маньяков улыбка честнее, — тихо сказала Алиса.

***

Марк стоял у окна.

Бокал работал щитом: с ним руки заняты, а к человеку с занятыми руками не подходят с разговорами.

— Марк, — голос Кирилла был мягким, почти дружеским. — Ты здесь стоишь так, будто тебя пригласили случайно.

— Так и есть.

Кирилл улыбнулся своей галечной улыбкой и потянулся рукой к его плечу — дружески, по-родственному.

Марк повернулся на полшага.

Рука Кирилла повисла в воздухе. На секунду. Но любой, кто умел читать жесты, увидел бы эту секунду целиком: неподвижную ладонь, идеальную улыбку, под которой что-то мгновенно пересчиталось и перестроилось. Кирилл без паузы перевёл жест — поправил собственный манжет. Так гладко, будто именно это и было задумано.

Он умеет проигрывать красиво, — подумал Марк. Опасно умеет.

— Твоя мать переживает за тебя, — мягко сказал Кирилл.

— Моя мать переживает за своё лицо в завтрашних светских колонках.

— Марк, — Кирилл чуть склонил голову. — Мы теперь семья. Можно хотя бы попробовать не воевать.

— Мы? — Марк посмотрел на него сверху вниз. Он был выше на полголовы, и сейчас использовал каждый сантиметр. — Интересное местоимение, Кирилл. С каких пор ты — это «мы» в этой семье?

Улыбка не дрогнула. Ни на миллиметр. Но глаза — глаза на двенадцатую долю секунды стали плоскими и холодными, как монета на дне колодца.

Эту долю секунды в зале видели двое: Марк, который смотрел прямо в эти глаза, — и девушка у колонны с нетронутым бокалом шампанского.

— С того дня, как твоя мать сказала «да», — спокойно ответил Кирилл. — Семья не всегда начинается с крови. Иногда люди просто принимают решение стать ею.

Он похлопал Марка по плечу — на этот раз не уворачиваться было нельзя: вокруг слишком много глаз. Марк стоял неподвижно, с каменной скулой, пока чужая ладонь лежала на его плече, и считал про себя секунды, как считал удары по груше.

Кирилл ушёл, растворяясь в толпе с изяществом человека, который всегда знает, где выход.

И только Марк заметил то, чего не заметил никто: когда Кирилл проходил мимо президиума, Елена не смотрела на сына. Она смотрела на Кирилла. И пальцы её — быстро, тайно, как сигнал семафора, — коснулись его рукава.

Марк посмотрел на свой бокал — по-прежнему до краёв — и, не притронувшись, переставил его на подоконник. Где-то за его спиной квартет плавно свернул с Дебюсси на что-то ещё более медленное, почти вязкое. Виктор и Елена уже выскользнули в центр зала: начинался их первый танец, очевидно отшлифованный до последнего шага, как всё остальное у них дома. Аплодисменты вспыхнули быстро — коротко, но громко — и кто-то тут же потянулся к партнёру за руку. Впрочем, здесь все даже неподдельные порывы кажутся аккуратно внесёнными в семейное расписание (в этих стенах почти не бывает совпадений).

— Ну? — Лера ткнула Алису локтем. — Он стоит у того окна уже час, как статуя с бокалом. И пятьдесят восемь минут этого часа он смотрит на тебя. Я считала.

— Ты считала?

— Я твой друг. Считать минуты твоих страданий — мой гражданский долг.

Алиса посмотрела через зал. Марк и вправду стоял у окна. Но Лерины пятьдесят восемь минут она не стала проверять. Слишком уж много внимания к мужчине, который и без того заметил её.

Хватит ждать, пока он сделает шаг, — подумала она. Он простоит так до конца банкета, а она будет стоять до конца своего терпения. Кто-то из нас должен оказаться смелее.

Она сунула Лере свой бокал.

— Подержи.

— Ого, — расплылась Лера. — Охота началась. Я тогда и попкорн подержу.

Алиса прошла через зал так, будто на мгновение весь шум вокруг приутих. Её шаги были уверенными, даже когда почти физически ощущала — за ней следят десятки глаз. Но ни малейшего признака неуверенности: не ускорилась, не остановилась, словно чужое любопытство к ней и вовсе не имело веса.

Марк заметил её почти сразу — может быть, раньше остальных. Он остался сидеть так же неподвижно, как прежде, будто не случилось ровным счётом ничего. Разве что взгляд у него стал острее, чуть пристальнее, будто он примеряется к новой задаче или ловит в движении Алисы что-то только ему одному понятное.

— У тебя полный бокал, — сказала она, остановившись в шаге. — Час банкета. Ноль глотков.

— Ты теперь и мои глотки считаешь?

— Я всё считаю, — Алиса пожала плечами. — Это профессия.

— И каков счёт?

— Ноль глотков. Одно разорванное приглашение. Одна собака, которую ты приказал убрать. И слишком много взглядов в мою сторону.

Его бровь дёрнулась.

— Пятьдесят восемь?

— Подруга считала. Она дотошная.

— И какой вывод делает твоя… статистика?

— Вывод такой: ты умеешь смотреть часами, но подойти не умеешь. Поэтому сегодня я избавлю тебя от этой проблемы.