Анатомия одержимости

Доберман толкается носом в бок у её колгота (по-прежнему идиотски счастливый от встречи). А Алиса детским способом перестаёт дышать вообще:

Скажи хоть что-нибудь! Попроси убрать собаку!

Но рот словно заблокирован тем самым стыдом слабости, которая непроизносима вслух («сорвётся голос» = поражение по личному счету).

— Убери собаку, — наконец выдавленный полушёпотом приказ…

С кулаком внутри груди следит лишь мысленно за ударами сердца, потому что взрослому человеку объяснить этот удушающий иррациональный страх стыднее всего… Можно ночами ворочаться среди трупов морга без единого лишнего вздоха– а вот простая дворовая детская тревога рушит всю броню личности сразу...

Марк ощутимо сжимает её чуть плотнее будто пытаясь выстроить вокруг неё щит из собственных рук– а сам весь становится жёстким настороженным скульптурой: мышцы спиной выделяются под футболкой клиньями ледяного напряжения…

(Чем ближе тело к чужому страху — тем проще почувствовать своё.)

— Алиса, — его голос больше не насмехался. Ушла насмешка, пришло что-то короткое и ровное, как команда на пожаре. В голосе не осталось насмешки. Осталась короткая, спокойная команда.

— Ты дрожишь.

Она не ответила. Не могла.

— Это просто пёс, — тихо сказал он.

В голове у неё будто прокатился короткий отклик: «Я здесь».Этот тихий внутренний голос вдруг наложился на явную реальность — вот он, рядом, его ладони легли ей на талию; и тут всё тело сдалось какому-то нервному тремору, мелкой дрожью, будто она сорвалась с катушек прямо в его руках. И что характерно — он, конечно, чувствует каждую её вибрацию, не пропуская ничего.

Стало ужасно стыдно — даже неприятно жгло изнутри. Стыд оказался настырнее страха, совершенно физическим ощущением под кожей. Но дрожь не отпускала.

Он немного помедлил. В этот короткий перерыв она буквально уловила миг перемены — что-то внутри него чётко щёлкнуло на другую передачу: вся неуверенность мигом растворилась. Осталось только действие — собранное и твёрдое.

— Григорий! — рявкнул Марк так, что с каминной полки дрогнули серебряные рамки. — Сюда. Немедленно.

Голос — словно гром по стеклу, так резанул пространство гостиной, что у Алисы даже ладони вспотели. Она вздрогнула, но, к удивлению, почувствовала: дрожь отступила. Паника теперь была не главной — в комнате всем заправлял совсем другой человек.

Послышались чёткие шаги… и вот в дверном проёме возник Григорий. Ни малейшей суеты, всё тот же идеальный костюм, собранное лицо — будто всего-то пришёл подписать бумаги после звонка начальника, а не усмирять чей-то громкий крик.

— Да, господин Волков.

— Убери собаку на задний двор, — отчеканил Марк, не сводя глаз с Алисы, с её опущенных ресниц, с её побелевших костяшек. — Сейчас же. И чтобы до моего разрешения в дом она не заходила. Понял?

Григорий не произнёс ни слова. Не стал уточнять, не задал ни одного лишнего вопроса — вообще ни малейшей реакции на лице. Только кивнул коротко, по-старомодно сдержанно, прямо как классические дворецкие в чёрно-белых фильмах, и сразу обернулся к собаке:

— Рекс. Ко мне.

Пёс тот самый — большой, сытый жизнью и заразительно счастливый разносчик катастроф среди фарфора, — оказался примером для всех: без промедления подошёл к Григорию. Хвост бодро машет, морда довольная, будто бы этот кавардак вообще был вчера и вовсе не из-за него.

Григорий вывел её — виновницу и спутницу последней драмы — за дверь. Дверь закрылась неслышно; на мгновение тишина стала почти непривычно осязаемой.

Осталось только потрескивание поленьев в камине и два разных ритма внутри одной комнаты: её сердце колотится нервно и суетливо, а его выдержанное и медленное — будто где-то за спиной отмеряет время каждому её вдоху.

— Открой глаза, — тихо сказал Марк. — Собаки нет.

Она не поверила сразу. Открыла глаза медленно, осторожно, как всплывают с глубины. Гостиная пуста. Паркет пуст. Только обрывки приглашения валяются у камина, да огонь лижет поленья.

Только теперь до неё дошло, к кому именно она прижалась.

Она отшатнулась от Марка, как ошпаренная.

Она попятилась — сначала один шаг, затем другой, слишком длинный для той тесной полоски паркета между камином и дверью. Марк остался на месте, словно прилип к полу. Руки его всё ещё зависали в воздухе: только что они держали её за талию, а теперь будто хватались за пустоту. Медленно—почти не веря самой ситуации—он поникшими пальцами позволил рукам опуститься.

— Ты боишься собак? — спросил он.

Тихо. Без насмешки. И это было хуже всего: если бы он сейчас усмехнулся — было бы легче.

— Не твоё дело, — отрезала Алиса.

Между ними повисла пауза.

Марк первым отвёл взгляд. Дёрнул подбородком в сторону двери:

— Выход там, принцесса.

Она не ответила. Хлопнула дверью — сильнее, чем требовалось. Звук прокатился по двору, как выстрел.

И только на крыльце, вцепившись в холодные перила, она позволила себе остановиться. На минуту. Всего на одну.

Тяжёлый озноб прошёл по телу — от макушки до пяток, один раз, потом второй. Она вдохнула. Выдохнула. Вдохнула снова.

Она смотрела вниз, на щебёнку под ногами — серую, шершавую, холодную даже октябрьском воздухе — и мысленно давала себе слово: отсюда я ухожу навсегда. Даже если будут уговаривать, даже если впереди расстелет ковровую дорожку. Пусть хоть сама Елена умоляет — всё равно. И какие бы там ни были… мужчины с выцветшими татуировками (у кого это на руке застыл циферблат часов?) и пальцами — такими уверенными, что твоя дрожь вдруг перестаёт быть только твоей.

Нет. Особенно если дело касается его.

Она вернулась к машине почти бегом. Хлопнула дверцей. Мотор Камаро зарычал — злой, родной, успокаивающий. Колёса зашуршали по гравию, ворота распахнулись, выпуская её, и двор с серым камнем и четырьмя камерами остался позади.

Уже на трассе, когда стрелка спидометра перевалила за восемьдесят и полосатая обочина начала плавать перед глазами, Алиса разжала побелевшие пальцы на руле. Достала телефон из кармашка своих шорт и, не отрывая взгляда от дороги, на ощупь нашла в избранных «Лера ».

Три гудка.

— Ну?! — голос подруги взорвался в ухе фейерверком. — Живая? Видела его? Каков он, сын будущей мачехи? Страшный, как в кино?

Алиса секунду молчала.

И, что хуже всего для человека её профессии, во всём этом она не смогла бы назвать ни одной улики. Разве что обрывки приглашения на полу — и те она разглядела лучше, чем его лицо.

— Лера, — выдохнула она. — Он… голый. Ну, почти. В шортах. С тату. И с собакой.

— Стоп, — подавилась подруга. — В каком порядке? Сначала тату, потом собака, или у собаки тоже тату?

— У собаки нет тату. У собаки хозяин с торсом из журнальной обложки. Лера, я тебе говорю: анатомическое сердце, красные брызги, часы с застывшими стрелками. И пресс. Пресс, Лера. Я посчитала.

— Сколько?! — взвизгнула Лера так, что Алиса поморщилась и отодвинула телефон от уха.

— Восемь, — неохотно призналась та. — Может, десять. Я была в шоке, не успела сверить.

— Ты была в шоке и считала его пресс? Девочка, это не шок, это профдеформация! А собака-то при чём?

— Собака при том, что она втолкнула меня ему в руки. В прямом смысле. Я развернулась — и бац: грудь, его руки на моей талии, и его лицо прямо над моим. Лера, я чуть не умерла. Дважды. Сначала от страха перед собакой. Потом от… второго.

Пару секунд в трубке висела тишина. А потом взорвалась.

— То есть пёс сыграл роль крыла?! — Лера хохотала так, что захлёбывалась. — Девочка, это не фобия, это брачное агентство! Купидон с виляющим хвостом!

— Это не смешно.

— Это ржачно! Так, рассказывай честно: когда его руки были на твоей талии… твои руки где были? И мысли? Ниже пояса — заходили? Исключительно в интересах следствия.

— Лера!

— Чё? Я для науки спрашиваю! — подруга откровенно ржала. — Четыре месяца тишины, а тут на тебе — двухметровый татуированный мужик держит тебя и смотрит так, будто уже придумал, что с тобой делать.Девочка, я бы на твоём месте упала в обморок. Или не в обморок. Смотря в каких обстоятельствах.

— Я не упала, — огрызнулась Алиса. — Я сбежала. Хлопнула дверью. И поклялась, что ноги моей не будет—

— Не будет-не будет? — протянула Лера. — Или не будет до следующей субботы?

Алиса сжала руль крепче. Перед глазами снова встали тёмные глаза, смотрящие на неё сверху вниз.

— Лера, — сказала она тихо. — У меня вопрос. Гипотетический.

— Валяй.

— Есть же… теория. Про пропорции. Руки, нос, размер ноги…

— О боже, — простонала девушка. — Она думает о его члене.

— Я не думаю о его члене! — вспыхнула она. — Я думаю о статистических корреляциях! Как учёный!

— Как учёный, который думает о его члене, — поправила Лера счастливо. — Ну так? Колись. Что ты видела? Руки?

— Руки… — девушка честно попыталась вспомнить. — Большие. С длинными пальцами. Вены на тыльной стороне.

— Вены! — взвизгнула Лера. — Девочка, вены на руках — это пункт номер один в списке! Ну а дальше? Нога сколько? Он у тебя там метр девяносто? Два?

— Около метра девяноста пяти.

— Девяноста пяти! — подруга уже практически выла. — Так, по всем приметам, девочка, там у него такое… хм. Стоп. А нос?

— Какой нос?

— Обычный! Не прикидывайся, говорят же, нос отражает—

— Лера, у него нос нормальный! Прямой! Аристократичный! Довольна?!

— Аристократичный! — она захлёбывалась смехом. — Девочка, ты разглядывала его нос! Ты не просто думаешь о его члене, ты уже провела внешний осмотр!

Алиса почувствовала, как краснеет — до ушей. Хорошо, что Лера этого не видела.

— Я не разглядывала, — пробурчала она. — Он был прямо перед глазами. Физически. Не заметить было невозможно.

— Ага. Физически. Невозможно, — подруга откровенно наслаждалась. — Ну так что вердикт, эксперт? Что говорит твоя интуиция?

— Моя интуиция, — она помедлила, честно прикидывая, — говорит, что у мужчины с такой спиной и таким взглядом не бывает маленьких… пропорций. Но это чисто гипотеза. Требующая эмпирической проверки.

Три секунды в трубке висела тишина.

— Эмпирической проверки, — торжественно повторила Лера. — Девочка, я снимаю перед тобой шляпу. Когда ты с ним переспишь—

— Если, — перебила Алиса.

— Когда, — твёрдо подчеркнула Лера. — Ты напишешь мне отчёт. С замерами. Для науки.

— Ты невыносима.

— А ты влюбилась в его пресс. Признайся.

Алиса не ответила.

Лера несколько секунд молчала, а потом засмеялась. Алиса тоже улыбнулась — впервые за весь вечер. Она ещё не знала, что через три дня снова встретит Марка. И что на этот раз просто хлопнуть дверью уже не получится.

Глава 2: Сорок три удара

Дверь хлопнула. Эхо прокатилось по гостиной и умерло под потолком.

Марк даже не шелохнулся — будто врос в пол возле двери, глядя на ту часть пространства, где секунду назад мелькнула и исчезла она. Но раздражение цеплялось вовсе не к ней — вся злость была направлена строго внутрь, к себе: ну кто тебя дёргал подходить? Зачем нужно было задержаться именно в этот момент? И уж совсем непонятно, отчего уловил её запах среди сотни других.

А самое странное (и бесило это куда сильнее прочего) — внутри была голая пустота. Полнейшее ничего. Не обида, не тоска, не вожделение — просто ровная плоскость без эмоций.

Да и желанием-то называть всё это рука не поднималась — слишком громкое слово для такой суеты. «Сорвался» — вот привычный ярлык; так честнее: эй, старина Марк, всего лишь шаг в сторону от собственных же границ.Ведь долгие годы он выстраивал правила вокруг себя плотнее бронированной двери; кто поверит, что какая-то случайно заглянувшая девушка с конвертом вдруг станет его первой лазейкой наружу? Вот уж нет.

Пальцы едва заметно дрожали; он машинально сжал руки до боли, разжал. Кожа побелела там, где были сгибы — напомнила вещи гостей, забытые после праздника — кажется знакомо, но всё равно как-то чуждо. Несколько секунд — и контроль вернулся без особых усилий. За последние пару лет он настолько привык держать себя в ежовых рукавицах, что отпустить даже на миг казалось челленджем.

Два года… Два года ни малейшей близости ни с кем. Его руки теперь скорее вспоминают отблеск руля или резкую натяжку бинтов на кулаке — но никак не тепло чужого тела рядом ночью. А теперь — пожалуйста: эта девчонка появится здесь всего через три дня как почти новая родственница. Прислала Елена её вместо себя… И пошло-поехало в голове кругами.

Он просто заметил её. Прямой взгляд. Насмешливый тон. Она не боялась его — как боялись остальные. Этого было достаточно, чтобы она не выходила из головы дольше, чем ему нравилось.

«Нет-нет»,— убеждал себя Марк. «Не хочу. Не тот случай». Просто зацепила его на секунду этой своей уверенностью — таким взглядом прямо в лоб и смешинкой в голосе, будто ей нечего бояться: остальные зачастую прятались и хмурились при встрече с ним.

Вот этого хватило: вроде бы пустяк, а теперь достаточно одного случайного напоминания или запаха куртки в прихожей — не выходит она из головы дольше положенного срока.

Ну а тело… ты его можешь сколько угодно учить справляться с реакциями (тем более тренировался всю жизнь), но иной раз оно работает по своим законам и слушается хуже языка или мыслей.

Сам себе приказал: «Ничего ведь не произошло! Собака испугала её — я просто помог удержаться на ногах». На этом всё.

Он даже не пытался копаться глубже: потому что, если дать себе волю порыться в этих мыслях по-нормальному… придётся отвечать честно на вопросы, которые гораздо легче оставить без ответа.

Но с места он так и не сдвинулся.

Аня всё ещё жила в нём — не как повод искать замену, а как запрет начинать что-то новое. Чужое тепло рядом напомнило не о желании, а о цене, которую он уже однажды заплатил.

После Ани он перестал доверять близости. Сегодняшняя реакция раздражала его сильнее самой Алисы. Она смотрела так, словно не боялась его окончательно. И именно это он пока не умел объяснить.

В ту ночь она ушла в дождь, и он не догнал. Тогда он ещё умел что-то решать.

Теперь в этом доме существовало ровно две инструкции, и ни одна из них не говорила о нём самом. Инструкция первая: делай. Инструкция вторая: держи.

Всё остальное он должен был придумать сам. Он придумал холод. Холод всегда придумывают те, кому запретили путать службу с любовью.

Он подошёл к окну и потрогал стекло. Стекло было холодное и честное — единственная вещь в этом доме, которая не врала.

Марк закрыл глаза — и плёнка пошла с начала.

Вина поднялась спокойно, без истерики. Она давно знала своё место — была хозяйкой в этом доме. Положила ладонь ему на плечо и развернула его в дом. Подальше от двери.

Ты не имеешь права— сказала она его собственным голосом. Ты больше никогда не имеешь права.

И Марк подчинился. Как подчинялся ей все это время.

Он разжал пальцы. Ровно. Без спешки. Перешагнул через обрывки приглашения, не глядя вниз.

Григорий остановился в дверях.

— Убрать, господин Волков?

— Нет.

Одно слово. Плоское, без интонации. Дворецкий поклонился и исчез — он умел читать хозяина лучше, чем кто-либо в этом доме.

Марк вышел на террасу. Из заднего двора к нему кинулся Рекс. Но в метре пёс затормозил, будто упёрся в невидимую стену, и пристроился рядом сбоку. Тихо. Не тычась носом. Не выпрашивая.

Марк не посмотрел на Рекса. Обычно коротко гладил его, не думая. Сегодня только привалился плечом к колонне и посмотрел на ворота, где ещё темнели следы её шин.

Чем она зацепила? Страхом? Нет. Красотой? Этого мало. Манерой говорить? Возможно. Она не пыталась ему понравиться — и не пыталась понравиться Елене. Она просто хотела уйти. Почему это его задело?

Ответа пока не было. И Марку это нравилось ещё меньше, чем отсутствие контроля. Она не отвела взгляд. Большинство людей рядом с ним становились осторожнее. Алиса — нет. Она смотрела прямо, как на человека, которого ещё можно понять. Не как на угрозу.

На секунду ему вспомнился взгляд Ани. Не потому, что Алиса была похожа на неё. Наоборот — потому, что этот взгляд напомнил о времени, когда Марк ещё позволял людям подходить близко. Но ничего не мог с этим сделать.

Он заметил, что ищет объяснение слишком тщательно. И оборвал эту мысль. Не сейчас.

«…Заправка на кольцевой. Дождь. Зелёные глаза.

— Ты маньяк или спасатель?

Потом — босые ноги на панели. Смех. Музыка громче, чем нужно.

И всё.…»

Марк зажмурился.

Память снова остановилась на знакомом кадре: дождь, зелёные глаза, её ладонь в его ладони. Дальше — чёрный экран. Марк не позволял себе заходить за него с той самой ночи.

Он открыл глаза. Гравий у ворот был пуст.

Телефон в кармане показывал двадцать минут двенадцатого. Он был уверен, что прошло десять.

Вот что в ней зацепило его сильнее всего,— признал он неохотно.Тем, как смотрела Аня. До той ночи.

Страшнее было другое: ему понравилось, что Алиса смотрела на него так же прямо. Не потому, что она была Аней. Потому, что она была собой.

***

На кухне свет он даже не пытался включить — вот как-то лишним это казалось, когда в доме и так слишком всё по правилам. Он плеснул себе совсем немного виски, быстро осушил бокал и отправил его небрежно в раковину. Второй раз наливать не захотел: из опыта уже знал — алкоголь ему никогда особо не помогал отвлечься, максимум замедлял поток мыслей. Вроде бы простая штука — ожог в горле, удар по желудку, но за этим не следовало ничего похожего на облегчение или на обволакивающий туман. Просто чистая химия: спирт раздражает слизистую, организм реагирует, а дальше пустота. Даже сильный запах виски — мимо сенсорики.

На подоконнике как обычно стояла жестяная банка с чаем; он заваривал этот чай каждый вечер, но ни разу даже не отпил — выливал горячую воду в раковину и всё. В холодильнике царил почти стерильный порядок: продукты строго по чек-листу. Недавно ещё позаботился о том, чтобы прочистили раковину. Всё расписано до мелочей — Марк сам себе построил режим, только вот добровольно его не нарушал почти никогда. Сегодня этот порядок начал душить — прямо физически раздражать.

В зале всё устроено по тем же рельсам: цокольный этаж, света много не надо — одно пятно от настольной лампы над грушей вполне достаточно. Руки бинтовал по памяти — мотал витки автоматом, даже глазом, не ведя за процессом; тут даже думать было незачем. На полу, молча растянувшись ближе к стене лежал Рекс (пёс у них молчаливый и наблюдательный), голову пристроил на лапах и невидимым взглядом следил за всем.

Тренироваться тут было удобно: груша крепко держалась на цепи, зеркало во всю стену отражало каждое движение, пара матов для страховки и стойка с бинтами, перчаток две пары… Старые свои перчатки Марк после той самой ночи больше не надевал; сейчас они лежали без движения наверху шкафа — иногда просто приятно знать, что они там… ждут своего часа или напоминания?

Первый удар — и словно кто-то взял старую плёнку и прокрутил кадр со смехом Ани. Ярко, выпукло, будто это не так давно… хотя всё уже давно.

Второй удар — сильнее, с какой-то злостью, чтобы перегнать воспоминания. А в голове — её зелёные глаза и та фраза, тогда казавшаяся шуткой. Помнил до деталей: как стоял в дверях, слушал её по телефону.

— Он не может быть один. Он думает, что может. Я вернусь.

И вот ушёл тогда… не спросив, не дослушав, даже не попытавшись понять подробности. Ждал эти две минуты — и до сих пор считает их самой дорогой ошибкой из всех своих ошибок вообще. Перемотать невозможно; поэтому теперь единственный выход — выбивать всё это из памяти кулаками.

Третий удар. Четвёртый. Постепенно ритм выправляется под внутренний метроном боли. Появляется картинка: она подходит сзади, обнимает за шею (эти смелые объятия только ей свойственны). Воспоминание обрывается на середине движения — обычно он сразу тянул руки к её талии… а сейчас просто снова бьёт.

Пятый удар.

Всплывает её любимая попса — баловство по вечерам на кухне: он скрипел зубами от дурацких песен, а она нарочно делала громче и смотрела победно, будто главную премию взяла. Он сдавался всегда строго на третьей песне; смешно, но эта традиция казалась какой-никакой формой счастья.

Шестой.

Касание её ладони у машины — поверх его руки на рычаге переключения передач. Никогда не убирала руку первой; выстоять против такого было невозможно.

Семь-восемь… дальше считать сбивается смысла нет: кулаки летят автоматически. Где-то между ударами вспоминается кольцо — то самое, оно так и лежит на полке в ванной с момента разрыва. Не убирал не потому, что надеялся — просто тяга что-нибудь доделать никак не проходила; признаться себе в завершённости было страшнее всего остального.

Фраза её запоздалая: «Не смей меня забывать». Теперь звенит совсем иначе... Не как просьба или кокетство — как приговор без апелляции.

Он внезапно понимает: он ничего и не забыл. Всё просто превратилось в замкнутую комнату внутри головы — заходишь туда только когда невыносимо что-то другое чувствовать.

И вот удар уже зверский пошёл; груша мотается по кругу с мрачным воем цепи.

Двадцать девять… тридцать один… тридцать четыре… Сам не считает — числа сами гудят на синяках пальцев, пока боль наконец не становится оглушительней любых флэшбеков.

Тридцать семь.

А сегодня вдруг нет-нет да появилось что-то новое: дрожь Алисы в ладонях (совсем другая история). Её запах растёкся по гостиной тихо и незаметно — а ведь к этому теплу зарекался даже прикасаться... но оно вспыхнуло почему-то ярко

Сорок третий удар живо обрывает ощущения: бинт влажнеет на руке (понятно уже – кровь).

Он останавливается почти резко; смотрит вперёд — груша качается: туда-сюда. Интересное дело – с одной стороны всё тот же прошлый смех Ани, а со встречной дуги впервые появляется кусочек сегодняшнего дня… ощущение чужого тепла вдруг оказалось таким настоящим, каким память ещё долго быть не сможет.

Григорий появился в проёме и всё понял по руке. Он принёс аптечку, поставил её на подоконник и вышел, зная ответ на вопрос, который не задал.

Рекс подошёл и положил голову ему на ступню. Тихо заскулил.

Марк посмотрел на него сверху вниз. Долго. Плоско.

— Оставайся.

Он вымыл руки в раковине в цоколе. Вода шла красная, потом розовая, потом прозрачная. Он смотрел на неё, пока она не стала прозрачной, и только потом понял, что всё это время стоял и ждал, когда с него смоется доказательство.

Поднялся по лестнице. Остановился у окна: ворота, пустая аллея, след её колёс на гравии — две тёмные полоски, уходящие за кованую решётку.

Три дня до свадьбы. Он посмотрел на часы— три часа ночи.

Потом снова — на ворота. Следы её шин дождь уже размыл.

Он поймал себя на том, что считает время до следующей встречи — и оборвал резко, как обрывают то, что не имеет права продолжаться. Смотреть на пустые ворота — не то же самое, что ждать. По крайней мере, пока.

И пошёл спать, не позволив себе обернуться ни разу.

Глава 3: Мрачный древнегреческий бог

В день свадьбы Алиса проснулась до будильника.

За окном серел октябрьский рассвет. В комнате пахло кофе и белыми розами — слишком много цветов для дома, в котором Алиса привыкла чувствовать пустоту.

Алиса лежала неподвижно и смотрела в потолок.

Через несколько часов отец женится. Елена станет частью их семьи официально — с кольцом на пальце, новой фамилией и правом открывать двери в доме, где раньше хозяйкой была только тишина. И Алиса впервые не могла решить, что раздражает сильнее: сама свадьба или то, что Елена теперь становилась частью её жизни.

А Марк…

Алиса закрыла глаза.

Она не хотела начинать день с мыслей о Марке. Но память не спрашивала разрешения — услужливо вернула его взгляд и короткое ощущение чужой руки на талии.

Марк Волков почему-то остался в памяти сильнее, чем заслуживал один визит — даже когда его не было рядом.

Телефон завибрировал на прикроватной тумбе. Елена.

«Ты уже проснулась?»

Алиса мельком глянула на экран, но даже не потянулась за ответом.

Через пару секунд—ещё одно:

«Пожалуйста, не опаздывай. Виктор нервничает».

У Алисы дёрнулся уголок губ — почти-пресловутая улыбка, но не до конца. Уже один этот факт стоил того, чтобы задержаться в постели ещё на пару минут.

У её отца, сколько я его помню, нервы сдавали только в одном случае: если что-то ускользало из-под его контроля. Ни миллионные сделки, ни настырные полицейские звонки, ни фразы типа «нам нужно поговорить об операции» — ничто из этого не выбивало его из колеи так, как элемент неожиданности.