Анатомия одержимости

Он был ближе, чем любой человек за последние четыре года. Под её щекой билось тепло его тела, под ладонью ощущалась сила, которую Марк привык держать под контролем. И Алиса ясно поняла: ей нравится не то, что он держит её. Ей нравится, как он это делает — крепко, надёжно, без суеты, словно ни за что не позволит ей снова упасть.

И именно это пугало сильнее всего. От него пахло холодом с улицы, кожей и дымом. Его грудь под её щекой поднималась медленно, но слишком глубоко. А когда он чуть перехватил её, поправив хват, его пальцы на мгновение сильнее сомкнулись под её коленом — и тут же ослабли. Контроль. Он буквально держал его в каждой мышце.

Вторая рука — та, что на плече, — сама поползла вверх.

Она не думала, что делает. Пальцы прошли по воротнику, задержались у края скулы, поднялись к виску — и остановились. Под кожей что-то дрогнуло. Марк не двинулся. Только взгляд стал темнее. Её прикосновение было почти невесомым, но он почувствовал его так, словно она провела ладонью по голой коже.

Воротник — раз. Скула — два. Висок — три.Марк считал её прикосновения, потому что иначе мог позволить себе забыть, где заканчивается контроль. Если она проведёт пальцами выше — он может перехватить её руку. Если задержит ладонь — может наклониться к ней. А если она сама приблизится ещё на сантиметр, он уже не был уверен, что захочет остановиться. Ему хотелось прижать её крепче, почувствовать, как она устроится в его руках, вдохнуть запах её волос у шеи — и потому он продолжал считать ступени.

Она провела по ней кончиками пальцев. Один раз. Медленно.

— Откуда это?

Под её ладонью, на шее, что-то качнулось. Одно короткое напряжение: мышца сжалась и отпустила. Так бывает, когда человек гасит вздох.

— Не важно, — сказал Марк.

— Ты не мог ответить нормально?

— Мог. История плохая, а лестница короткая.

Алиса хотела сказать, что у неё есть время. И поняла, что это прозвучало бы лучше получасом и двумя бокалами раньше. Она промолчала. Пальцы, которые лежали у его виска, она сняла их медленнее, чем требовалось.

Сняла не сразу — отметил Марк. Значит, она тоже не спешила возвращать между ними расстояние. Отэтой мысли внутри стало жарко. Он почувствовал, как желание поднимается тихо, без прежней ярости — тяжёлое, мужское, почти спокойное. Хотелось удержать её ещё немного. Хотелось, чтобы дверь впереди не приближалась. Но он только крепче перехватил её на руках — настолько, чтобы она не почувствовала, чего ему стоит отпустить.

Он донёс её до конца коридора и остановился у двери. И впервые такой путь казался ему слишком коротким. Потому что у двери придётся поставить её на пол, убрать руки и снова стать тем Марком, которому ничего не нужно. А руки уже знали, что это будет ложью.

***

Алиса спрыгнула сама — резко, почти из его рук, — и чуть не испортила этим всё, что он только что сделал.

Прыжок с собственной высоты. Технически — самый глупый способ доказать, что ты в порядке: я бы поставил минус.

— Хватит, — сказала она, поправляя платье. — Я не маленькая, чтобы меня носить.

— Не спорю.

— Ты всё время не споришь. Это раздражает.

— Знаю.

— Хватит «знаю».

— Больше не буду.

Она выдохнула и открыла дверь. И замерла. Здесь ничего не изменилось:

Кровать под пологом цвета топлёного молока. Белая тумба с тонкой кромкой позолоты, уже тронутой временем. Лампа с бахромой, которую она включала, читая под одеялом, и гасила рывком, услышав шаги в коридоре. Шкаф с зеркальной дверцей; за дверцей — школьная форма и два платья, которых она не помнила.

На полке — учебники, томик Ахматовой, сундучок с ракушками, музыкальная шкатулка. За учебниками, вплотную, как всегда и прячут то, что читают на самом деле, — толстый том по судебной медицине. Ей было шестнадцать. Она выпросила его у знакомого врача и запретила себе этим гордиться.

На косяке — три полоски карандашом, с датами её почерком: «11», «14», «16». Последняя — чуть выше уровня её плеча.

Три года назад она перестала расти. Комната этого не заметила.

Марк не вошёл.

Она стоит ко мне почти спиной, платье открыто до лопаток. Я уже отметил это в зале — как факт, без картинки. Сейчас факт перестал быть просто фактом: после того, как я нёс её на руках, я слишком хорошо представляю, как выглядит её кожа там, куда не должен смотреть.

Всё. Факт исчерпан. Хотя нет — не исчерпан.

Если она сейчас поднимет волосы, я узнаю, как у неё сзади шея. Она не поднимет. Я просто перечислил, что мне сейчас не надо знать.

Уходить надо не из усталости. Уходить надо потому, что у меня впервые за всё это время есть причина остаться. Потому я и должен уйти.

Он стоял в проёме — ровно на границе света из комнаты и темноты коридора. Единственное место во всём доме, где он сегодня себе что-то позволял. Она поняла это только сейчас и не поняла, как к этому относиться. Он смотрел не на мебель. На полог. На шкатулку. На полоски на косяке. И в конце — коротко — на неё.

— И правда принцесса, — сказал он.

Это было сказано без злобы и без нежности. Так констатируют факт, найденный на месте происшествия. Это было хуже всего.

Алиса нахмурилась, фыркнула, закатила глаза — три действия, которые у неё обычно занимали одну секунду.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи.

Она закрыла дверь прямо перед его носом.

Не хлопнула — хлопнуть значит признаться. Она не признаётся: закрывает плотно, до щелчка, а потом стоит за дверью и считает мои шаги.

Он закрыл свою дверь гостевой комнаты напротив её двери — тихо, как закрывают не для того, чтобы не слышали, а чтобы услышали ровно настолько, насколько нужно.

Глава 7: Две женщины в одной голове

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как точка в предложении, которое он так и не решился произнести вслух. Марк стоял посреди гостевой комнаты и смотрел на белую панель двери, будто ждал, что она сейчас откроется снова.

Он сам не понял, почему сказал «спокойной ночи, принцесса». Вернее — понял, но не собирался себе в этом признаваться. Слово выскочило само, как осколок от удара: короткое, точное, с той самой интонацией, от которой у неё дёргался уголок рта. Он видел, как дёрнулся. Видел, как она попыталась это скрыть.

Чёрт. Он стянул пиджак, бросил на спинку кресла — слишком резко, пуговица ударилась о дерево с коротким стуком. Часы не снял — часы всегда оставались на нём, как будто кто-то в этом доме должен был знать время.

Рубашку — туда же. Остался в брюках.

Зеркало на стене отразило его торс: шрамы, тату, анатомическое сердце с красными потёками, остановившиеся часы на предплечье. Он не смотрел в зеркало. Смотрел в пол.

Он снова начал отжиматься, превращая движение в счёт — девяносто восемь, девяносто девять, сто, сто один, сто два. Обычно тело забирало то, что голова отказывалась отпускать. К сотому повтору мысли обычно стихали. К сто пятидесятому оставался один ритм. Сегодня — нет. Сегодня тишина не приходила — вместо неё в голове крутилось одно и то же: «Спасибо за танец, колонна».

Сто пять, сто шесть, сто семь. Она пахла чёрной смородиной и ирисом. Этот запах теперь, казалось, въелся в его рубашку, в кожу, в саму ткань воздуха этой комнаты.И ещё — её пальцы на его скуле. На шраме. Медленно. Один раз. Как будто она имела право.

Сто восемь. Сто девять.

Он не досчитал до десяти — дверь открылась без стука, без предупреждения, просто щелчок замка, который он забыл запереть, и звук шагов по паркету. Марк остался в нижней точке отжимания — локти согнуты, грудь в сантиметре от пола, мышцы напряжены так, что дрожали. Он медленно поднял голову.

Сначала — ноги: босые, бледные, с аккуратным педикюром тёмного цвета — почти чёрного, почти под её платье. Потом — подол. Изумрудная ткань, расшитая стеклярусом, спадала мягкими складками. Но что-то было не так. Он поднял взгляд выше.

Алиса. Волосы растрёпаны — одна прядь выбилась и легла на щёку. И глаза — тёмные, усталые, злые. Злые на кого? На меня? На себя? На молнию?

Она стояла в дверях и смотрела на него сверху вниз — он всё ещё был на полу, в позиции для отжимания, голый по пояс, с каплей пота, которая медленно сползала по ключице.

— А если бы я был голый? — сказал он. Голос вышел ровнее, чем он ожидал. — Ты всегда входишь без стука, Алиса?

Она не отвела взгляд. Не покраснела. Только чуть прищурилась — тем с прищуром, от которого у него обычно сжималось что-то в груди.

— Тогда я бы проверила свою гипотезу, — ответила она.

Марк медленно выпрямился. Не от усталости — от необходимости снова взять тело под контроль. После танца оно слишком хорошо помнило, как близко она была.

— Какую гипотезу?

Она не стала ничего говорить — зачем, если можно сказать больше одним только взглядом? Вот он: спокойный, почти дерзкий, её личный фирменный. Она ведёт им по его телу — никуда не торопясь, будто рисует пальцем вдоль шва рубашки, по животу, дальше — к самой запретной черте, где ткань брюк скрывает всё остальное. Останавливается там буквально на секунду. Ну чистое хулиганство.

Потом — глаза в глаза.

Марк машинально смотрит туда же — так, будто пытается поймать ускользающую деталь. Но перед ним только его собственные брюки (ничего особенного), а всё равно внутри прокатывается короткая волна, что-то рефлекторно сжимается.

Он хмурится — привычная защита. А совсем следом за этим его губы сами собой складываются в усмешку — сухую, острую и на удивление настоящую.

— В морге я видела мужиков и пообнажённее, — ровно добавила Алиса, будто делилась бытовой мелочью. — Ты в мою тройку не входишь. Но близко к рейтингу. Считай это комплиментом: я места не раздаю.

— Доступ к объекту — по записи, — ответил он серьёзно. Слишком серьёзно для такого разговора. — Хожу без записи только я.

— Запишусь, — пообещала она без тени улыбки.

Она отвернулась — плавно, с той самой небрежностью, которая у неё всегда выходила оскорбительно красиво. Сделала два шага вглубь комнаты. Остановилась у окна, спиной к нему.

— Я пришла не обсуждать твой член, Марк. У меня проблема.

Она говорила спокойно — почти так же, как в зале, когда он назвал ее опасной. Только теперь была в тридцати сантиметрах от него, босиком, и это спокойствие слишком напоминало его собственное: ровная стена, за которой лучше не искать дверь.

— Проблема?

— Молния. — Она потянулась рукой за спину, пытаясь дотянуться до бегунка. Не дотянулась. — Я не могу её расстегнуть. А спать в этом платье я не собираюсь.

Марк задержал взгляд на её спине — тонкие лямочки чуть едва держались на плечах, под ними угадывались острые лопатки и плавная дуга талии. Всё выглядело до странного спокойно. Как будто здесь просто кто-то стоит у окна, а не та самая девушка, которая ещё час назад крутилась с ним в танце и смеялась так, что дыхание сбивалось. Теперь вот она — ночью, в его комнате. И в этой тишине напряжение почему-то только усиливалось: вроде бы всё должно было быть бурей эмоций, а получился какой-то затяжной момент перед чем-то важным.

Она издевается, — подумал он.— Она точно издевается.

— Помоги, — сказала она. Просто. Без кокетства. Без просьбы. Как команду.

Марк не двинулся с места.

Сделай шаг — и ты не остановишься. Не сделай — и она обернётся, увидит твоё лицо, поймёт всё. Оба варианта — провал.

— Ну? — она повернула голову через плечо. — Мне долго ждать?

Он шагнул ближе, осторожно, будто боялся спугнуть момент. Ещё — и теперь стоял почти вплотную к ней, их разделяла только лёгкая ткань платья да дрожь воздуха. Жара её кожи пробивалась сквозь материю — внезапная, почти обжигающая, совсем не такая, как он себе представлял.

Марк поднял руку нерешительно, позволив пальцам коснуться её — едва-едва, там, где ткань угодила в ловушку застёжки. Ощущение было странным: кожа под его пальцами оказалась горячей и живой, и через всю руку тут же пошла волна — короткое электрическое покалывание, от которого пальцы чуть подрагивают сами по себе. Типичный тот импульс: вот сейчас — и ты ни о чём уже не думаешь.

Просто делаешь то, что должен. Он быстро высвободил прилипшую ткань и начал тянуть бегунок вниз. Зубчик за зубчиком — медленно, слыша их тихий звук так отчётливо, словно весь остальной мир замер в ожидании вместе с ним.

Десять сантиметров, пятнадцать, двадцать.

Она чуть подалась вперёд, чтобы дать ему место, и её затылок оказался ниже его подбородка. Он ощутил не запах — память о запахе.

Не смотреть, не смотреть ниже — только на молнию.

Он довёл бегунок до конца — и сразу убрал руку. Марк тяжело сглотнул. Ладони сами сжались в кулаки. Несколько лет тело молчало. Сегодня впервые нарушило собственные правила — и Марк не собирался делать вид, что не заметил. Он остановился.

Алиса одной рукой придерживала платье спереди, прижимая его к груди — лёгкое, почти невесомое движение, но от этого жеста у него внутри что-то оборвалось. Вторая её рука всё ещё убирала волосы. Шея — открытая, беззащитная, с тонкой жилой, которая билась под кожей.

Кадык дёрнулся вниз. Челюсть напряглась. Всё это время его тело подчинялось правилам, которые он установил сам. Сегодня оно впервые напомнило, что правила — не то же самое, что он перестал жалеть

Уйти. Просто уйти. Сейчас, пока не поздно.

Алиса даже не мелькнула взглядом — будто ни секунды колебания, ничего этого воздуха на прощание. Только короткое «спасибо», сухое, почти официозное, и прочь. Ушла настолько просто, что в голове даже не случилось привычного диалога: «постой — а вдруг...». Вот она босой пяткой ступила по прохладной доске (до сих пор слышу этот звук), вот поворот — и всё, только коридор.

Дверь прикрыла за собой так крепко, что от этого плотного щелчка как будто воздух стал тяжелее.

Теперь он застыл посреди опустевшей комнаты, а руки... Руки всё ещё пахнут её платьем. Пахнут так явно, как закрытая дверь — тишиной. Просто в какой-то момент он обнаружил себя сидящим в кресле — в тёмных брюках, без рубашки, с телефоном в руке. Экран светился в темноте комнаты, отбрасывая голубой отсвет на его лицо.

Он пролистал инстаграм — и глаза не за что не зацепились. Чужое солнце, чужие тосты, дети с тортами — всё это плывёт как шум в окне поезда: ты вроде видишь детали, но к себе это никак не применишь.

Возвращается к поиску, набирает её имя. Сорок семь постов — даже не очень много в наше время. Начинает листать — неторопливо, словно надеется случайно наткнуться на что-то важное, хотя уже заранее знает: ищет определённую эмоцию, взгляд или просто подтверждение того, что помнит её правильно.

Вот снимок: она у себя в мастерской — волосы собраны тяп-ляп, очки сползли на кончик носа, в руке паяльник. Под фото подпись: «когда схема сходится с третьего раза, это почти секс».Улыбка пробегает сама собой — никто бы её не заметил.

Дальше забавное фото: она и Лера в совершенно нелепых пижамах (у одной даже капюшон с ушами), маски из глины и бокалы вина почти до краёв. На подписи: «научный подход к пятнице».Грустная радость чужого веселья.

Следующий кадр задушевно машинный: приборная панель старого Камаро, стрелка затаилась между трёх и четырёх сотен тысяч. «Родной. 247 тысяч км. и ни одной измены».Кажется, только техника удостаивается такой преданности.

А вот важная конференция — бейдж на шее, костюм строгий до идеальности. Лицо совсем другое: ни намёка на привычную дерзость. Откуда у неё столько ролей? Она так разная или просто умеет быть нужной?

Экран гаснет. Он будто очнулся — закрывает инстаграм и лезет в галерею.

Там сначала нейтральные штуки: кусок кухни ранним утром (почти стерильная пустота), Рекс, свернувшийся на коврике (выдох между заботами), тёплый закат где-то за окном (чужая красота). Всё чисто фон — ничего о нём самом не говорит.

Но потом... скроллит до кнопки «Скрытая папка».Вот где начинается самое настоящее — то, что он никому никогда бы не показал.

Аня. Она смеётся, откинув голову, в его старой футболке, на его кухне. То, что она защищала, было снято так, как снимает человек, который не собирается никому ничего доказывать. Кромка света на её голой руке. Её ноги в его носках. Фото, где обоих видно только по кистям — две руки в кадре, её и его, ладонь в ладонь, чёрно-белое. Он вспомнил этот кадр. Он вспомнил, при каких обстоятельствах он сделан.

Второй снимок — она в его рубашке, босиком на кухне, с чашкой кофе. Волосы мокрые после душа. Смотрит в камеру так, будто знает, что он сейчас щёлкнет. И знает, что этот снимок он будет хранить.

Третий — они вместе. Она прижалась к нему сбоку, его рука у неё на плече, её — на его груди. Оба смотрят в объектив. Он — с той самой полуулыбкой, которую сам у себя не замечал. Она — счастливая.

Он долго смотрел на этот снимок.

Он вдруг поймал себя на том, что листает фотографии Алисы, а в голове — упрямо и с какой-то болезненной настойчивостью — крутится совсем другое имя: Аня. И вот на одном снимке — вроде бы совершенно случайно — платье Алисы краски влажной свежескошенной травы… Чёрт. Этот цвет моментально выдернул его из реальности, кинул обратно в тот августовский вечер, когда все еще казалось возможным. Просто зелёное платье, но в голове уже щёлкнула шестерёнка: мозг не отличает деталей, он строит мосты там, где вроде бы не к чему, связывает то, что связывать нельзя и опасно.

Стоп!Он одернул себя так резко, как будто мог это остановить силой мысли: только потому, что у них одинакового цвета платье (смешно же!), люди не становятся похожими. Не работают эти уловки. Хотя бы должны не работать.

Он задержал взгляд на фотографии, где она стоит у окна — спиной к нему. Волосы стянуты в строгий пучок; обнажённые плечи; на спине маленькая родинка… ту самую родинку он целовал каждое утро другой жизни. Маленькая деталь зацепилась где-то под ребром. Поздно: одна поза тут же подменяется другой — вот Аня стояла точно так же… или нет? Стоп-стоп-стоп. Алиса держится собранно до напряжения, даже сейчас не даёт себе расслабиться; у Ани тогда всё было иначе — лёгкость тела, тёплый изгиб позвоночника и абсолютная уверенность в том, что любима (даже если никто этого вслух не говорил). Алиса словно бы защищается от неизвестного удара плечами вперёд; Аня просто стоит.

Но уже поздно: ассоциация проросла грибницей — мозг сам накладывает одно лицо поверх другого. Внутри начинается перекличка образов. Сравнения лезут без приглашения.

Он почти с раздражением закрывает галерею и бросает телефон на кровать, чтобы хоть как-то усложнить себе доступ к этим петлям памяти.

Тридцать два шага в одну сторону комнаты и ровно столько же обратно (забавно осознавать это конкретное число сейчас), как если бы повторяемость ритуала могла вернуть устойчивость под ногами.

Крупинки воспоминаний наползают друг на друга: тонкая ложбинка вдоль спины? Да ведь это у Ани были те две ямочки чуть выше крестца. Её плечи, ключица — всё всплывает одновременно с запахом прошлогоднего солнца и солёных волн. Тут же картинки из жизни с Алисой: танец до хруста суставов в пальцах друг друга; резкий запах её духов и странный пульсирующий нерв под кожей её бедра.

Стоп-стоп-стоп… Вот он стоит у окна и прижимается лбом к стеклу, как будто холод способен вытрезвить голову сильнее кофеина или сна.

Имя «Аня» возвращается будто навязчивая музыка — не мантра даже, скорее привычка старого курильщика ловить знакомый жест рукой по карманам даже спустя годы воздержания.

Память — та ещё проказница: показывает крупным планом именно то, чего не спрашивали. Вот вспышками летят моменты неприкрытого чувства: тот последний танец — её лицо снизу вверх, нерешительно-приглушённая улыбка; лёгкое дыхание сбивается на миг длиннее музыки; ладонь скользит по плечу и замирает ровно настолько дольше обычного друзья… Нет никакой стопроцентной уверенности (ну а кому нужна?), но всё сообщает о настоящести происходящего гораздо лучше любых признаний.

И вот сцена в машине (конечно!). Она смеётся и кидает ему на лету фразу: «Ты мой маньяк» — стрела без злости, просто игра для двоих посвящённых.

Всё это закручивается плотным клубком внутри груди именно тогда, когда просишь прощения у мира за свою память: «Не смешивай». Но уже смешались лица и воспоминания; поздно тушить пожар после удара молнии.

Он сдаётся комнате в её темноте почти физически: ложится навзничь прямо так (одежда так нелепо мешает), руки за голову… потолок давит лепниной викторианских времён своими нескончаемыми завитками (где они находят таких мастеров?). Вот один виток… второй… третий… а дальше снова вместо штукатурки проступают глаза людей из разных эпох одной жизни.

Перед Марком снова глаза Алисы — тёмные с оттенком драмы и подчёркнутыми веками («не забывай меня» написано между ресниц); именно они смотрели на него снизу вверх много недель назад после их неловкой ночи: «Откуда этот шрам?»Да она не боится! Перегорает любой страх прямо здесь.

Потом ищущие глаза Ани: зелёные с прозрачными искрами вокруг зрачков-закруток (сложно придумать такую палитру нарочно). Она смеется где-то между дорогой дальнего пригорода и заурядным десертом из придорожного кафе:

— Ты маньяк или спасатель?

— Маньяк.

— Отлично! Делим чизкейк пополам.

И вот ты сидишь напротив человека за пластиковым столиком конца августа —и впервые улыбаешься без опаски за долгое время (разве есть защита лучше?). Эффект неожиданности срабатывает сильнее любого лекарства для грусти…

Глаза Ани строят новый мост через весь мозг — ни издёвки тебе, ни стеснения; оно там было настоящим ровно настолько долго, насколько длилась её рука на твоём плече во время танца…

Он позволяет себе лежать так несколько лишних секунд реальности — пока из темноты тихо пробирается другое лицо; тёмные волосы собираются за ухом привычным горячим движением раз-два-раз-два... Лицо дерзкое и независимое ровно настолько сильно, что хочется остановиться рядом и больше ничем не помогать(а вдруг получится любовь?).

Вот так воспоминания работают сами собой — проваливаешься полностью туда-куда-не-планировал вернуться этим вечером…

Сегодня Алиса ворвалась без предупреждения. Но обратно приходит только Аня.

Лето, два года назад, август.

Он помнил не дату. Помнил тепло.

Дорога после дождя была почти пустой. Асфальт блестел в низком солнце, окна машины были открыты, и Аня спорила с музыкой громче, чем нужно.

— Марк, ты слышишь этот бит? Это же гениально!

— Это отвратительно, Аня.

— Ты просто старый. Тебе двадцать шесть, а ты как дед.

Она смеялась, откинув голову на подголовник. Ветер трепал её волосы, пряди лезли в лицо, и она раздражённо убирала их за ухо — снова и снова, потому что через секунду ветер возвращал всё обратно.

Он посмотрел на неё всего на секунду. Этого хватило: веснушки на носу, маленькая ямочка на левой щеке, зелёные глаза, в которых было слишком много света для человека, который однажды станет его прошлым.

— Смотри на дорогу, маньяк.

— Я смотрю.

— Нет. Ты смотришь на меня.

— Разница есть?

Она улыбнулась.

— Огромная.

Они остановились на заправке. Марк пошёл за кофе, а Аня осталась в машине. Когда он вернулся, она уже спала, свернувшись на пассажирском сиденье, хотя ещё пять минут назад уверяла, что совсем не устала.

Он сел за руль и не стал её будить.

Просто смотрел.

На щеке у неё остался след от ремня. На колене — маленькая царапина от вчерашней поездки. На пальце — тонкое серебряное кольцо, которое она крутила, когда нервничала. Ничего красивого для чужой фотографии. Для него — всё.

Аня открыла глаза.

— Привет.

— Привет.

— Я долго спала?

— Минут десять.

— Врёшь.

Он усмехнулся.

— Ладно. Час.

Она потянулась, забрала у него стакан кофе и сделала глоток, даже не спросив.

— Марк.

— М-м?

— Ты меня любишь?

Он посмотрел на неё. На этот раз не отвернулся.

— Люблю.

Она улыбнулась — той самой улыбкой с ямочкой на левой щеке, которую он когда-то считал своей удачей.

— Тогда поехали.

— Куда?

— Куда-нибудь.

Это было их слово. Куда-нибудь. Без адреса, без брони, без плана. Она всегда тянула его туда, где не было инструкции. Он всегда ворчал, а потом ехал.