Застывшая в ледяном саркофаге

– Ой, конечно, хочу, давай скорей, у меня и сейчас уже ноги мерзнут! Я тебе потом новые куплю, отдам, – обрадовалась Катя.

– Да не надо, у меня две пары одинаковых носков универсального размера ужасной дикой расцветки. Купила на распродаже «два товара по цене одного», – ответила Инна, роясь в нижнем ящике стола. – Вот, если не испугаешься зеленой кошачьей рожи, когда сапог снимешь, то дарю. Может, они линяют, не проверяла еще.

– Да какая разница, подумаешь, расцветка! – обрадовалась Катя. – Спасибо большое, классная морда на розовом фоне. Замечательные тепленькие носочки!

И она тут же натянула их на ноги и потопала сапогами, звякая цепочками – вроде не слишком тесно.

В шесть часов Инна распрощалась с оставшимися работать Ирой, Жанной и Катей и направилась к метро. Мороз к вечеру усилился, к нему добавился ледяной, пробирающий до костей ветер, но Инна не замечала этих мелких гадостей: впереди маячил приятный вечер в театре, и она, такая красивая, молодая и успешная, летящей походкой шла, вполне возможно, на встречу со своей судьбой.

Вот и метро. Инна немного потолкалась в пробке на входе и, стараясь сохранять вид интеллигентной дамы, а не заполошной домохозяйки или, не дай бог, слишком деловой мымры, не спеша вплыла в вестибюль станции.

Огляделась. В небольшом пространстве у входных дверей по стенкам никто не стоит, негде там стоять, в час пик снесет толпа пассажиров. Конечно же, Михаил ждет ее у касс. Кассовый зал и турникеты на Спасской расположены за небольшим поворотом, и, когда Инну туда, наконец, вынесло, ей сразу стало понятно: никто ее не ждет. Нет никакого Михаила.

Кровь бросилась Инне в голову, в глазах потемнело. Она с трудом пробилась через плотную толпу к ближайшему кассовому окошку и остановилась у стенки. Немного пришла в себя и еще раз обвела взглядом вестибюль – несколько человек переминались у стен, поджидая кого-то, но Михаила среди них не было.

Торговцы и торговки с мозаичных панно, украшавших станцию, насмешливо пялились на Инну, единственный узнаваемый персонаж – Пушкин в огромном цилиндре – будучи изображенным в профиль, не обращал на нее никакого внимания, и только лиловый кот из-под лавки с товаром смотрел на растерянную Инну сочувственно-философски своими круглыми желтыми глазами.

«Так, надо уходить, сейчас кто-нибудь из наших с работы пойдет, стыда не оберешься», – метались в голове у Инны панические мысли. Она, забыв про опрометчиво принятый ею образ «интеллигентной молодой дамы», рванула к выходу навстречу толпе входящих пассажиров.

Продвигаться не удавалось, даже работая локтями, и, только когда совершенно несчастную Инну прибило к стене вестибюля, она смогла, прижимаясь к кафелю спиной, доползти до входных дверей и выскочить наружу.

На улице она вдохнула ледяной воздух и закашлялась до слез. «Вот теперь совсем хорошо, тушь потечет и нос распухнет! Так тебе, идиотке, и надо! Размечталась, вообразила, что тебя в метро только и ждут молодые красавцы-мужчины, чтобы в театр пригласить! Расфуфырилась, сапоги новые купила, растрепала всем про этот театр!» – нещадно ругала себя помятая равнодушной толпой Инна.

Она почти бежала по улице, совершенно не соображая, куда ее несут ноги, лишь бы оказаться подальше от этого позорного места – входа на станцию метро, где она получила такой сокрушительный удар по самолюбию. Через некоторое время Инна все же кое-как взяла себя в руки и начала думать, как ей выйти из неприятного положения с наименьшими потерями.

«Так, на телефоне звук надо отключить на весь вечер, как будто я в театре. И домой идти никак нельзя, мама хотела у меня сегодня цветы удобрением полить и котлеты принести. Я ей говорила, что в театр иду и вернусь поздно, незачем ей знать о моем провале. Кстати, надо зайти в театральную кассу, посмотреть, какой спектакль сегодня в Пушкинском», – планировала Инна свои действия по сокрытию улик. Но на душе у нее было гадко, на улице зверски холодно, и вообще, она была сама себе исключительно противна.

Проболтавшись больше двух часов по всем доступным для посещения магазинам на Садовой, Инна почувствовала жуткий голод. Домой, к маминым котлеткам, ехать было еще рано, кофейни и всяческие «Чайные ложки» требовали наличия приличной суммы на карте, и она вдруг вспомнила: недалеко от «Апрашки» когда-то была отличная пышечная!

Инна устремилась туда, и действительно, на том самом старом насиженном (вернее, «наеденном») месте по-прежнему хлопала стеклянной дверью, впуская и выпуская посетителей, зажатая между современными магазинами крошечная забегаловка.

Замерзшая и уставшая Инна влетела в тесное помещение, забитое людьми в шубах и пуховиках, выстроившимися в очередь от самого входа, и с наслаждением вдохнула любимый с детства запах кофе и жареных пышек с сахарной пудрой.

Над прилавком красовался плакат, на котором крупно было выведено: «КОФЕ БОЧКОВОЙ СО СГУЩЕНКОЙ! КАК РАНЬШЕ!» Продавщицы за прилавком не было, видимо, пошла на кухню за свежими пышками. У Инны просто слюнки потекли, когда она представила, как сейчас возьмет стакан этого горяченного сладкого кофе и штук пять… нет, семь… или нет, все же пять хрустящих, румяных, только что из жаровни, обсыпанных белой пудрой замечательных пышек.

Ждать пришлось довольно долго, и, стоя в тесной толпе, Инна снова начала вспоминать сегодняшние обиды и разочарования. А тут еще ближайшие соседи в очереди, как назло, попались беспокойные: стоящий перед Инной пожилой дядька в толстенной бесформенной дубленке все время переминался с ноги на ногу, а женщина, вошедшая в «пышечную» сразу после Инны и прижатая к ней дверью, все время копалась в огромной сумке, как будто что-то искала или перекладывала.

Инна терпела-терпела, а потом резко повернулась к беспокойной тетке с намерением что-нибудь сказать, но та в этот момент быстро прикрыла расстегнутую сумку, и Инна промолчала, сдержалась. Только подумала с раздражением: «Дорогущее кольцо с темным камнем эта дама нацепить не забыла, а сумка у нее потертая, необъятная, как у „челночницы“. И перстень свой почему-то на мизинце носит, а ведь мешает, наверное».

Наконец, вынесли огромный поднос горячих пышек, и полная, разрумянившаяся на кухне продавщица от души натрясла на них целое сито сахарной пудры. Очередь оживилась, все полезли за кошельками, и уже через несколько минут Инна получила вожделенный стаканчик кофе и тарелку с пышками, которые, по ее просьбе, продавщица еще дополнительно присыпала пудрой.

Инна направилась со своей тарелкой к свободному столику, убедившись, что не окажется рядом с противным мужиком в стоящей колом, воняющей псиной дубленке. «Хорошо бы еще тетка с огромной сумкой пристроилась где-нибудь в стороне, хочется спокойно насладиться своими любимыми пышками», – мечтала она.

Удача! Краем глаза Инна, уже засунувшая в рот сразу половину жирной горячей пышки, увидела, что «раздражающий фактор» – женщина с сумкой – взяла свою добычу «на вынос». Она прямо у прилавка отправила пакет в недра своей необъятной кошелки и направилась к выходу.

Времени прошло уже достаточно, и Инна решила, что можно возвращаться домой, не рискуя встретить в метро припозднившихся на работе сотрудников. К тому же, станция «Гостиный двор» оказалась теперь для нее даже ближе, чем «Садовая», и Инна поплелась туда, снова теряя на морозе накопленное в пышечной тепло и улучшившееся настроение.

Дом встретил ее темнотой, безмолвием и могильным холодом, исходившим из ванной, в которой пару недель назад отключили отопление из-за аварии на первом этаже. Пустота в квартире, образовавшаяся после развода с мужем и его торжественного выезда с вещами по месту прописки, так радовавшая Инну первое время, сегодня действовала угнетающе.

Мужа нет. Кота нет – мама забрала, когда бывший муж начал возмущаться шерстью на стульях и гонять Барса, а тот в ответ стал гадить по углам. Еды нет – мама не приходила. Одна, никому не нужная, голодная (пышки не в счет), оскорбленная каким-то неизвестным Михаилом, совершенно деморализованная Инна стащила сапоги («Будь они прокляты!») и прямо в шубе забралась с ногами на диван.

«Надо кому-то позвонить, человеческий голос услышать, а то сейчас разревусь… Маме еще рано. Позвоню Женьке, мы же мирно расстались, как интеллигентные люди, договорились сохранить дружеские отношения»…

– Алло! Женя, привет, – быстро сказала Инна, набрав на домашнем телефоне знакомый номер бывшего мужа и, не дождавшись ответа, деловым тоном (который ей нелегко давался, так и тянуло разрыдаться), продолжала:

– У меня тут небольшая авария, вилка от настольной лампы развалилась. Я не могу найти отвертку, ты не забирал инструменты? В ящике под ванной все лежали.

Женя, похоже, был доволен, что она ему позвонила. Начал расспрашивать, от какой лампы вилка сломалась да почему она вдруг сломалась ни с того ни с сего, и сделал вывод:

– Вот все, что к тебе в руки попадает, обязательно ломается почему-то! Ну вот всегда одно и то же! Выдергиваешь, как обычно, за провод, вот и результат. Я вот если за что-то берусь…

На этом месте Инна повесила трубку. Вернее, швырнула на аппарат. Очень хорошо, что она ему позвонила. Накатившая на нее злость на этого мерзкого зануду вытеснила всю малодушную и разрушительную жалость к себе, несчастной обманутой одинокой овечке. Правильно она его поперла! Два года мучений! Она заслужила свою свободу!

Зазвонил телефон. Инна, которой уже стало жарко, скинула шубу и, схватив трубку, заорала:

– Верни отвертку, жмот несчастный! Это я ее покупала, когда в квартиру въезжала! Сам ты косорукий…

– Доченька, это я. Ты уже дома? – спокойно сказала мама.

– Мам, да, я уже дома! И в театре я не была, не сложилось! И не надо меня расспрашивать, отслеживать и опекать постоянно! – Инна не могла остановиться, хотя мама была совершенно ни при чем. – И кота верни, пожалуйста, а то дома пусто, вот даже Женьке позвонила, а зря.

– Тебе отвертка-то нужна? Давай завтра занесу, – как ни в чем не бывало ответила мама. Она хорошо знала своего ребенка и не реагировала лишний раз на бурную реакцию. – Коту у меня хорошо, он привык давно. Давай я тебе котенка сосватаю, хочешь?

– Мамочка, не надо пока, – ответила Инна. Злость отступила, прятаться и врать маме про театр больше было не нужно, и сразу стало легче. Собственно, что такого страшного с ней произошло? Свидание не состоялось с каким-то неизвестным мужиком, вот горе-то! Просто трагедия всей жизни!

– Мам, котлетки ты обещала, принеси, а? – совсем мирно попросила Инна. – Некогда едой заниматься, часто вечерами работать приходится.

– Конечно, завтра днем принесу, сегодня не смогла – не успела навертеть. Что еще купить? Хлеба, булки не надо? И цветы завтра полью у тебя удобрением, совсем ты их заморила.

– Нет, нет, из магазина ничего не тащи по морозу, это я сама могу. Спасибо! Спокойной ночи!

Так завершился для Инны этот день три недели назад.

В конце рабочего дня Вадим зашел за Инной, и они направились вместе к метро.

– А давай не по Садовой пойдем, а по каналу Грибоедова. – предложила Инна. – Немного дальше получится, но нам ведь поговорить надо. Мне там так нравится! Это необыкновенный канал, я всю жизнь в Ленинграде – Петербурге прожила и воображала, что уж центр-то я прекрасно знаю. А тут как-то решила весь канал Грибоедова пройти от начала до конца, и оказалось – он такие коленца выкидывает, совершенно неожиданные! Ну вот ты, к примеру, знаешь, где он начинается?

Инна с Вадимом шли по Вознесенскому проспекту, удаляясь от Садовой.

– Конечно, знаю, это место все знают: от Невы начинается, у церкви Спаса на Крови, – уверенно ответил Вадим. – Я тоже с семнадцати лет здесь в основном живу, хорошо город знаю.

– Вот и нет! – торжествовала Инна. – От Мойки он начинается. Там такая путаница рек и каналов у Конюшенной площади, что только с помощью карты и можно разобраться. Дальше он течет себе прямо-прямо, у ФИНЭКа немножко вправо берет, а потом раз! – и круто налево, к самой Сенной площади подбирается. Вот сейчас туда и придем. А дальше он ведет себя еще интереснее.

– Ладно, давай потом про канал, – остановил ее Вадим. – Вот я, например, от следователя и из доступных мне документов немного про Катю и ее сожителя узнал.

Так вот, Катя еще школьницей приехала со своей мамой в Ленинград; мать снимала комнату и где-то числилась то ли дворником, то ли уборщицей. На что жили – неизвестно, вроде Катины дед с бабушкой им с Севера что-то присылали, пока не померли.

Катя школу закончила хорошо, поступила в финансовый вуз, до сегодняшнего дня там в списках состоит. Еще на первом курсе пошла работать в районную налоговую инспекцию специалистом – должность не государственная, денег совсем мало платят. А там начальник инспекции ее приметил, влюбился и, так сказать, сделал «предложение».

Этот Сергей Владимирович, судя по отзывам его подчиненных, личность не особо приятная: помешан на дисциплине и субординации, молодых сотрудников не любит, «гнобит» их по-всякому, учебных отпусков не разрешает оформлять. А тут рассиропился…

Но Катя ни в какую не хотела бросать институт, и он не мог для нее исключение делать у всех на виду – пришлось ей переводиться к нам, наша Алла Игоревна добрая тетка, молодым навстречу всегда идет.

Примерно года полтора назад, по словам этого Сергея Владимировича, Катя переехала от мамы к нему, а потом ее мама заболела и умерла, ну, это твои сотрудницы тебе рассказывали, наверное.

– Ну да, про болезнь и смерть Катиной мамы мне говорили, – кивнула Инна, – а вот то, что начальник инспекции, где она до нас работала, и был ее женихом, я узнала только сегодня. Надо будет свою приятельницу расспросить, она давно работает и наверняка может рассказать про него что-нибудь интересное.

– Твоя знакомая в его инспекции работает, он ее начальник? – поинтересовался Вадим.

– Да нет, но это неважно, – ответила Инна. – Татьяна уже больше десяти лет в налоговой, хотя до этого была инженером в НИИ. Когда все научные институты в 1991 году разваливаться начали, она оттуда ушла в свободный поиск и через несколько лет случайно попала в районную налоговую инспекцию[1].

Она здесь работает почти с самого начала формирования и, так сказать, «становления» налоговой службы (в ее современном виде), очень многих знает. И вообще, здесь «ротация» начальников всех рангов идет постоянно, все перезнакомились в процессе. Я в ее отделе до этого работала.

– А когда ты с ней поговорить сможешь? – спросил Вадим. – Надо бы нам самим с расследованием подсуетиться, а то следователь какой-то вялый попался. Может, конечно, я ошибаюсь, но мне кажется, что если следствие надолго затянется, то ничем хорошим это для инспекции не кончится. Подбрасывать надо им какие-то данные, версии, ведь для полиции это рядовое дело – ну, подумаешь, убили и ограбили какую-то девицу.

– Да я прямо завтра могу к ней в инспекцию съездить, – с готовностью согласилась Инна. – Татьяна там начальник отдела недоимки, очень хорошо всю эту работу знает, я часто к ней за помощью обращаюсь. Вот только с утра с отчетами разберусь и у Аллы Игоревны отпрошусь. А после обеда вернусь и, если что-то узнаю, – все тебе расскажу.

– Договорились, – обрадовался Вадим. – Я, кстати, в деле о пропаже Кати, которое тянется уже четвертую неделю, тоже кое-что об этом ее женихе – Сергее Владимировиче – узнал.

Возраст сорок три года, женат не был, имеет двухкомнатную квартиру в Калининском районе, которую приобрел уже давно, лет десять назад. Он тогда еще был инспектором в городской администрации, наверное, родные помогли купить на этапе строительства, подешевле.

Он накануне того дня, когда Катю последний раз вы все видели на работе, уехал в Москву в командировку, на Коллегию. Со всей страны примерно раз в полгода начальников налоговых инспекций и их замов собирают, один или два дня совещаются – ну, ты лучше меня это знаешь.

В этот раз Коллегия завершилась в пятницу; Сергей еще до середины дня в воскресенье пробыл в Москве, а поздно вечером, по его словам, вернулся в Петербург.

Говорит, что с Катей во время командировки не созванивался – якобы телефон сломался. Когда приехал, увидел, конечно, что дома она не была несколько дней, но не удивился, так как решил: она обиделась, что он не звонит, и уехала к себе домой, в комнату, где прописана.

В понедельник вышел на работу, отдал телефон в ремонт (никто это, кстати, не проверял) и позвонил с городского телефона на ее мобильный, тот оказался выключен. Ну, он и решил: «Девушка обижается, вечером приеду за ней на машине к ее инспекции, мириться». Но не сложилось, вечером пришлось ему поехать в наше Управление на совещание по итогам Коллегии.

И только во вторник утром он, позвонив в ваш отдел, выяснил, что Катя с прошлой пятницы не появляется на работе и никому не звонит – ни сотрудникам, ни начальству. Тут он засуетился, поехал к ней на квартиру, а больше-то и искать было негде – никаких ее подруг он не знает, в институте бесполезно спрашивать, она там только на сессиях появляется.

Сергей пошел в полицию, написал заявление; собственно, на этом на тот момент все и остановилось – пропала девушка, ни в больницах, ни в моргах ее не обнаружилось. Он ей никто, родных у Кати в Питере нет, кто такую искать будет?

– Вот такие данные я извлек из дела о пропаже Кати, – завершил свой рассказ Вадим. – Конечно, вызывает подозрение поведение этого «жениха» – из Москвы якобы не нашел возможности позвонить своей любимой, ведь не из тайги же глухой, в конце концов! Так что постарайся разведать как можно больше про этого Сергея Владимировича, что-то он мне совсем не нравится.

Неестественно как-то все выглядит: дядька уже в солидном возрасте, не знаю, чем он такую молодую и красивую, по отзывам, девушку привлек и так странно и равнодушно себя ведет – «ну, ушла и ушла, отключен телефон, да и ладно».

– Да чем привлек, – махнула рукой Инна, – жить Кате негде было, денег мало, потом мать болела и умерла – Катя в долги влезла, вот и решила, наверное, перекантоваться в статусе сожительницы обеспеченного мужика, пока хотя бы институт не закончит. Не знаю, какие там чувства были, с девицами из моего отдела она ничем не делилась. Завтра постараюсь собрать сплетни, какие смогу.

– Да, – вспомнила Инна, – ты ведь хотел, чтобы я как можно подробнее рассказала тебе о событиях того дня, когда мы с Катей в последний раз виделась.

И она рассказала Вадиму все, что ей удалось вспомнить, естественно, опустив не относящееся к делу продолжение истории: несостоявшееся свидание с Михаилом, пышки, истерику в пустой квартире…

Вадим выслушал очень внимательно.

– Ты запиши сегодня дома все эти подробности, – попросил он, – пока ты все хорошо помнишь. А то ведь мозг такая штука – сегодня одно кажется, а через неделю другое. Вот, например, я заметил, что ты про этот злополучный носок по-разному говоришь – то зеленая морда, то голубая или синяя. Просто запиши, во что Катя была одета в этот день, сумку, косметику ее вспомни, прическу.

Они дошли до метро, и Инна распрощалась с Вадимом – он пошел пешком к себе на Загородный, сказал, что так получается быстрее и приятнее, чем на транспорте.

Следующим утром на работе Инна сразу занялась подготовкой визита в свою бывшую инспекцию, к Татьяне. Сначала выяснила, что та будет до обеда на месте, потом провела определенную работу по убеждению Аллы Игоревны в необходимости «командировки» для обмена опытом.

Начальница, конечно, догадывалась, что Инна там в основном займется «сбором информации», а вернее, сплетен о Кате и ее сожителе, и надеялась, что у нее это получится. Ведь руководству уже донесли верные бдительные люди, что «безопасник» Вадим накануне просидел у Инны весь обеденный перерыв, а после работы они куда-то вместе пошли. Вадим контактировал со следствием, значит, скорее всего, как-то участвует в расследовании.

Получив от начальницы «добро», Инна вприпрыжку (хотя неудобные красивые сапоги снова пришлось надеть, надо же похвастаться перед бывшими сотрудниками) понеслась на Невский, в самый-самый центр города – «центрее не бывает», как выразилась ее подруга, отговаривая Инну от перехода в ее нынешнюю инспекцию.

По Садовой до Невского Инне удалось подскочить на трамвае, на старой доброй «тройке», движение которой то закрывали, то открывали, а то вдруг запускали в каком-то непредсказуемом «тестовом» режиме. Дальше по Невскому проще было добираться пешком, и она включила свою, как выражалась ее мама, «вторую скорость» – быстрый широкий шаг. На «третью», то есть на бег трусцой, переходить себе не позволила, сдерживала нетерпение, хотя и очень хотелось.

Но на Аничковом мосту пошла помедленнее, чтобы в который раз полюбоваться невероятно натуралистичными и прекрасными скульптурами гениального Клодта. «Укрощение коня человеком» – так, кажется, в путеводителях по Петербургу называется эта великолепная четверка», – вспомнила Инна.

Она даже сняла перчатку, чтобы «поздороваться» – прикоснуться на ходу к гранитным пьедесталам и поискать глазами лицо «обидчика» скульптора – соблазнителя его жены.

«Ведь это же надо было такое придумать – увековечить своего врага в самом интимном месте жеребца», – усмехнулась про себя Инна. Вот они, мужчины девятнадцатого века! Отомстил интеллигентно, как человек творческий, не опускаясь до банального мордобоя или перестрелки с непредсказуемым исходом.

Дворец Белосельских-Белозерских сверкал свежей ярко-розовой краской, и Инна, несмотря на спешку, прошла от угла Невского и набережной Фонтанки до его роскошных входных дверей, тщательно отреставрированных и покрытых лаком. Как разительно изменился Петербург по сравнению с советским периодом и разрушительными девяностыми!

Инна перешла Невский и, поднапрягшись, открыла массивные и тоже добротные двери своей бывшей инспекции. «Все-таки „новодел“ здорово проигрывает в соревновании со старинными вещами», – подумала Инна. «Или руки у современных мастеров не из тех мест растут, или вкус художественный у заказчиков отсутствует – похоже, это ценное свойство у них начисто отшиб практичный двадцатый век».

Татьяна уже знала о происшествии у соседей – «сарафанное радио» сработало мгновенно, но она никак не предполагала, что ее младшая подруга Инна принимает в этом захватывающем боевике самое непосредственное участие.

– Привет, как дела? – обернулась она к Инне, когда та, запыхавшись, влетела в знакомый кабинет. – Тебе действительно что-то надо узнать по работе, или сразу к самому интересному перейдем? Кофе будешь?

– Буду, конечно! Тут без кофе никак! Ты в курсе, что у нас произошло? – с порога выпалила Инна, не собиралась терять время на всякие дипломатические расшаркивания.

Она скинула пальто, уселась сбоку от Татьяниного стола и принялась рассказывать в красках, как ее вчера чуть не убила огромная льдина, как она ползла под обстрелом по тротуару, как увидела знакомый носок, ну и про все дальнейшие события. При этом она непрерывно набивала рот конфетами – любила сладкое и, увлекшись чем-то, могла слопать всю коробку, если не отнимут. Татьяна не отнимала, только периодически подливала кофе из кофеварки.

Наконец, Инна перевела дыхание и вопросительно посмотрела на Татьяну – как впечатление?

– Ничего себе приключение! – оценила та.

И первым делом спросила:

– А Вадим этот, зам. начальника по безопасности, давно у вас работает? Ты с ним уже хорошо знакома?

И Инна вдруг поняла, что она действительно рассказывала о Вадиме так, как будто знает его уже сто лет и абсолютно доверяет. А ведь всего-то сутки знакомы! С другой стороны, чего здесь можно опасаться? Цели у них совпадают – надо раскрыть убийство, ей же нужен союзник. Да и понравился он ей, вот и все!

Татьяна легко прочитала ее мысли – на лице у Инны все вполне достоверно отражалось.

– Ты все-таки будь поосторожнее, – сказала она. – Не бросайся сразу, не осмотревшись, в расследование такого жуткого случая. Может, это совсем и не убийство, а может – страшное преступление, и где-нибудь рядом с тобой убийца ходит. Когда в девяносто первом году в нашем институте произошло убийство, я тоже рисковала по глупости и до сих пор не уверена, что все окончательно похоронено[2].

– Да, я помню. – махнула рукой Инна. – Ты мне кое-что об этом рассказывала. Но, зная тебя, уверена – окажись ты на моем месте, тоже не усидела бы «на попе ровно», когда рядом такое происходит. И я не успокоюсь, пока все не выясню! Так что давай лучше помогай, а не морали читай.

– Договорились. – засмеялась Татьяна. – Только чем я помочь-то могу?

– Мне нужно собрать сведения об этом Сергее Владимировиче, сожителе Кати, – перешла к делу Инна. – Да и о самой Кате тоже не мешало бы, но о ней вряд ли что-то в ее бывшей инспекции выяснить можно.

Она года два назад устроилась туда на работу, и почти сразу этот Сергей ей знаки внимания оказывать начал, а потом она вообще жить к нему переехала – ну, и какие бабы-сотрудницы такое простят? Ни с кем она там не подружилась, а когда в наш отдел пришла, у нее уже мама очень серьезно болела и потом умерла, Кате не до разговоров было.