Шевалье Де Морнак

17 «Залы и канцелярии сенешальства помещались в доме, располагавшемся отчасти на том месте, которое ныне занимает здание суда в Квебеке. Когда позднее на берегах реки Сен-Шарль был построен дворец интенданта, здания сенешальства были оставлены; а в 1681 году участок вместе с развалинами был пожалован королём реколлектам, которые со временем перенесли туда свой монастырь». Господин аббат Ферлан. ускорила шаг, хотя и не побежала, потому что я не из пугливых.

— Вполне верю, сандис! По тому, как вы ударили ирокеза в лицо, я сразу увидел, сударыня, что у вас весьма решительный нрав. Когда я увидела, что он вот-вот меня настигнет, — продолжала молодая женщина с улыбкой, — то побежала, свернув на улицу Форт, и... остальное вам известно. Если я не ошибаюсь, вы здесь приезжий и притом лишь недавно прибыли; позволите ли мне узнать имя моего храброго защитника?

— Робер дю Портай, шевалье де Морнак, к вашим услугам, сударыня.

— Ах, боже мой!

— Неужели моё имя так удивительно?

— Простите, сударь, но знаете ли вы, что, как мне кажется, мы с вами кузены?

— Кузены, сударыня! Да дарует мне небо нежданно столь очаровательную кузину, и я буду вечно ему благодарен! Поскольку они уже подошли к дому господина д’Отёя, звуки их голосов замерли за дверью, которую закрыли вслед за двумя посетителями.18

18 Чтобы подкрепить неопровержимым свидетельством эпизод, завершающий предыдущую главу, и показать пагубные последствия, которые опьяняющие напитки вызывали у дикарей, позволю себе процитировать отрывок из письма матери Воплощения к своему сыну. «Эти напитки, — говорила она, — губят всех этих бедных людей: мужчин, женщин, юношей и даже девушек; ибо каждый в хижине сам себе хозяин, когда дело касается еды и питья; у них тотчас кружится голова, и они становятся словно бешеные. Они бегают нагими со шпагами и другим оружием и обращают всех в бегство; днём и ночью они носятся по Квебеку, и никто не может их остановить. Отсюда

ГЛАВА IV. ПОРТРЕТЫ И ХАРАКТЕРЫ

Достаточно прислушаться к именам гостей, которых слуга объявляет по мере их прибытия, чтобы убедиться, что в тот вечер у господина Рюэтта д’Отёя собралось всё избранное общество Квебека. Но прежде я должен назвать хозяйку дома, госпожу д’Отёй, урождённую Клер-Франсуазу де Клеман. Это была женщина от тридцати шести до сорока лет, среднего роста и весьма благородной наружности. Она принимала гостей с той непринуждённостью и учтивостью, какие может дать только происхождение. Первыми среди приглашённых явились Луи-Теандр Шартье де Лотбиньер, генерал-лейтенант превотства Квебека, его жена Мари-Элизабет д’Амур и их старший сын, двадцатидвухлетний Рене-Луи Шартье, которому впоследствии предстояло стать королевским советником и лейтенантом по гражданским и уголовным делам. Затем появился господин Ле Вьё де Отвиль, генерал-лейтенант сенешальства, женившийся в 1654 году на Мари Ренарден де ла Бланшетьер, которой он теперь подавал руку. Следом явились господа Ле Гардёр де Тиль и Ле Гардёр де Репантиньи, главный приказчик Шарль Обер, сеньор де Ла Шене, господин Блез де Траколла, врач, которому суждено было умереть в следующем году, и многие другие, чьи имена я запамятовал: всего около двадцати человек благородного происхождения и воспитания, составлявших большую часть квебекской аристократии.

происходят убийства, изнасилования, чудовищные и неслыханные жестокости...» Ибо не следует забывать, что наш город насчитывал тогда всего восемьсот жителей, что переселение сюда до той поры шло весьма медленно и что прочим знатным и состоятельным людям, впоследствии занявшим заметное положение в колонии, по большей части предстояло прибыть лишь на следующий год вместе со славным полком Кариньян. Из всех дам, присутствовавших на этом собрании, самой юной, прекрасной и вызывавшей наибольшее восхищение была, несомненно, мадемуазель Жанна де Ришкур, та самая, которую Морнак спас от грубости ирокеза Медвежьего Когтя. Её восхитительный наряд был ей необыкновенно к лицу. Розовое шёлковое платье облегало её стройную, но пышную талию лифом с длинным острым мысом; широкая юбка, приподнятая спереди бантом из атласной ленты, спадала сзади поверх второй, более узкой юбки из зелёного муарового шёлка, отделанной тонкими кружевами. Поскольку рукава платья тогда носили очень короткими, рукава сорочки, оканчивавшиеся манжетами из валансьенских кружев, открывали обнажённое белое, упругое предплечье, вылепленное словно у прекрасной Магдалины в пустыне на картине Корреджо и завершавшееся самой аристократической рукой на свете. Когда ваш уже очарованный взгляд поднимался к вырезу корсажа, который новая мода предписывала носить открытым, он останавливался там, ослеплённый мягкостью очертаний и чистотой кожи сияющих плеч и верхней части груди, даже малая видимая доля которой заслуживала бы бессмертия под кистью Тициана. Некоторым моим читателям это описание покажется чересчур светским. Однако бог мне свидетель, что я ничего не могу с этим поделать и что остаюсь в строгих пределах исторической истины. Канадские дамы тех времён, наши достопочтенные праматери, красоту, молодость и героические добродетели которых я желаю воскресить в своих произведениях, весьма любили платья с открытым вырезом, поскольку известно, что монсеньор де Лаваль был вынужден особым предписанием запретить им являться в церковь с обнажёнными плечами и руками. Ах! Незачем поднимать такой крик, сударыни, ибо, несмотря на это, наши целомудренные бабушки стоили по меньшей мере не меньше тех из вас, кто, читая меня, презрительно кривит губы и чей подбородок тщетно пытается спрятаться за высоким воротником. До сих пор моё перо, вероятно, находило слова, слишком бессильные, чтобы дать представление о грациозной красоте мадемуазель Ришкур; но теперь, когда мой взгляд дошёл до её лица, я с ужасом спрашиваю себя, не следует ли отказаться от попытки его изобразить. Эх! Как писать красками, не имея красок? Вот где писатель чувствует себя ниже живописца. Если для обоих образцом служит идеал, которого им никогда не достичь, художник по крайней мере может придать своему полотну видимость жизни, тёплые тона, отчётливые черты, представляющие взору определённый образ его мысли, его замысла, его мечты. Между тем писатель… Лучше прочтите сто тысяч и один портрет героинь всех когда-либо написанных романов и назовите мне десять, три, хоть один, который даёт читателю ясное представление о женщине, какую автор хотел изобразить. Напротив, разве самый скромный набросок, сделанный самым незначительным рисовальщиком, не запечатлевает надолго в вашей памяти черты и общий облик портрета, на котором вы потрудились задержать взгляд лишь на несколько секунд? Раз прекрасные описательные фразы производят столь слабое впечатление, я воспользуюсь лишь самыми простыми словами, чтобы описать прелестное лицо, которое вот оно, передо мной, улыбается мне в ночной тишине и которое я с восторгом различаю в сияющем ореоле яркого света моей лампы. Тогда никто не соблазнится посмеяться над моими тщетными усилиями, и можно будет даже подумать, что, ревниво оберегая от всеобщих взглядов эту деву, созданную моей мыслью, я бережно сокрыл её божественные черты в своей душе, чтобы однажды вернуть их Богу, вечному дарителю прекрасных вдохновений. Густые чёрные волосы, искусно завитые, образовывали на лбу и висках прихотливые арабески, в которых, однако, угадывалось искусство, а затем низвергались каскадами и струились по её плечам. Обрамлённый этими пышными шелковистыми локонами овал её лица с кожей, достойной самой свежей белокурой красавицы, выступал, словно белая фигурка старинной камеи на тёмном фоне, так выгодно её оттеняющем. Под лбом, чуть более высоким, чем предписывает классическая скульптура, но белым и гладким, точно мрамор, и озарённым светом мысли, сверкали золотисто- карие глаза, искра которых вспыхивала между длинными шелковистыми ресницами, словно яркий солнечный луч, отражённый прозрачной водой родника, затенённого высоким тростником, мягко колеблемым ветром. Изгиб бровей едва намечался; казалось, это лёгкий след кисти феи-художницы. Нос чистого греческого профиля открывал взгляду тонкие ноздри, розовые, словно внутренняя эмаль прекрасных раковин южных морей. Что до рта, свежего, как цветок под утренней росой, и соблазнительного, словно мякоть персика, то, когда он приоткрывался в улыбке и являл блестящие маленькие ровные зубы, белее жемчужного ожерелья, обвивавшего ниже прекрасную шею девушки, можно было подумать, что видишь алые губы одного из тех херувимов, что улыбаются Деве Марии на картине Мурильо и уносят её к Богу в своём сияющем сонме. Если прибавить к подробностям её чарующих черт выражение высочайшего достоинства и величественную осанку королевы, какую придавал ей прекрасный стан, вы получите некоторое представление, словно сон, об изысканных телесных совершенствах мадемуазель Жанны де Ришкур. Что касается её нравственных качеств, дальнейшее повествование покажет, что душа её была достойна обитать в столь прекрасном теле. Ибо Создатель никогда не решился бы испортить столь богатую натуру, наделив её посредственным духом как в мыслях, так и в благородных поступках. Мадемуазель де Ришкур была сиротой, и история её была весьма краткой, по крайней мере та её часть, которую знали в здешних местах. Четырьмя годами раньше, когда Жанне было всего шестнадцать, она сошла с прибывшего из Франциикорабля в сопровождении старика мрачного и болезненного вида. Это был её отец. В течение нескольких месяцев после прибытия старик жил с дочерью в большом уединении, почти никого не принимая, за исключением господина Клода Петио де Корбьера, хирурга, который навещал его ежедневно. Из-за болтливости служанки вскоре стало известно, что господин де Ришкур страдает от тяжёлых ран. Были ли они недавними или тяготы долгого морского перехода вновь открыли их? Этого, однако, никто не знал. Как бы то ни было, через шесть месяцев после приезда в страну старик скончался на руках дочери, окружённый заботами господина де Курбьера. Перед смертью он попросил хирурга поместить Жанну в достойную квебекскую семью, избегая, однако, доверять её людям слишком высокого положения, которые своим рангом привлекли бы к ней внимание приезжих, чья знатность или должности немедленно вводили их в круг квебекской аристократии. Какую цель преследовал умирающий, поступая таким образом, мы, вероятно, узнаем позднее. Господин де Корбьер, будучи холостяком и не имея возможности принять мадемуазель де Ришкур у себя, поручил её заботам госпожи Гийо, урождённой д’Абанкур, вдовы господина Жана Жоллье, вторично вышедшей замуж в 1651 году за господина Годфруа Гийо, который незадолго до того умер и вновь оставил её свободной ко времени, когда начнётся описываемая нами драма (1664 год); ведь мы установили, что неутомимая вдова должна была в третий раз выйти замуж 6 ноября 1665 года за господина Мартена Прево. Господин де Корбьер хорошо знал госпожу Гийо, ибо в одном нотариальном акте отмечено, что хирург присутствовал при заключении брачного договора Франсуа Фортена и мадемуазель Мари Жоллье, дочери госпожи Гийо от первого брака.19 Мадемуазель де Ришкур уже получила превосходное образование в одном из лучших монастырей Франции. Однако она пожелала поступить в пансион при монастыре урсулинок. Смерть отца настолько удручила и обескуражила её, что поначалу она задумала принять там монашеский постриг. Но время, которое стирает всё, даже скорбь, и знакомство со строгостями и однообразием монастырской жизни вскоре открыли ей истинные склонности. Её влекло более блестящее существование. То немногое, что она успела увидеть в свете до отъезда из Франции, теперь напоминало ей, что она рождена наслаждаться его удовольствиями или по крайней мере участвовать в его волнениях. Поскольку она обладала пылкой душой, романтическим воображением и тем рыцарским духом, который унаследовала от графов де Ришкур, своих предков, чьи подвиги восходили ко временам, предшествовавшим крестовым походам, очевидно, что такой страстный характер требовал более широкого горизонта, чем монастырские стены.

19 Генеалогический словарь господина Танге, статья «Петио (Клод)». Кроме того, как девушка благородного и древнего рода, Жанна страстно любила наряды — склонность, ещё более несовместимую с монашеским обетом бедности. Прошу не упрекать её за это пристрастие: она выросла в роскоши, и отец, который, должно быть, владел во Франции большим состоянием, оставил дочери доходы, достаточные, чтобы она могла жить в Канаде согласно своему происхождению и прихотям. Поэтому каждый год она выписывала наряды из Франции.

Будучи молодой и прекрасной, разве не естественно было ей любить всё красивое?

Понятно, что при подобных склонностях мадемуазель де Ришкур не могла надолго остаться в монастыре урсулинок. Она вышла оттуда через год, когда ей должно было исполниться восемнадцать лет.

Между тем господин де Корбьер возвратился во Францию, а Жанна, не имевшая возможности последовать за ним по причинам, которые мы вскоре узнаем, оказалась почти одна, без советчика.

Ибо к нежности, которую госпожа Гийо, в доме которой жила Жанна, питала к своей приёмной дочери, примешивалось чувство деликатного почтения к этой девушке, стоявшей выше её по положению, тем более что мадемуазель де Ришкур по-королевски оплачивала доброй женщине и пансион, и её внимательные заботы.

Таким образом, предоставленная почти самой себе, Жанна с готовностью принимала приглашения, которые её красота, молодость и богатство немедленно доставили ей от лучших семей Квебека. За несколько месяцев именно она стала задавать тон маленькому столичному обществу. Все охотно подчинились власти прекрасного дитяти, словно рождённого царить над умами и сердцами. И всё же она не забывала советов, которые её бедный отец дал ей на смертном одре: жить как можно уединённее и избегать встреч со знатными людьми, приезжающими из Франции. Но беззаботность юности и страстное желание Жанны блистать вскоре заставили её если не презреть, то во всяком случае пренебречь мудрыми советами господина де Ришкура. Увы! Очень скоро ей предстояло пожалеть о своей неосторожности. Не прошло и года с тех пор, как она сделалась украшением квебекского общества, когда некий господин де Виларм принялся за ней ухаживать. Этот человек прибыл из Франции и выдавал себя за путешественника, желающего изучить нравы местных племён и природу Канады. Мадемуазель де Ришкур не обращала большого внимания на усердные ухаживания новоприбывшего и относилась к нему тем равнодушнее, что ему было сорок лет и он был сверх всякой меры некрасив. Пяти росчерков пера будет достаточно, чтобы его изобразить. Пьер де Виларм был невысок, толст, с красным лицом, рыжей бородой и рыжими волосами; рот у него был с толстыми губами, а нос курносый. Его грязно-серые глаза ужасно косили под низким морщинистым лбом. Ничего искреннего или открытого не было в этом безобразном лице, выдававшем, напротив, только коварство и злобу. Как видите, это был совсем не тот человек, который мог произвести благоприятное впечатление на прекрасную Жанну де Ришкур. Пока он умел держаться сдержанно и не говорил ей прямо о любви, добросердечная Жанна терпела настойчивые посещения господина де Виларма. Но однажды, когда она находилась одна в своей комнате в доме госпожи Гийо, он осмелился попросить руки девушки, и та уже не смогла сдержаться и попросила его обратить свои притязания в другую сторону. Поскольку господин де Виларм продолжал чрезмерно настаивать, она сказала, что он ей надоел и что, обладай он хоть небольшим умом, то давно должен был бы заметить, что она никогда не согласится стать его женой. Жанна полагала, что смутила своего некрасивого поклонника. Напротив, тот, до той поры принимавший улыбчивый и покорный вид, вдруг схватил её за запястье и резко придвинулся к ней. Затем он пять минут говорил ей что-то вполголоса, стискивая хрупкое девичье запястье так, словно хотел его раздробить, и ушёл, не дожидаясь ответа. В это время вошла госпожа Гийо и нашла мадемуазель де Ришкур вне себя, с лицом, залитым слезами. Стало быть, слова этого человека были поистине ужасны! С того дня господин де Виларм больше не появлялся в доме госпожи Гийо, но Жанна не могла выйти на улицу, чтобы не встретить этого отвратительного человека. Стоило её куда-нибудь пригласить, как она непременно обнаруживала его там. Хотя он уже почти не приближался к мадемуазель де Ришкур, он следил за ней столь властным взглядом, что она едва осмеливалась принимать даже самые простые знаки внимания от немногих молодых дворян колонии, которые, разумеется, стремились окружить её. Более того, едва господин де Виларм появлялся в обществе, где находилась Жанна, она менялась в лице и держалась так встревоженно, так скованно, что вскоре это заметили. Целый год продолжалась эта странная игра, в течение которого мадемуазель де Ришкур отказала двум весьма выгодным женихам, а повсюду шептались о необычных отношениях, какие могли существовать между господином де Вилармом и мадемуазель де Ришкур, когда она появилась у господина Рюэтта д’Отёя в сопровождении шевалье Рауля де Морнака. Это было вечером 18 сентября 1664 года. Едва шевалье оправился от изумления, в которое повергло его внезапное заявление мадемуазель де Ришкур об их родстве, и собрался войти в зал, где находились гости, как Жанна наклонилась к Морнаку и быстро прошептала ему на ухо:

— Я дочь покойного графа Жана Ришкура. Постарайтесь, кузен, хоть ненадолго остаться со мной наедине в течение вечера. Мне непременно нужно с вами поговорить. От этого зависит моё счастье, а быть может, и сама жизнь. Мне угрожает большая опасность, и я рассчитываю, что вы, кого ангел-хранитель нашего рода, несомненно, послал мне на помощь, убережёте меня от неё. Когда они подошли к двери зала, мадемуазель де Ришкур отпустила руку Морнака и вошла, а он последовал за ней, думая про себя: — Сандедью! Похоже, в этой стране у меня не будет недостатка в приключениях. Верный своему посту, господин де Виларм уже находился в доме господина д’Отёя. Мадемуазель де Ришкур приблизилась к хозяйке и, весьма приветливо поклонившись, сказала:

— Позвольте, сударыня, представить вам моего кузена, господина дю Портай, шевалье де Морнака, прибывшего из Франции лишь сегодня. Произнося слова «моего кузена», мадемуазель де Ришкур бросила вызывающий взгляд на Пьера де Виларма, который побледнел и закусил губы. Казалось, он знал шевалье и был далеко не в восторге от этой неожиданной встречи.

— Я в восторге от того, что вы у меня в гостях, господин шевалье, — отвечала госпожа д’Отёй с самой любезной улыбкой, поскольку у неё была дочь, мадемуазель Шарлотта-Анна, приближавшаяся к брачному возрасту. — Муж сегодня очень лестно отзывался о вас. Разве вы не встречались в замке?

— Да, сударыня, — отозвался Морнак, — и даже едва не сломали себе шеи вместе.

— Но знаете ли вы, что были на волосок от смерти?

— Решительно сегодня день приключений, — сказала мадемуазель де Ришкур, которую госпожа д’Отёй только что усадила рядом с собой.

— Не хотите ли вы сказать, дорогая, что и у вас было своё приключение? — спросила жена генерального прокурора.

— Ещё бы! Лучше расспросите господина де Морнака. Хотя нет, его скромность не позволит ему рассказать о происшествии с теми подробностями, которые делают ему наибольшую честь. Поэтому я сама вам всё поведаю. Гости окружили блистательную молодую девушку. Пока она очаровательно и весело рассказывала об опасности, которой только что подверглась, Морнак оглядывался направо и налево, стараясь придать себе непринуждённый вид, когда его взгляд упал на господина де Виларма. Тот, уже целую минуту смотревший на него, сдвинув густые рыжие брови, тотчас опустил глаза.

— Мордью! — подумал Морнак. — Виларм здесь! Ах! Негодяй, берегись! Мы ещё встретимся в другом месте, и скоро!

— Если ты вздумаешь вмешиваться в мои дела, — говорил себе в ту же минуту Пьер де Виларм, — я найду способ, несмотря на всю твою гасконскую удаль, заставить тебя уступить мне дорогу. Поскольку рассказ мадемуазель де Ришкур привлёк к Морнаку всеобщее внимание, шевалье принялись осыпать вопросами о Франции и дворе молодого короля. Морнак говорил с большой лёгкостью. А поскольку он сам прекрасно знал об этом, то охотно воспользовался предоставленной возможностью произнести красивые речи и немного покрасоваться. Мужчинам он рассказывал о суперинтенданте Фуке, который, будучи арестован три года назад, должен был наконец осенью этого 1664 года предстать перед окончательным судом за растрату казённых денег. Он поведал, сколь сильно король был разгневан на этого несчастного управляющего, чьи любезность, большой ум и щедрость пленили столь многих, в том числе философа Сент-Эвремона, Гурвиля, Пелиссона, госпожу де Севинье, мадемуазель де Скюдери и баснописца Лафонтена, — всех тех, чья мужественная дружба должна была спасти ему жизнь. Дамам, больше желавшим услышать о делах и развлечениях двора, Морнак с удовольствием и подробностями рассказывал о празднествах, устроенных королём ради своей молодой возлюбленной, мадемуазель де Лавальер. Упомянув карусель 1662 года, он довольно обстоятельно описал большой праздник в Версале. Он состоялся в самом начале того же лета. Он перечислил присутствовавший там блистательный двор из шестисот человек, содержавшихся вместе со своей свитой за счёт короля, великолепие нарядов монарха и придворных, скачки, турниры, кавалькаду, за которой следовала позолоченная колесница высотой восемнадцать футов, шириной пятнадцать и длиной двадцать четыре фута, изображавшая колесницу солнца; затем иллюминацию, при которой эти игры продолжались с наступлением ночи, ибо праздник длился семь дней; и пир, на котором прислуживали двести человек, представлявших времена года, фавнов, лесных духов, дриад, пастухов, виноградарей и жнецов; наконец, театральные представления, где Мольер показал комедию «Принцесса Элиды», фарс «Брак поневоле» и особенно три первых акта «Тартюфа», шедевра, который король пожелал услышать прежде, чем он был закончен. Гасконец позаботился упомянуть, что присутствовал при этих королевских увеселениях и принимал в них участие. Он даже нашёл способ скромно признаться, что показал себя там с весьма выгодной стороны. Но он забыл добавить, что почти разорился там на расходы по нарядам для одной баронессы, впрочем весьма прекрасной, которая находилась тогда в Париже и должна была наблюдать издали за этими играми, куда приглашение считалось величайшей милостью; сверх того, означенная баронесса похитила у него три тысячи экю и уехала с ними, даже не попрощавшись. Это и побудило нашего молодого дворянина приехать поправить состояние в американскую страну. Едва он закончил, как его снова стали расспрашивать, настолько эти подробности очаровали общество, ослеплённое миражом далёкого великолепия, когда слуга явился сообщить, что молодой господин Жоллье просит позволения на минуту увидеть мадемуазель де Ришкур.

— Да впустите же господина Жоллье, — сказала госпожа д’Отёй. Мадемуазель де Ришкур поблагодарила её взглядом. Мгновение спустя появился высокий восемнадцатилетний юноша с открытым, умным и благородным лицом, но несколько робкими и неловкими манерами, как у всякого школяра: Луи Жоллье только что окончил обучение в иезуитском коллеже. Бедный молодой человек, совсем смущённый множеством устремлённых на него взглядов, краснея, подошёл к хозяйке и тем не менее изысканно поклонился ей, ибо всё же в его жилах текла дворянская кровь, и по линии деда с материнской стороны в нём продолжал жить род д’Абанкур. Он повернулся к Жанне де Ришкур, покраснев ещё сильнее. — Моя мать, — сказал он, — очень беспокоилась за вас, мадемуазель, узнав об опасности, которой вы только что подверглись. И я вместе с нею очень сожалел о том, что вы отвергли моё предложение сопровождать вас.

— Я весьма тронута вашей заботой, — отвечала девушка, — но раз этой опасности больше нет, вам следует успокоиться, а мне остаётся лишь радоваться обстоятельству, благодаря которому я раньше смогла узнать одного из членов моей семьи, господина де Морнака; позвольте, кузен, представить вам господина Жоллье, старшего сына моей доброй приёмной матери. Этой деликатной любезностью мадемуазель де Ришкур вывела молодого человека из затруднения, и он, перестав так смущаться под всеми этими женскими взглядами, принялся непринуждённо беседовать с Морнаком. Через несколько минут они уже говорили и смеялись, словно старые друзья, ибо их прямые и отзывчивые натуры сразу поняли друг друга. Госпожа д’Отёй на минуту вышла отдать распоряжения. Морнак, поджидавший удобного случая, сел рядом с мадемуазель де Ришкур. Молодой Жоллье, оставшись один, приблизился к господину де Виларму, который, прислонившись спиной к стене возле диванчика, где сидела Жанна, казалось, погрузился в глубокую задумчивость. Пока Жан Жоллье завязывал разговор с господином де Вилармом, мадемуазель де Ришкур быстро и тихо говорила Морнаку: